Жанр: Философия
Сочинения
...достойно, более свято, в более высоком настроении, чем в настоящее время, и,
может быть, никогда, несмотря на все ужасы войны, душе нашей, всему народному
нашему существу, не были ближе слова:
Слава в вышних Богу и на земли мир, в
человецех благоволение
.
Между Божьим миром и миром человеческим есть настоящий антиномизм. Мы говорим:
мир, когда мы торгуем, посягаем, обманываем, когда одни задыхаются от работы на
других, когда цивилизованные нации медленно сживают со свету стариннейшие дикие
племена, ког340
да все в человечестве разделено на партии, группы, мнения, классы, организации,
кружки и все враждуют против всех, борясь самым грубым и бесцеремонным образом
за
места под солнцем
, за власть, за преобладание, за сытость, за высокие идеи.
И над всеми борющимися, над победителями и побежденными, ходит смерть и косит
ровными, неумолимыми и непрерывными рядами человеческую жатву. И это называют
миром!
Мир же Божий есть категория внутренняя и абсолютная. Он идет своими путями,
иногда совпадая с миром человеческим, иногда расходясь с ним до величайшего
контраста и отрицания. Мир Божий может расцветать в величайших потрясениях и
катастрофах и вянуть, блекнуть, падать во времена человечески-мирные и
благорастворенные
. Как кровавы, как неспокойны были столетия, когда христиан
предавали всяким мучительствам! И станет ли кто-нибудь отрицать, что именно в
эти столетия цветы Божьего мира с особою силою расцветали на земле, — с такой
силой, что римские катакомбы до сих пор хранят в своем мраке их чудесное,
исключительное благоухание? Сковорода всю жизнь, остервеняясь, странствовал,
гонимый душевными бурями, по лесам и полям, и в этих видимых бросаниях с одного
места на другое невидимо рос и укреплялся в нем мир душевный, мир Божий.
Но этот безусловный мир расходится не только со спокойными формами жизни. В себе
самом он несет победу над смертью и, отменяя ее, вырывая внутреннее жало ее,
порождает совсем особое отношение к смерти. Страшна становится смерть духовная,
которая особенно процветает в
мирные времена
, и совсем не страшна смерть
физическая, которой так много в военные и бурные времена. И вот то, что является
миром
по доксе * человеческой, онтологически становится гибелью, смертью,
враждой; то же, что люди малодушно признают за ужасы й потрясения, с религиозной
точки зрения превращается в небесную тишину и лазурь.
О, конечно, не все войны и потрясения служат делу Божьего мира! Много, слишком
много войн были сгущениями ненужной вражды и манифестациями непросветленных,
стихийных сил. Но ведь мы говорим не о войнах вообще. Мы говорим о теперешнем
Рождестве, о том, которое со вчерашнего вечера осенило Восток. Эта война имеет
величайший духовный смысл, и ее целительную силу мы испытали в полной мере. Уже
первые дни ее при341
несли чудесное, немыслимое в мирные времена — освобождение от водки. И вот
завоевания настоящего мира: во все другие Рождества стоял пьяный гул, и сколько
отвратительных сцен разыгрывалось на всем пространстве нашей родной земли!
Теперь же война целительным подъемом чувства снесла и этот безобразный гул, и
тяжелые сцены. Война вызвала в нас торжественное примирение с братом — с
обиженной некогда Польшей. И это Рождество мы встречаем, облегченные сброшенною
тяжестью, с настоящею победою над духом вражды и обиды.
Наша народная совесть уже давно не была так чиста, как в настоящую войну. Мы не
боремся за себя, за свое материальное бытие. Мы ничего не искали в этой войне.
Мы вовлечены в нее Божьим Промыслом, и для нас эта война прежде всего жертвенный
подвиг, вольно и безропотно принятый на себя всем народом. Там, в окопах,
творится настоящее таинство нашей истории и свершаются величайшие напряжения
нашей народной воли. Или в мирные времена мы никуда не годимся и не смеем
говорить ни о каком
мире на земле
, или сейчас, в священной борьбе, мы свершаем
величайшее завоевание Божьего мира и жертвенной кровью многострадального нашего
воинства мы обретаем небывалое, не пережитое еще нами
благоволение в
человецех
.
