Жанр: Философия
Сочинения
...ешь не только с отвлеченной мыслью о
смерти, но и с реальным представлением всей ее уничтожающей и губительной силы.
Земля будет садом. Люди будут жить в изобилии. А что же будет со смертью? Что,
исчезнет она в этом саду, прекратит свое действие среди изобилия? Все знают, что
нет. Смерть по-прежнему останется в силе. И на фоне достигнутых результатов, на
фоне довольства и отсутствия беспокойства за завтрашний день, только ярче,
только безжалостнее подчеркнется вся бессмысленность, вся нелепость, вся
ненужность и весь ужас смерти. Теперь слишком много причин не считать смерть
вопросом близким и необходимым для себя. Человечество слишком глубоко захвачено
бедствиями и страданиями, чтоб особенно изумляться смерти. Теперь надежды на
будущее, которыми живет лучшая часть человечества и которые как-то захватывают и
всех отдельных людей, представляют из себя нечто очень неопределенное.
Развитие сил человеческих мыслится безграничным, прогресс бесконечным. Внимание
обращается на то, что человечество почти с каждым годом взбирается на новую
ступень существования, и совершенно забывается то, что каждая новая ступень
открывает и новые границы, которые не перейти, ставит пределы, из которых не
выйти. Таким образом, когда земля будет садом, когда слишком многое из того, что
сейчас переносится в будущее, будет достигнуто, тогда неопределенность, которою
обманываются, сейчас люди, должна исчезнуть и люди лицом к лицу увидят себя
перед смертью — этой бездной, которая неожиданно разверзается в известном
моменте жизненного пути и каждого отдельного человека, и всего человечества,
взятого в целом. Теперь этот вопрос во всей своей остроте стоит только перед
теми немногими людьми, которые не боятся смотреть на действительность без всяких
успокоительно-преломляющих призм. Тогда позволительно думать, та истина, которая
открывается пока только отдельным людям, — сделается
до191
стоянием всех
. И что же сможет сделать человечество, живущее в саду, против
смерти? Ничего. В отношении смерти у него полное бессилие, полная беспомощность,
полная невозможность что-нибудь сделать и что-нибудь предпринять. Пусть появятся
мудрецы, подобные древним стоикам, которые будут учить словами и примером
спокойно относиться к смерти, одерживать субъективную победу над нею. Стоики
умирали спокойно, но они не только умирали спокойно, они жили всю жизнь,
готовясь к смерти. Центр тяжести из жизни переносился на смерть. И они уже не
говорили и не могли говорить о каком бы то ни было прогрессивном развитии жизни.
Жизнь сама по себе теряла всякую цену для них и становилась только ступенью к
безбоязненной и спокойной смерти. Смерть была главным событием жизни. Все это
самым коренным образом отвергается всей психологией социализма. В нем живет вера
в жизнь, а не в смерть, душа энергически настроенного борца, а не душа
квиетистического созерцателя, активное отношение к миру, а не пассивное. Таким
образом, появление подобных мудрецов смерти может знаменовать только эпоху
внутреннего разложения социалистической идеи. Туган-Барановский говорит:
Современный социализм есть не что иное, как радостный, бодрый, проникнутый
глубокой любовью и верой в людей гуманизм, воскрешение светлого призрака ранней
итальянской весны
*. Но когда появятся мудрецы смерти, от этого социализма,
проникнутого бодрым, радостным и активным настроением, — ничего уже не
останется. Он разложится и погибнет. Таким образом, смерть не только внешне, но
и внутренно восторжествует над ним.
Но проблематическая возможность одержать субъективную победу над смертью — не
должна закрывать наших глаз на реальную смерть как внешний, но универсальный и
объективный факт нашей жизни. Мы уже говорили, что этот факт, неустранимый,
неумолимо приближающийся к каждому человеку, только ярче обрисуется на фоне
достигнутых результатов. Люди будут бессильны против него. Что бы ни делали, что
бы ни предпринимали, — они ничего сделать не смогут. Все достигнутое должно
показаться ничтожным перед этим грандиозным, над всем возвышающимся фактом. Все
должно отойти на второй план. Все внимание устремится только на смерть.
