Жанр: Электронное издание
futurum
...Вертера, то проявление
"вертеризма", который, как оказывается, дает о себе Знать и сейчас.
Именно так прочли этот кинорассказ о юноше, покончившем с собой, и
многие французские критики. "Это двусмысленное самоубийство, разумеется,
имеет свое объяснение: оно выражает отказ от жизни, а не романтическое
прославление смерти. Это новый Вертер", - писал 18 июня 1977 года в
"Фигаро" Филипп Нурри, подчеркивая, что фильм Брессона, "бесспорно, самый
значительный из всех, какие французский кинематограф показал нам за многие
годы". Жан Баронселли в газете "Монд" тогда же заявил: "Ясно, что для
Брессона Шарль - собирательный образ. Это - дитя нашего века, Вертер
своего поколения... В присущей ему манере Брессон кричит нам о своей
тревоге. Пожелаем, чтобы его услышали!"
Сейчас я лишь напомню, что этот фильм не был допущен к показу на
традиционном французском кинофестивале в Каннах теми, кто составлял его
программу. Правда, он все же проложил дорогу к экрану на кинофестиваль - в
Ззпадном Берлине, и Робер Брессон получил 5 июля 1977 года вторую премию -
"серебряного медведя" ("золотой медведь" достался советскому кинорежиссеру
Ларисе Шепитько за кинокартину "Восхождение" по повести В. Быкова
"Сотников"). Но, как это часто бывает в кипобиэнесе, признание широкой
аудитории этот фильм, который критик Анри Шенье в "Котидьен де Пари" по
справедливости назвал шедевром, так и не получил. Он лишь мелькнул на
Больших бульварах в Париже и исчез, а вдогонку ему понеслось улюлюканье
менее разборчивых литераторов, которые явно выполняли социальный заказ
тех, кто увидел в этом фильме "подкапывание под устои" общества.
Вот почему мне показалось стоящим делом поглубже поразмыслить и над
работой Робера Брессона, и над социальными проблемами, которым картина
посвящена.
История одного мятежного мученика
Сначала о фильме. Его главный герой - бывший студент Шарль, бросивший
учебу, которую считает для себя бессмысленной в предвидении неминуемого
крушения окружающего его жестокого, холодного, чсловекоубийственного
общества, и тщетно пытающийся найти смысл жизни в этом обреченном на
гибель обществе, - конечно, не является двойником Вертера. (Тот был
душевно богаче и неизмеримо интеллектуальнее.) Но его роднит с героем
Гете, которого Пушкин сочувственно именовал "мятежным мучеником", сознание
бессилия перед ненавистным ему обществом.
Несчастная любовь, исходом которой было самоубийство Вертера, играет
свою роль и в судьбе Шарля, но теперь, два столетия спустя, правы уже
утратили тот пуританский и жесткий характер, которым они отличались в годы
молодости Гете. И если бы Шарль и его друзья прочитали "Страдания юного
Вертера", они не поняли бы этот роман, и даже посмеялись над его интригой.
Шарля волнует другое: зачем же вообще жить в окружающем его грязном и
черством мире, который к тому же обречен на гибель. И он, как и Вертер, не
будучи в силах бороться за переустройство этого мира, решает уйти из
него...
Фильм начинается, как банальный детектив: на экране - полоса парижской
бульварной газеты с сенсационным заголовком: на кладбище. Пер-Лашез найден
труп покончившего с собой выстрелом из пистолета юноши. Следующий кадр:
назавтра та же газета публикует новое сообщение - оказывается, юноша
был убит выстрелом в затылок, стало быть, это вовсе не самоубийство? И
начинается традиционное разматывание сюжета, которое должно дать ответ на
вопрос, кто Этот юноша и отчего и как он погиб.
Робер Брессон ведет кинозрителя в хорошо знакомый парижанам зеленый
скверик у Нового моста на знаменитой стрелке, где Сена раздваивается на
два рукава, обтекая остров, на котором когда-то был основан средневековый
город Сите - столица французских королей. Когда я тридцать лет тому назад
работал в Париже, эта стрелка была тихим уголком влюбленных и рыболовов.