Антиномия Божьего и человеческого мира никогда, кажется, не воплощалась в
истории с такой остротой и в таких масштабах. Но ведь рождественское благовестие
пастухам говорит о мире Божьем, а не человеческом и о благоволении внутреннем, а
не внешнем. Поэтому мы можем с радостью думать, что в прошлые
мирные
времена
мы были бесконечно дальше от этого благовестия, чем в настоящие времена смятения
и борьбы народов, и что вот, наконец, наступило Рождество, когда мы
приблизились, как никогда, к настоящему, внутреннему Божьему миру. И пусть
малодушные сомневаются и удивляются, мы же, чувствуя себя в живой цепи народного
чувства и священного народного дела, посреди всех испытаний и ужасов, с
удвоенной верой скажем:
Слава в вышних Богу и на земли мир, в человецех благоволение
.
ОБЩЕЕ ДЕЛО
Сейчас у нас настает трудное время. В начале войны по всей России прокатилась
волна мощного возбуждения. Даже слабые и сомневающиеся, высоко приподнятые
небывалым приливом народного самосознания, кричали сильные слова и готовы были
пророчествовать
. Теперь волна схлынула, и вот те, кто не жили своею силою и
своею верою, прямо с гребня хлюпнулись, в ямы и, потеряв
начало движения
,
стали роптать, сомневаться, с жадностью подхватывать вздорные слухи и всеми
правдами и неправдами
разводить
тягостный, душный, предательский пессимизм.
Мы не думаем, чтобы волна высокого одушевления и подъема, которая для всех
захваченных ею дала совсем особое и новое чувство России, схлынула в какое-то
небытие. Волна схлынула туда, откуда пришла, т. е. в не-исследимое море
народного чувства и народного глубинного бытия. Это море как было, так и
осталось бездонным, неисчерпаемым, таинственным, беспредельно могучим.
Одушевление по какому-то высшему биологическому закону направилось в те органы
народного организма, в коих сосредоточилось все будущее России, т. е. в воинство
наше, в руках которого чудесным сплетением судьбы очутились наша национальная
жизнь и наша национальная смерть. Произошел несомненный отлив энтузиазма, и
только тайным передвижением всех энергий народной воли можно объяснить
нечеловеческое напряжение, нечеловеческую выносливость и нечеловеческое мужество
наших серых богатырей *.
Наша народная воля — там, на полях сражения; это очевидно и несомненно: она
гигантскими буквами пишет в истории героический и трагический эпос, перед
которым давние были Гомера кажутся почти детской игрой и забавой. И это отрадное
и мудрое сосредоточение всех энергий народа в том пункте, где они в данный
момент более всего нужны, — своим фатальным и тяжелым коррелятом имеет оскудение
энтузиазма в тылу, падение духа и уверенности в тех, кто остался у своих очагов,
в спокойных условиях мирной жизни.
343
Свершается поистине нечто странное и парадоксальное. В то время как материально
Россия питает и всячески поддерживает армию, принимает раненых, делает
бесконечные сборы на нужды войны, устраивает семьи ушедших, посылает все новые и
новые поезда снарядов и резервов, — в это время духовно Россия сама питается
армией, поддерживается ее непоколебимою верою, ее сосредоточенным спокойствием
или, говоря проще, ее героизмом: по крайней мере, это относится к образованным,
читающим и рассуждающим, интеллигентным и полуинтеллигентным классам.
Выходит, таким образом, что на плечи армии возлагаются вместо одной две
тяжелейшие задачи: она должна бороться и нас ободрять. Она должна жертвенной
гибелью многих тысяч своих славных сынов спасать нас и детей наших от ужасов
германского завоевания и в тоже время пылать не только воинским, специфически
боевым одушевлением, относящимся, так сказать, к стратегической обстановке
войны, но еще быть духовной опорой российского
существования
и обывательства,
скалой, сокрушающей утомительную непрерывную
зыбь и рябь
с тылу идущего
скептицизма.
Вряд ли кто-нибудь станет настаивать, что такое положение нормально. Конечно,
двойная страда украшает двойной славой нашу армию. Кроме героизма военного, она
стяжает нетленные венцы героизма духовного. Но это вряд ли делает честь
оставшимся, вряд ли украшает страну, как бы выславшую из себя все героическое и
духовно через это
обнищавшую
. Больше того: такое положение таит в себе
величайшую опасность и ставит под риск все достигнутое, все высшие цели войны.