192
Пусть стадная часть человечества, довольствуясь изобилием, будет жить в иллюзии
и, бродя по саду—земле, будет видеть только цветы, срывать только плоды и
проходить мимо трупов, не задеваясь нисколько, равнодушно и холодно. Таких людей
множество и теперь, но лучшие люди те, которые не поддаются иллюзиям в настоящее
время, те, которые смотрят в будущее, должны будут целиком быть захваченными
торжествующим фактом смерти. Они подвергнут добросовестному исследованию этот
факт, они посвятят выяснению его все душевные силы — они сорвут с своих глаз все
повязки, взглянут на действительность прямо и безбоязненно, и тогда в сознании
лучшей части человечества, т. е. той самой, которая верит сейчас и в социализм,
и в прогресс, должна в самых ярких, в самых неумолимых красках обрисоваться
картина как раз противоположная той, которую рисует Туган-Барановский и другие
социалисты, желавшие вглядываться в будущее. Все светлое, радужное, беззаботное
и энергичное должно быть выкинуто из представлений о будущем. Пусть внешние
формы жизни целиком останутся те, о которых говорит теперешний социализм в своих
построениях будущего. Орудия производства, земля будут достоянием всего
общества. Труд будет легким и равномерно распределенным. У всех будет досуг и
возможность самостоятельной жизни. Рисунок в картине останется тот же, но
краски, тона будут абсолютно другими, если смерть обрисуется в сознании
человечества во всем колоссальном объеме своего значения.
Тогда вместо веселой жизни итальянских городов эпохи Возрождения, как это хочет
представить Туган-Барановский, должна нарисоваться такая картина.
Смертью уничтожается каждый человек. Не просто уходит, не просто исчезает в
какой-то туманно-розовой дали, а с отвратительным гниением становится добычей
могильных червей. Смерть каждую минуту подходит ближе и ближе к своей жертве.
Каждое пережитое мгновение приближает к ней человека. О чем бы человек ни думал,
что бы ни делал, чем бы ни занимался, течение жизни несет его к пропасти,
которая поглотит его неминуемо. Все люди находятся в таком положении. Все —
обреченные жертвы. Все никуда не уйдут от неминуемого и страшного конца своего
[1]. Смерть есть реальность
1 Оговорюсь: я, конечно, говорю здесь о смерти с точки зрения атеистического
позитивизма. К смерти, как и ко времени, может быть и иное отношение,
христианское. Смерть может восприниматься значительной, нужной, прекрасной.
Успение Богоматери есть величайшая святыня и красота, полная самых радостных
надежд. Но это для христиан. Для людей же, не верующих во Христа, смерть
необходимо должна предстать в том виде, как я обрисовываю ее ниже.
такая громадная, такая всепоглощающая, что жизнь перед ней бледнеет, становится
только видимостью. Жизнь сегодня есть, а завтра не будет. Смерть же есть
сегодня, но будет и завтра, будет всегда. То, что взяла она, к жизни уже не
возвратится. То останется в вечном ее обладании. То же, что отвоевывается
жизнью, находится в обладании жизни только мгновения. Но если смерть не только
реальнее жизни, насколько вечность больше мгновений, тогда существенная черта
жизни есть приближение к смерти. Жизнь превращается в умирание. Но смерти не
хочет ни один человек. Ей покоряются, ей подчиняются, ее зовут иногда, потому
что жизнь без смысла становится невыносимым страданием, но смерти как смерти не
хочет никто. К смерти нас тянут законы природы, которые созданы не нами и не
находятся в соответствии с нашей волей. А потому смерть наша всегда приближается
к нам против нашей воли. Мы не хотим ее, а она приближается. Мы бы сделали все,
чтобы прогнать ее, но она, смеясь над нашим бессилием, приходит и свершает с
нами то, что нам противно и страшно. Таким образом, смерть всегда смерть
насильственная. Смерть же насильственная есть смертная казнь. Земля будет садом,
люди будут жить в изобилии, но каждого человека будет ждать смертная казнь,
универсальная, мировая, совершаемая без исключений над всеми живущими и над всем
живущим. Жизнь тогда будет уже не простым умиранием. Жизнь тогда сведется к
ожиданию каждым человеком своей казни. Тогда все из свободных людей,