(Сена еще не была отравлена отходами химических заводов, и в ней водилась
рыба.) Теперь здесь обосновалась бесприютная, опустившаяся молодежь,
утратившая веру в моральные ценности, которая не знает, куда себя деть, и
ищет забвения в наркотиках. Такую молодежь называли по-разному, но всякий
раз кличка приходила из Соединенных Штатов, где и рождались странные
нравы, которые усваивали юноши и девушки, бросающие вызов своему обществу:
"битники", "хиппи", "племена".
И вот перед нами одно из этих "племен", ведущих пещерный образ жизни в
центре французской столицы: нечесаные, грязные юноши и девушки, молча
сидящие у костра, не знающие, куда себя деть и чем заняться сегодня -
любовью, бесцельным блужданием по улицам, пьянкой или наркотиками...
Откровенно говоря, когда я начал смотреть этот фильм, у меня в душе
шевельнулось досадное ощущение: еще один, тысяча первый, полицейский фильм
о "хиппи", - зря ты теряешь время, сидя в кинозале! Но и этот банально
нарочитый "въезд" в сюжет был рассчитанным ходом Робера Брессона.
Ему явно хотелось сказать пресыщенному такими поверхностными и
фальшивыми фильмами зрителю: "Вглядись, вглядись повнимательнее! Ты привык
с холодным равнодушием либо пугливо проходить мимо этих юношей и девушек,
бездумно сжигающих свою молодость в огне нелепых костров на берегу Сены, а
ведь под этой коростой фальшивого безразличия к жизни бушует настоящий
огонь скрытых страстей, снедавших когда-то Вертера, чья душа бунтовала
против условностей окружавшего его мира. Вглядись и подумай: что надо
сделать, чтобы помочь этим людям избежать трагической судьбы Вертера и
найти свое место в жизни и борьбе..."
Кстати, Брессон не один размышляет над этой проблемой.
На кинофестивале в Каннах весной 1977 года был показан взволновавший
многих фильм швейцарского режиссера Патриции Мораз "Индейцы еще далеко".
Он повествует о необъяснимом самоубийстве одной школьницы. Самоубийство
Это было вызвано, как писали критики, "смертью при жизни".
Мораз, как и Брессон, пыталась проникнуть в самую суть, показать
пустоту духовного мира, в котором живет молодежь, утратившая интерес к
реальной жизни и борьбе. Духовный мир этой части молодежи действительно
пуст, хотя иногда кажется, что он напускной, наделенный идеями левацких
лжепророков, которые пытаются стать властителями дум Этой части молодежи.
Перед нами отнюдь не вся современная молодежь Запада, а лишь часть ее,
в общем-то не очень большая. Это в основном молодежь уходящего класса,
обреченного историей на гибель, - буржуазная молодежь, да и она далеко не
вся избирает этот растительный, бездумный образ жизни.
Другая часть молодежи отчаянно ищет ключ к лучшей жизни - ей нужно
несколько прочных ветвей, за которые можно уцепиться. Она пытается найти
какой-то синтез, все более ускользающий от нее в расплавленной массе
информации и стандартных формул, которыми ее бомбардируют изо дня в день...
Молчаливая смерть
Давайте же подойдем поближе к жалкому костру, в котором шипят и трещат
старые щепки, и вглядимся в хмурые лица сидящих вокруг него юношей и
девушек, коротающих ночь на грязном запущенном берегу такой же грязной и
запущенной Сены. Не будем ни заранее осуждать их, ни вдаваться в
рассуждения о романтике протеста против "общества потребления", которая
иной раз проскальзывает в повествованиях о жизни таких молодежных
"племен". Вглядимся в их худые, испитые лица, в их глаза, в которых
застыла какая-то неизбывная тоска. Они мало говорят дажэ между собой, у
них какой-то птичий язык - из междометий и словечек, заимствованных то в
ученых сочинениях, которые они читали, учась в Сорбонне, то у неграмотных
бродяг, ночующих тут же под мостами Сены.