Раненые солдаты и офицеры в один голос говорят, что при всех испытаниях и
лишениях, которым они подвергаются, больше всего их поддерживает то, что за
собой они чувствуют свой народ. Малейший знак внимания, коробка папирос или
теплые рукавицы, пришедшие от
сво344
их
, переживаются ими как великая радость только потому, что они особенно жадны
к каждой невидимой, эфирной ниточке, которая тянется к ним из далекой родины. В
этих
ниточках
у них есть страстная и совершенно духовная потребность.
Участники японской войны отмечают, что настоящая война радикально отлична от той
войны прежде всего тем, что тогда за ними расстилалась чудовищная пустота, почти
полный отрыв от
эфирного тела
России, теперь же воюет Россия, а не полки и
дивизии, и каждый солдат себя чувствует частичкой гигантского общего дела, не
отвлеченно-военного дела, но и дела всероссийского и даже всечеловеческого. И не
в расстояниях тут дело — не в том, что теперь война ведется близко, под боком.
Сибирские полки, принимавшие участие в сарыкамышской победе *, едва ли не дальше
брошены от места своих стоянок, чем когда они сражались в Манчжурии.
Ниточки
важны не как пути сообщения в буквальном смысле слова, не как то, что
физически сокращает пространство, а как средство общения, как то, что духовно
единит с невидимой, оставленной позади родиной.
Говоря об опасности, я вовсе не хочу сказать, что нитей, бегущих от оставшихся к
ушедшим на бранную страду, мало. К счастью, их очень много. Армия и Россия —
единое тело и единый организм. Но эти нити, связующие и объединяющие, относятся
к определенным порядкам. В отношении к армии у нас много самых лучших чувств:
жалости, сочувствия, опасений, боязни, восторга — все переживания, в которых мы
являемся исключительно воспринимающей стороной. Они дают, а мы принимаем. Они
действуют, а мы следим за ними взволнованным чувством. Мы всячески стараемся
обставить их материально, но все, что мы делаем для них, сводится лишь к
улучшению тех условий и той обстановки, в которых они действуют, а отнюдь не к
самому действию их, в котором никакого участия мы не принимаем. Они побеждают —
мы восторгаемся; они терпят частичные неудачи — мы падаем духом. Но само
действие есть всецелое дело их, и тут они помощи от нас никакой не имеют.
Между тем мы могли бы быть настоящими участниками их подвига, и не вступая в
ряды их. Ведь кроме активности внешней, есть активность внутренняя. Она не видна
для глаза, но она столь же действительна, как и активность внешняя. Мы должны
внутренно войти в дело их и, кроме нитей сочувствия и страдания, протянуть массу
эфирных нитей, по которым вливались бы в них наша решимость, наше бесповоротное
решение, либо сделать все дело до конца, либо совсем перестать существовать. Мне
кажется, что в глубинах своих народ так и относится к этой войне. Я слышал, как
один старик говорил:
Войско побьют, мы сами встанем, а тому, что немец задумал,
быть не допустим
. Армия должна чувствовать, что за ее спиною сосредоточены
беспредельные количества потенциальной энергии, каждую минуту готовой перейти в
кинетическое
состояние. Тогда она будет чувствовать себя не единственным
действующим лицом, а лишь первыми рядами, за которыми в нужную минуту может
встать весь народ.
Это относится не к цифре резервов, которые мы можем выставить, а к качеству
самого дела. Армия должна чувствовать за собой не только миллионы возможных
воинов, не только огромное, подавляющее число их, но и внутреннюю
беспредельность народного решения, его авторитетное единодушие и целостность.
В платоновском
Пиршестве
Алкивиад рассказывает, что в одной битве, когда греки
были разбиты и им пришлось спешно отступать, Сократ выказал необыкновенное
присутствие духа. В то время как товарищи его бежали и в растерянности были
настигаемы и поражаемы врагами, Сократ медленно и спокойно шел, но с таким
грозным видом и с такой решимостью дорого продать свою жизнь, что никто из
преследующих не осмеливался к нему приблизиться, а свои, смотря на него,
оправлялись от страха и вновь становились грозными для врагов. Вот великолепный
пример того, что может сделать одна внутренняя решимость! Сократ не размахивал
мечом, не бросался сам на преследующих, но зато потенциал неожиданных
воинственных действий в нем был столь велик и столь красноречив, что его
молчаливое спокойствие и сосредоточенная воля без всяких внешних движений с его
стороны заставляли даже разгоряченных врагов избегать приближения к нему.