освободившихся от всяких видов внешнего рабства, превратятся в бесповоротно
приговоренных. Не жить они будут, а ожидать, когда их повлекут к эшафоту. Тогда
и земля, обращенная в сад, станет не местом веселья и радостной жизни, а местом
уныния, страха, отчаяния и, главное, заключения. Это будет тюрьма, устроенная
столь гигиенически и удобно, что людям не останется ничего желать в этом
направлении, и в этой тюрьме будут гулять и жить
на свободе
— только
приговоренные к смерти. Это тюрьма, потому что выхода из нее нет. Выход один —
лишить себя жизни. Но лишить себя жизни — это значит
не миновать смертной казни, а согласиться принять ее раньше других, согласиться
самому быть своим палачом. Срок ожидания будет разный у разных людей, но это
будет только срок ожидания. Итак, вот во что должна превратиться жизнь, когда
смерть, действительно, будет принята во внимание. Вместо радостной и свободной
жизни получается ужасающая, но единственно соответствующая действительности
картина: люди бродят по земле, превращенной в цветущий сад, и все, приговоренные
к насильственной казни, ожидают, когда приблизится к ним невидимый палач и
безжалостно их придушит. От него никуда не уйти. Сытого, голодного, плачущего,
веселящегося, младенца и старика, бездарность и гения — всех отыщет неумолимая
рука и, отыскав, приведет в исполнение приговор.
Что же на это могут сказать социалисты? Что они могут противопоставить
универсальному факту смерти? Я утверждаю, что ничего. То, что они говорят на
прямо поставленные вопросы о смерти, может быть названо только жалким
растерянным лепетом. В литературе эти вопросы просто обходят. По совету
Токарского вопросы о смерти вытесняются какими-нибудь
мыслительными
или иными
процессами
. Социалисты могут сказать, что на смерть люди, поставленные в
лучшие условия, будут обращать внимания еще меньше, чем люди, живущие теперь.
Они не будут чувствовать своей приговоренности к смерти. Но ведь это значит, что
люди эти будут жить в иллюзии, т. е. в обмане. Они не будут только чувствовать,
что они приговорены к смертной казни, но от этого самый факт приговоренности
останется фактом. Для того чтоб его уничтожить, нужно стать сильнее, чем смерть,
получить власть над нею, уничтожить фактически ее господство.
Может ли рассчитывать когда-нибудь социализм на победу над смертью? Может ли
наука когда-нибудь сделать людей бессмертными? На это нужно сказать: никогда. В
просторечии — на митингах и собраниях горячие головы высказывают иногда мысль,
что наука уничтожит смерть, это кажется теперь невозможным, но ведь и раньше
почиталось совершенно невозможным много вещей, которые превосходно теперь
осуществлены нау195
кой. Прогресс науки бесконечен, почему же не надеяться, что наука когда-нибудь
возвысится и над смертью. На это нужно сказать прежде всего, что в науке нет
никаких положительных указаний на возможность уничтожить факт смерти. Что же
касается бесконечности в прогрессе науки, то надежда на этот бесконечный
прогресс не может ничего дать потому, что наука, развиваясь и прогрессируя в
известном смысле бесконечно, в то же время все с большей определенностью познает
и свои границы. Схоластикам XIII века даже не снилось, что за океаном находится
страна, именуемая теперь Америкой. И однако, страна эта открыта. Но следует ли
отсюда, что мы можем теперь мечтать о том, что явится новый Колумб и откроет
Америку № 2-ой? Конечно, не следует. Весь земной шар исследован настолько, что
ожидать открытия 2-й Америки могут люди, незнакомые с географией. Такие
сюрпризы, какие были мыслимы в XV веке, совершенно невозможны в XX. Ученые
средних веков не мечтали о спектральном анализе, но зато они мечтали о
философском камне; у них и мысли не было о противодифтеритной сыворотке, но зато
они верили в возможность открытия панацеи. Развиваясь в одном направлении, наука
суживалась в другом и откидывала все то, что было чуждо ее принципам. Говорить о
возможности для науки уничтожить смерть — это значит игнорировать принципы
науки.
К вопросу о смерти вплотную подошел европейски известный проф. Мечников. И что
же, к каким результатам пришел он? Об уничтожении смерти он даже и не мечтает.