Кто же эти люди, разучившиеся говорить? Кого поразила страшная "болезнь
века"? Кое-кто из критиков, игнорируя реальность, подбрасывает упрощенный
ответ: это болезнь всей современной молодежи, которая восстает против
"индустриальной цивилизации" и находит романтику в одичании.
"Страх перед завтрашним днем, который готовят нам технократы, - писал
Мишель Морр в газете "Фигаро", - питает романтизм сегодняшних молодых
людей. З-чо" которое ими владеет, - это вечное (!) зло молодежи, и эти
молодые люди мне иногда напоминают отчаявшихся и вместе с тем нежных
героев Мюссе. Они бросают учебу, которая никуда не ведет. У них нет силы,
пет веры, нет храбрости. Насмешливость и отказ действовать - единственное
оружие, которое они в состоянии противопоставить окружающему их
варварству. Покинув свои комнатушки либо родительские апартаменты, ояи
собираются на берегу Сены, где обретают немного свежести. Вокруг костра,
плечом к плечу, они ощущают братское сплочение".
И все-таки социальное явление, вызвавшее тревогу у Брессона, реально
существует, и, заговорив о нем вслух, этот маститый режиссер - хотел он
того или не хотел - обнажил смертельные язвы социальной системы, которая
историей обречена на гибель.
И опять возникает вопрос: кто эти молодые люди, молча сидящие у дымного
костра? У некоторых из них обеспеченные родители; одна из подруг Шарля
катается в промежутках между бдениями на берегу Сены в белом открытом
спортивном автомобиле, стоящем больших денег, и принимает Этого юношу в
роскошных апартаментах. Когда Шарлю нужны деньги, он без спроса лезет в ее
письменны" стол и вытаскивает оттуда пачку стофранковых билетов. Есть в
Этой компании и уже вконец опустившиеся молодые люди - наркоманы, люди без
определенных профессий, готовые на все, даже на преступление, чтобы
раздобыть деньги на очередную дозу героина. Есть недоучки - тот же Шарль
был студентом математического факультета. Есть и научные работники - друг
Шарля Мишель занят проблемами экологии.
Что же объединяет эту пеструю толпу? Поиск смысла жизни. Они бродят то
гурьбой, то поодиночке по Парижу, пытаясь найти какую-то ниточку, которая
привела бы их к пониманию мучающего их вопроса: зачем жить в этом
бесчеловечном и жестоком мире?
В каком-то тесном подвале Шарль слушает напыщенные речи леваков,
призывающих немедленно, сию минуту разрушить все на свете, чтобы остался
голый человек на голой земле и начал историю с нуля. Эги речи кажутся ему
несерьезными, фальшивая театральность ему претит, и он уходит прочь.
И вот уже "племя", к которому принадлежит Шарль, вваливается в церковь,
где священник призывает молодежь поверить в бога и ждать царства
небесного. Шарль и его друзья забрасывают проповедника ядовитыми,
насмешливыми вопросами. Фоном для этой полемики и одной из самых сильных в
фильме сцен служат резкие, болезненные, дисгармоничные звуки неисправного
церковного органа, - его в это время ремонтирует мастер. ЭT звуки как бы
символизируют то замешательство и смятение, которые царят сейчас в
католицизме, все больше теряющем свою паству. Разочарованные, недовольные,
злые юноши и девушки шумпо покидают храм.
Еще одна попытка уцепиться за какую-то ниточку, которая помогла бы этим
молодым людям найти смысл жизни:
Эколог Мишель втягивает их в борьбу за сохранение окружающей среды. Эта
тема особевно дорога для Брессона.
"Я желаю от всего сердца, чтобы молодежь восстала против гигантского
разрушительного процесса, который опустошает мир и за который ей придется
расплачиваться", - говорил он в своем интервью, опубликованном в газете
"Котидьен де Пари" 18 июня 1977 года. И далее он запальчиво спрашивал:
"Что вы будете делать на планете, где вам некуда будет поставить ногу? В
атмосфере, лишенной птиц, в такой атмосфере, которой и вы не сможете
дышать? Есть люди, которые не хотят видеть того, что происходит. Если вы
хотите розовых фильмов - ставьте их. Я этого делать не могу. Есть
серьезные вещи, значимость которых возрастает, и надо, чтобы кто-то ими
занялся..."