Говорят, что Вильгельм цинично сказал, что нервы у немцев крепче и лучше, чем у
русских, и потому победят немцы. Нельзя отрицать, что немцы весь XIX век с
великим усердием изучали
нервы
, и по этой части они — великие знатоки. Но за
нервами они проглядели душу. Внутренняя решимость есть дело души, а когда душа
народа бесповоротно и твердо решит быть готовой каждую минуту перевести в
актуальное состояние бесконечные запасы своих скрытых энергий, тогда, конечно,
никакие немецкие нервы не выдержат, ибо поистине невыносимо зрелище 170миллионного
народа, который с сократическим спокойствием и упорством решил
двигаться туда, куда велит двигаться история, и делать дело, возложенное на него
Провидением.
Мы должны понять наконец, что в величайших событиях нашего времени никто не
должен, не смеет считать себя частным человеком. Больше чем когда-нибудь
становятся действительными слова Евангелия:
Кто не за нас, тот против нас; кто
не собирает, тот расточает
*. Мы ответственны не только за наши поступки и за
наши слова, но и за наши настроения. Жадно схватывать непроверенные слухи,
раздувать заминки и неудачи, преуменьшать флегмой или сомнением огромные успехи,
вообще суетиться, сплетничать, наговаривать вокруг мировых событий — это значит
вовсе не оставаться в стороне (
я-то тут ни при чем
,
что слышал, то и
передаю
,
да ведь я не сомневаюсь в успехе
), а самым реальным образом
участвовать в событиях, но только не в положительном, а в отрицательном смысле,
т. е. помогая силам враждебным и предавая дело свое. Мы без конца восторгаемся и
гордимся светлым героизмом нашего воинства и все же думаем, что сталь духа,
несокрушимая энергия веры в свое историческое призвание и в правоту и провидений
а льность своего дела должны коваться не на полях сражения (или по крайней мере
не только на них), а в том глубинном сердце всего нашего народного существа, к
которому живым образом относится сердце каждого из нас. Иначе нам грозит двойная
опасность: внешняя и внутренняя.
Внешняя — потому что, не будучи сами активны и
решительны
, мы изолируем
духовно армию и тем ослабляем ее в борьбе, из которой она может выйти
победительницей лишь после величайших испытаний; внутренняя — потому что после
войны нам предстоит и свое собственное сложное устроение и ответственное участие
в мировом строительстве. Если мы будем сейчас идти на буксире у военных событий,
потеряв всякое участие в них, влекомые их фатальным нагромождением, если мы
будем созерцателями, а не созидателями первых звеньев в огромной цепи свершений,
которую открывает теперешняя война, то, конечно, мы будем откинуты властным
потоком грядущих событий, как
рабы ничего не стоящие
, и слава великих дел
пройдет мимо нас.
НЕНУЖНЫЕ РЫДАНИЯ
Еще не кончилась великая галицийская битва, еще под Люблином шел ужасающий бой,
когда некоторые части русского общества вдруг забеспокоились о судьбах
германской культуры. На страницах
Русских Ведомостей
началась робкая защита
немецких
культурных ценностей
от каких-то неясно сформулированных опасностей,
а затем благородное печалование, как занятие легкое и не требующее
предварительной подготовки, стало излюбленным лозунгом многих бесед, обсуждений,
статеек и фельетончиков. Кого мы только не видели в наставительной роли
менторов, разъяренно и запретительно встречавших каждую попытку критически
разобраться в потрясающем выступлении германизма! Те, кому Лютер
Гекубой
был
*, а сочинения Канта знакомы были по методу
гусиных лапок
(
мой дядя видал,
как их барин едал
), от критики и анализа волновались и — увы! — ругались больше
всего.
Печальники германской культуры, во всеуслышание творившие над нею плач и
рыдания, старались задрапироваться в самые благородные и почти что нечеловечески
возвышенные чувства. Если бы не лексикон бранных слов, сыпавшийся с
их возвышенных позиций на головы тех, кто осмеливался думать так, как требовала
логика и факты, я бы готов был просто умиляться этой чисто российской картине
маниловского добродушия и маниловских всеобщих, универсальных объятий.