Он мечтает только о безболезненной физиологической старости, в которой бы
появлялся заглушенный теперь инстинкт смерти — и делал бы, таким образом, смерть
столь желанной и приятной, сколь приятен для живущих людей сон. Мечников мечтает
о том, что при нормальном течении жизни человек, насытившись днями, сам будет
хотеть умирать, — и таким образом смерть потеряет все, что есть в ней ужасного.
Я намеренно говорю, что Мечников только мечтает. Когда он говорит подобные вещи,
в нем говорит не ученый, специалист и знаток в своей области, а слабый старик,
грезящий без всяких логических оснований о безболезненной старости. Чтобы знать
научную цену мысли о физиологической старости, я позволю привести еще одну мысль
Мечникова, которая высказывается непосредственно за мыслью о физиологической
старости. Мечников с тем же автори196
тетно-научным видом, с которым он говорит о протоплазмах, высказывает и такую
мысль:
Молодые люди большей частью очень дурные политики... они большей частью
приносят много вреда... В будущем трудные и сложные обязанности политиков будут
поручены старикам. Тогда значительно усовершенствуется политика и правосудие,
современные недостатки которых объясняются отсутствием еще прочных основ
*. Я
согласен, что в таком утверждении может быть обнаружена величайшая политическая
мудрость, но... и эта мысль, подобно мысли о физиологической старости,
высказывается в форме непосредственного вывода из данных биологической науки.
Позволительно подобные выводы, основанные на
научных
данных, признать не
имеющими к науке никакого отношения.
Итак, смерть еще больше, чем время, лишает людей всякой свободы. Если я —
приговоренный к смерти, если через определенное время от меня в этом мире
ничего, кроме лопуха, не остается**, о каком же освобождении человечества через
меня может быть речь? Я, на котором лежит призвание утвердить в нашем мире
необходимости — царство свободы, по истечении нескольких лет против всякого
моего желания выкидываюсь за шиворот из этого мира явлений. Что же при таких
условиях я могу сделать? Ровно ничего. Если смерть будет господствовать вечно,
если она без всяких усилий будет всегда целыми массами высылать за пределы мира
явлений всех агентов из царства свободы, желающих путем революции свергнуть
царство необходимости, — тогда, очевидно, дело свободы, дело реального
освобождения человечества нужно считать проигранным окончательно. Смерть делает
совершенно призрачным и мнимым всякое утверждение свободы на нашей земле. Но в
таком случае перед нами ставится новая дилемма: или свобода, или смерть.
Если считать смерть неуничтожимой и такой, которая всегда будет торжествовать
свою победу над человеком, тогда с мыслью об освобождении нужно расстаться
совсем. Свобода и смерть несоединимы абсолютно, потому что смерть есть
величайшее из всех возможных видов рабства.
Если же верить в возможность победы над смертью, если стоять на почве
мировоззрения, которое принципиально считает смерть фактом, господство которого
будет сломлено, — только тогда можно вложить истинный смысл в понятие свободы,
только тогда можно оправдать идею свободы делания, без которой, как я показал
уже раньше, говорить об освобождении является делом бессмысленным.
Таким образом, если рассмотрение субъективного отношения к смерти привело нас к
выводу, что оно осмыслено может быть лишь при допущении факта бессмертия, то
рассмотрение объективного значения смерти привело нас к выводу, что для того
чтобы осмыслить процесс освобождения и сделать возможным водворение свободы в
царстве причинности и обусловленности, необходимо признать возможность
уничтожения смерти как внешнего факта.
Из всех религий одно христианство всегда дерзало не только мечтать о будущей
победе над смертью и временем, но и религиозно базировать эту величайшую из всех
надежд человечества на уже свершившемся факте победы над смертью — на светлом
Христовом воскресении. Победил смерть Христос.
И нужно же, наконец, понять, что нет свободы ни личной, ни общественной, ни
космически-вселенской вне радостной и всепобедной веры в воскресшего Господа и
Бога нашего Иисуса Христа!
ИДЕЯ КАТАСТРОФИЧЕСКОГО ПРОГРЕССА
Я подхожу к этой теме в уверенности, что основная мысль моего понимания поновому
освещает проблему прогресса [1].