Тут в киноповествование Брессона вплетаются страшные, нестерпимые для
глаза документальные кадры, напоминающие о последствиях бездумного к
варварского обращения человека с природой. Равнодушные охотники дубинами
бьют новорожденных тюленей - их мех нужен на шубы модницам.
Звучит резкий рев пилы - гигантские деревья редчайших пород с грохотом
рушатся на землю; нужны были сотни лет, чтобы они выросли, требуются
считанные минуты, чтобы их спилить. На детских кроватках госпиталя -
несчастные дети, которые останутся калеками и умственно неполноценными на
всю жизнь - их погубили отходы химических заводов.
И как зловещий апофеоз -взрыв водородной бомбы.
Но тщетно Мишель пытается пробудить у своих сверстников волю к борьбе
за сохранение окружающей среды. Его рассказы о страшных последствиях
бесчеловечных действий тех, кто использует научный прогресс для расправы с
природой и людьми, дают обратный результат. Шарль и его друзья приходят к
выводу, что теперь уж ничего не поделаешь, - весь мир идет к гибели, и
помешать этому уже невозможно.
Самоубийца или жертва убийства?
И вот во время очередного бдения у костра на берегу Сены Шарль
вытаскивает из кармана брошенного на камни пиджака своего приятеля
заряженный пистолет и тихонько отходит в сторону, к воде. Склонившись к
ней, он долго вглядывается в грязную рябь Сены, видимо раздумывая о том,
как вот-вот рухнет туда...
Всем ходом своего кипоповествования, в котором Шарль выглядит как
человек благородной души (вероятно, именно поэтому многие рецензенты
называли его Вертером XX века), Робер Брессон подводит зрителя к мысли о
том, что его юный герой вот-вот покончит с собой в знак протеста против
мерзости окружающего его бездушного и грязного мира. И тут снова
напрашивается параллель с Вертером, этим "мятежным мучеником", который,
боясь упреков в слабодушии, сравнивал добровольный уход из жизни с
проявлением законного бунтарства: "Если народ, стонущий под непосильным
игом тирана, наконец взбунтуется и разорвет свои цепи - неужто ты назовешь
его слабым?"
Но это был софизм, не более. Вертер отнюдь не был революционером, он
даже не пытался сокрушить устои общества, пороки которого были ему
ненавистны. Шарль еще слабее духом: у него не хватает сил даже на то,
чтобы поднести пистолет к виску и нажать на курок. Его охватывает гнев на
самого себя и на весь окружающий мир. Что же делать?
И вот раздается все же резкий звук выстрела... Друзья Шарля,
хватившись, что он исчез, бегут на поиски. Выстрел следует за выстрелом.
Что это значит? Оказывается, Шарль, будучи не в силах убить себя, с
какой-то одержимостью расстреливает грязную Сену. Его приятели в смятении:
не сходит ли он с ума? Его ведут на прием к специалисту по психоанализу. И
снова перед нами очень сильная, правдивая сцена.
На экране - типичный модный шарлатан от науки, заинтересованный лишь в
том, чтобы получить гонорар за визит.
Шарль с нескрываемой иронией и презрением слушает болтовню этого
врачевателя человеческих душ. Из всей беседы, изобилующей сложной
псевдонаучной терминологией, он запоминает лишь неосторожно оброненное
психоаналитиком упоминание о том, что "человек может покончить с собой с
помощью другого": "Случалось, - говорит он, - что древние римляне
приказывали своим рабам убивать их".
Ах, так... Шарль быстро соображает, что и в XX веке "раба", готового
выполнить такой приказ, найти не столь уж трудно. Он вспоминает о своем
приятеле - наркомане, которого ему довелось однажды выручить из беды,
добыв для него героин, - пусть он отплатит услугой за услугу! Задумано -
сделано. Шарль отправляется к своей богатой подруге, берет из ее
письменного стола толстую пачку денег и находит приятеля-наркомана.