Но ведь все-таки жизнь трезва и серьезна, и хотя Маниловым не до логики, все же
нужно разгонять их даже самые возвышенные туманы, ибо обыкновенное свойство
таких туманов — скрывать и прятать от бедных жителей земли солнечные вершины
подлинных горных громад.
В стенаниях над германской культурой при всем желании нельзя отыскать ni rime ni
raison **: —
рифмы
потому, что во всей обстановке русской жизни и в характере
нашего воинства нет и следа каких-нибудь сокрушительных тенденций,
смысла
—
потому, что подлинная культура неуничтожимо и сама в себе таит силу бессмертия и
торжества над потоком событий и даже самых катастрофических столкновений.
Конечно, при столкновении народов неизбежно кое-что гибнет и разрушается. Но
если бы российские плакальщики слезы свои лили вообще обо всей культуре, а не в
частности лишь о немецкой, то они должны были первые
заплачки
свои начинать с
действительных немецких зверств над лувенской библиотекой и над Реймским
собором, а не с возможных и лишь чаемых ими
русских
посягательств на немецкую
культуру. И даже первые и самые обильные ручьи слез они должны были бы пускать о
совершенно бесспорном и беспримерном внутреннем падении немецкого народа, о
внутреннем его одичании, а не о тех внешних разрушениях, к которым одичание это
привело.
Nenia российских hoch-почитателей * немецкой культуры объясняются лишь
установившимися навыками априорно, наперед презирать всякое русское дело, щедрым
авансом обливать подозрительным недоверием всякое русское начинание. Ибо в типе
людей, о которых я говорю, как у Януса, два лика. К Западу они повернуты
Маниловыми, к России — бесцеремонными Собакевичами. Логически же ### * * их
никак оправдан быть не может.
Прежде всего все известия с театра военных действий дружно говорят нам о том,
что русское воинство с поразительной бережностью относится к памятникам и
монументам, которые им встречаются. Где было возможно, в исторических замках
польских была расставлена стража для охраны их от местных грабителей, а не от
проходящих русских войск. Даже костелы, с которых производился пулеметный
обстрел, большей частью щадились русской артиллерией. Если Господь сподобит нас
войти в глубь Германии и в один прекрасный день очутиться unter den Linden***, я
убежден, что не только Пергамский музей или полотна Боттичели будут охраняться
нашими серыми шинелями ют случайных настроений бер350
линской толпы, но даже минарет пошлости, Siegessau1е *, будет чувствовать себя в
величайшей безопасности среди моря русских солдат, и два ряда макулатурных
прусских кумиров, приведших Германию по Sieges-Аlle** к современному краху
гордой империи, будут безмятежно слушать веселые песни драгун и казаков. И это
не потому только, что будет отдан такой приказ, а по внутреннему нерасположению
русского человека к бессмысленным
сокрушениям
. Один опытный офицер, участник
августовских боев, очень веско сказал на тему о русском солдате:
Если бы я даже
приказал стрелять в мирных жителей, мои солдаты меня бы не послушали!
...
Итак, какая же опасность угрожает немецкой культуре? Если оставить в стороне
материальные памятники и перейти к ее книжным богатствам, то тут лживые опасения
российских плакальщиков окажутся еще менее уместными. Вы опасаетесь за Шиллера,
Гете, Гегеля, Ницше и проч., и проч., и проч. — в каком смысле? Все написанное
ими остается в абсолютной неприкосновенности не только в книгохранилищах
Германии, но и во всех русских библиотеках, казенных, общественных,
университетских, городских, частных. Материальный доступ к ним остается
безусловно свободным для всех и каждого. Никаких ограничений, никаких
препятствий, никаких посягательств на них не только не предвидится, но и не
может предвидеться. Это так ясно, что спору об этом не может быть.
В чем же дело? Und irae, unde invectiva perpetua? *** Единственная угроза,
действительно висящая над тем слитным явлением, которое называется германской
культурой, — это угроза всестороннего духовного пересмотра. Но страх перед этой
угрозою есть страх совершенно бесовский, низкий и недостойный, и внутреннее его
неблагородство и внешнюю его
заинтересованность
при всяком удобном случае
необходимо выставлять во всей неприглядности и наготе.