1 Доклад, читанный в Рел"игиозно"-фил"ософском" обществе памяти Вл. Соловьева в
марте 1907 г. Напечатан в
Русской Мысли
, X, 1909.
Я говорю — моего понимания, потому что в литературе по вопросу о прогрессе я
встречал только отдаленные намеки на такое понимание. Но я знаю, что мое
понимание хода всемирной истории является совсем не моим, потому что оно
совпадает с пониманием всего христианства. Дальнейшее изложение является только
попыткой философски осознать то, что для христиан всех времен было
непосредственно и религиозно данным. Таким образом, в своем изложении я
попытаюсь дать философскую характеристику христианской идеи развития всемирноисторической
жизни.
Вот почему мне придется начать христианством, продолжать христианством и кончать
христианством.
Обычно думают, что идея прогресса появилась впервые в XVIII веке, что ее
открыли, как Колумб Америку, дотоле неизвестную, представители так называемого
Просвещения
. Подобные взгляды держатся только незнанием истории
первоначального христианства. Не просветители XVIII века, а христианство I века,
органически связанное с великими еврейскими пророками, утвердило в человечестве
идею прогресса. Чувство прогресса совершенно неизвестно древности. В Риме и
Греции, т. е. в странах наиболее культурных и наиболее быстро прогрессировавших,
золотой век полагается позади. Aurea prima sata est aetas*. История не стремится
к нему как к своему идеалу, а уходит от него как от счастли199
вого, но случайного прошлого. Буддизм исповедует теорию вечных круговоротов.
Впервые еврейские пророки внесли в мир идею поступательного развития
человечества. Взор их устремлен в будущее. Когда наступит время, придет Мессия и
утвердит по всей земле, по всему миру царство Всевышнего. Золотой век впереди, и
вся история царств, созидаемых и разрушаемых по велению Иеговы, направляется к
тому времени, когда
выйдет закон от Сиона... и Господь будет судить посреди
народов и раскуют мечи свои на орала и копья свои на серпы и не поднимет народ
на народ мечи и не будут уметь уже воевать
[1].
1 Исайи, И, 3—4.
Христианство все насквозь проникнуто чувством органического развития. Оно
явилось в мир только тогда, когда наступила
полнота времен
, когда созрели
исторические условия, когда процесс развития человечества дошел до определенного
пункта. История до христианства не случайное наслоение событий и фактов, а по
единому замыслу осуществляемое домостроительство Божие. И с пришествием Христа
не конец истории, а начало новой эпохи. В жизнь человечества брошены
принципиально новые семена, которые должны прорасти, развиться в пышные побеги,
впитать в себя все соки земли и созреть в долгом процессе к окончательной жатве.
Это основное религиозное чувствование жизни было оформлено и в философских
понятиях, конечно, в тех понятиях, которые были выработаны тогдашней передовой
философией. Учение Иустина Философа, первого христианского апологета, о
###
*
было ни чем иным, как первой по времени теорией прогресса. Таким образом, не
может быть и речи о враждебном противоположении христианства и прогресса.
Все теории прогресса XVIII и XIX веков выросли из христианства как из своей
исторической основы. Христианство самым коренным и принципиальнейшим образом
отличается от этих представлений, но не потому, что оно отрицает их, а потому,
что, принимая их целиком, оно требует слишком много другого, чего нет в этих
теориях и что между тем является наиглавнейшим и сушественнейшим.
Христианство отрицает только их отрицания, а то, что они утверждают, оно
возводит на новую ступень высшего абсолютного утверждения.
Я проанализирую сейчас ряд отрицаний, производимых обычными теориями прогресса,
и тогда станет ясным, чем, прежде всего, отличаются христианские представления о
прогрессе от обычных. Отрицать то, что логически нельзя отрицать, — это значит
только сознательно не допускать в теоретические воззрения те утверждения,
которые в той или иной форме все же делаются, но уже не сознательно, а
бессознательно, а потому отрицание это облекается в скромные формы предпосылок,
в наличности которых не хотят признаться те, кто легким путем несознавания их
получает мнимое право смотреть на все глубочайшие религиозные проблемы жизни
свысока, заложив руки в карман.
Я ограничусь выяснением только главных предпосылок всякой теории прогресса.
Положим, мы выяснили с полной очевидностью и бесспорностью, во-первых, что
прогресс совершается, что история движется действительно вперед; затем, в чем
именно движение это состоит; наконец, какими путями совершается. Все ли это, что
нужно? Если бы теория прогресса была только философией прошлой истории, если б
она была только теоретическим принципом, который должен упорядочить и осмыслить
события и факты прошлой жизни человечества и представить их в виде стройной
картины развития, тогда бы действительно ничего больше было "бы" не нужно. Но
если закон прошлого развития мы переносим в будущее, если мы говорим, что и
будущая история будет тоже развиваться прогрессивно, особенно если мы, как
марксисты, делаем из этого прогресса вещей практический принцип деятельности и
утверждаем, что развитие экономических отношений необходимо и безусловно
приведет к Zusammenbruch'y*, а из этого Zusammenbruch'a, как феникс из пепла,
возникнет социалистический строй, — тогда дело совершенно меняется.
Пусть мы на основании точного изучения прошлого знаем, что дальнейшая история
если будет развиваться, то непременно по тому самому железному закону прогресса,
который господствовал и во всей прошлой жизни. Но откуда же мы знаем, что она
непременно будет развиваться, т. е. идти вперед, нарастать? Ведь закон, это —
только пустая форма, это констатирование того, что при известных условиях
происходят такие-то явления, а если условий этих нет, то и явлений получиться не
может. Условием действия закона прогресса, все равно в каких бы формах мы его
себе ни представляли, является нарастание жизни. Откуда же мы знаем, что жизнь в
будущем будет нарастать? На основании чего мы утверждаем, что Vorgeschichte
непременно докатится до Geschichte *? Мы можем принять целиком все схемы
марксизма о законах развития исторической жизни, но эти утверждения о том, что
запаса жизненных сил непременно хватит на то, чтоб докатить историю до
социалистического строя, совершенно не выводимы из этих схем.
И в жизни природы, и в истории мы знаем слишком много случаев, когда нарастание
сил происходит только до определенного пункта, а затем силы идут на убыль. В
Греции нарастали жизненные силы до IV века, а потом началось всестороннее
разложение; то же самое в более грандиозных формах произошло в Риме. Рим и
внутренно и внешне возрастал приблизительно до III века, а затем начались
разложение и упадок до полной дряхлости и старческого бессилия. Пришли варвары и
заложили жизненные основы для нового нарастания исторических сил —
общеевропейского. Но ведь запас варваров кончился, их больше не явится, а с
каждым столетием человечество все больше" и больше изживает определенное
количество жизненных сил, имеющихся у него в наличности. На основании чего же мы
думаем, что в перспективе у человечества не всеобщее одряхление, а, наоборот,
возврат к юношескому расцвету всех сил?
Эмпирических оснований у нас нет никаких. Даже больше, эмпирия говорит как раз
противоположное. И если все же, вопреки очевидности, сторонники прогресса
утверждают это, то это делается в вопиющем противоречии с их основными
взглядами, на основании чистейшей веры. Они верят, что начнется же когда-нибудь
настоящая Geschichte, иначе Vorgeschichte не имеет никакого смысла, и верят в
это верою
бретонской женщины
**, т. е. непреложно, но вместе с тем и
безотчетно, не умея и не желая осмыслить факты своей веры. Самые точные и
разработанные представления о прогрессе теряют всякое значение или приобретают
полный смысл целиком в зависимости от того, есть ли эта вера или нет.
Если ее нет, если посредством веры не делается этого основного утверждения, то
все величественное здание прогресса разлетается в прах. Будучи слепы на самый
факт своей веры и принимая только нужные для них следствия этого факта,
сторонники обычного представления о прогрессе впадают в некритический догматизм,
они не оправдывают и не осмысливают основного своего утверждения и через это
совершенно бессильны перед теми возражениями, которые выставляют против
прогресса скептики и, главное, пессимисты. В отношении последних они занимают
такую же жалкую позицию, какую занимают наивные реалисты в отношении
философского критицизма.
Основное утверждение о прогрессе можно сделать только верою, но сделать это —
значит верою ощутить смысл жизни, т. е. восчувствовать мир невидимый, царство
целей и абсолютного Добра, восчувствовать как действи
...Закладка в соц.сетях