В немецкой культуре за последние десятилетия подчеркнулась одна особенность: ее
экспорт в различные страны перестал быть естественным и стал форсированным, т.
е. искусственно вздутым путем системы особого тонкого протекционизма. Усвоение
благ немецкой культуры — в совершенном параллелизме с усвоением благ немецкой
промышленности — из добровольного, основанного на вольной воле и охоте
усваивающих, превратилось в нечто принудительное и насильственное. Если в
торговле немецкую фабричную дрянь вперед продвигал вызывающе бряцавший меч
Гогенцоллернов *, то форсированные порции немецкой культуры, и притом самой
новейшей и часто низкопробной марки, заставляли поглощать соседние страны — и в
особенности Россию — искусная машина немецких университетов и ловкие культурнопромышленные
организации, открывавшие филиальные отделения по нашим весям и
городам. Прошедшие немецкую муштру насильно впихивали нам в рот
Кассиреров
**
и каждое новое прозрение какой-нибудь провинциальной немецкой знаменитости, а
русские
филиалы
немецких фирм заставляли за большие деньги подписываться на
роскошные томы акционерных изданий, в коих самым недвусмысленным образом
унижались Россия и прочие страны и восхвалялась Германия с Австрией [1].
1 Яркий пример: 8-томная
История человечества
Гельмонта ***.
Это нарушение свободного отношения к немецкой культуре грозило нам неисчислимыми
бедствиями, от которых, к счастью, избавила нас война. Здоровый народ чужую
культуру может усваивать лишь свободно, по собственному почину и выбору, без
комиссионерских указаний и настаиваний со стороны заинтересованных фирм и лиц.
Это — совершенная аксиома; и то, что мы силою вещей как бы вернулись к некоему
исходному пункту, вновь обретя свободу и право любить и признавать в немецкой
культуре лишь то, что в ней достойно любви и признания, и отвергать то, что нам
вовсе не нужно и что нам усиленно всеми правдами и неправдами навязывают ее
многочисленные коммивояжеры — русские или немецкие — все равно, — это должно
быть великой радостью для всех живущих в свободе и духе и гнушающихся даже ловко
замаскированного принуждения и насилия. Если находятся люди, которые радость эту
хотят отнять и исподволь подготовить нас к новым духовным насилиям после войны,
то мы с этим должны бороться самым энергичным образом и указать на два
обстоятельства, чрезвычайно важных.
Во-первых, люди, даже с видимым бескорыстием работающие pour le roi de Prusse *,
на самом деле являются глубоко заинтересованными в своей работе. Не зная ничего,
кроме немецкой культуры, ухлопав на нее все свои силы и все свое время — они не
могут отказаться от своих занятий и от соответствующих форм деятельности не
только во имя принципа или идеи, а и во имя грубой, чисто житейской
необходимости. Они заинтересованы в восстановлении форсированного и
насильственного экспорта немецкой культуры в нашу страну совершенно наподобие
того, как заинтересован в восстановлении винной монополии многочисленный штат
служащих, оставшихся без места после всероссийской отмены форсированного
потребления водки. Какое бы участие ни возбуждали в нас личные судьбы всех
пострадавших от войны, все же национальное здоровье, духовное и физическое,
должно занимать безусловно первое место, и всем участникам форсированного,
насильственного и непрошеного культуртрегерства мы можем дать совет приискать на
обширной ниве свободного и вселенского дела, в которое вступила уже Россия,
более подходящие занятия.
Во-вторых, форсировка губит и отравляет не только духовную жизнь России, но и
разрушает самую драгоценную и чистую сердцевину немецкой культуры. Русского
колосса не очень-то легко
провести
до конца. Но упрямой и принудительной
подачей второсортных и третьесортных фабрикатов в нем можно вызвать невольную и
глубоко нежелательную реакцию против истинных сокровищ немецкого духа. Если нас
будут ловкие экспортеры через двери, окна, потолки и полы преследовать музыкой
Рихарда Штрауса, мы можем на время потерять охоту слушать Баха или Моцарта.
Пронзительный торг синкретизмом Древса **, подающего с приправами
философию
тожества
, может отбить желание на целые месяцы читать самого великого Шеллинг
...Закладка в соц.сетях