Разговор короткий: если приятель согласится выстрелить Шарлю в затылок,
пачка денег поступит в его распоряжение и он сможет купить себе много
героина. Тот без колебаний соглашается. Друзья отправляются ночью на
кладбище ГГерЛашез, и там раздается выстрел, вызвавший те сенсационные
заголовки в бульварной газете, которые были показаны на экране в начале
фильма.
Так как же считать, покончил ли самоубийством или стал жертвой убийства
юноша, чей труп нашли на кладбище?
Брессон не дает прямого ответа на этот вопрос. Но все содержание фильма
подводит зрителя к единственному правильному ответу: Шарль был убит тем
злым и безжизненным обществом, отравленным воздухом которого ему пришлось
дышать, и в этом отношении, как правильно отмечал критик газеты "Монд" Жан
де Баронселли, между судьбою этого юноши конца XX века и судьбою Вертера
можно провести параллель. Он взволнованно пишет:
"Фильм проникнут - это говорит сам Робер Брессон - ощущением тоски,
тревоги, страха, порожденных той цивилизацией, которая стала мерзкой и
гнусной, превратилась в орудие разрушения и породила мир, где царствуют
безумие и смерть. Она ведет нас к пропасти... быть может, мы уже погибаем.
Но кого это заботит? Лишь нескольких заблудших пророков. Да еще иных
представителей молодого поколения, которых невинность спасет от слепоты...
Этот фильм - свидетельство двойного кризиса: кризиса современного мира и
кризиса юноши, сталкивающегося с этим миром".
Я мог бы во многом согласиться с Жаном де Баронселли и другими
французскими критиками, увидевшими в этой работе Робера Брессона
свидетельство глубокого духовного кризиса, за исключением самого главного:
это не кризис цивилизации, а кризис буржуазного общества, зашедшего в
тупик.
Дьявол, не названный по имени
Кстати, на такую прямую постановку вопроса не отважился и сам
постановщик фильма. В фильме пассажир в автобусе, скорбя о том, что все
складывается неладно в "западном" мире, спрашивает соседа: "Кто нами
потихоньку движет?", тот уклончиво отвечает: "Вероятно, дьявол". Эти как
бы мимоходом брошенные слова сделаны названием фильма, и зрителю остается
гадать, кто же этот дьявол.
Но у дьявола, который толкнул Шарля к смерти, есть вполне точное и
ясное имя: его зовут капитализм. Об этом правильно и своевременно сказал
кинокритик коммунистической газеты "Юманите" Франсуа Морэн. Высоко оценив
фильм Брессона как "горячий протест против общества, порождающего тоску и
отчаяние в особенности среди молодежи, которой оно преграждает путь в
будущее", Морэн выразил сожаление по поводу того, что Брессон не показал
существо этого конфликта - классовую суть происходящего.
"Следствия, которые он показывает, отделены от причин, их порождающих.
ЭT причины известны. Вот они: гонка за прибылями в обществе, где
доминируют монополии, безработица, отсутствие возможности найти место в
жизни для молодежи, разложение буржуазии, у которой нет будущего, и много
других причин, которые хорошо знают люди, чающие нового общества. Все это
имеет очень мало общего с метафизикой безымянного Эда с большой буквы,
пронизывающей фильм".
Новая работа Брессона вызвала переполох в стане блюстителей шатающихся
основ капиталистического мира. Уже тогда, когда режиссер собирался
поставить такой фильм, на его пути появились бюрократические рогатки.
Началось с того, что ему отказывали в кредитах. Потом, когда деньги все же
с большим трудом удалось раздобыть и фильм был снят, его не допустили к
показу на кинофестивале в Каннах - туда были посланы более слабые, но
безобидные киноленты. Наконец, когда решался вопрос о выпуске фильма в
коммерческий прокат, комиссия по контролю за кинофильмами, собравшись на
пленарное заседание 7 июня 1977 года, запретила его показ молодежи до 18
лет. А Брессона обвинили в том, что он занимается "подстрекательством
молодых людей к самоубийству".
На пресс-конференции 15 июня 1977 года Брессон заявил:
- Мой фильм действительно обращен к молодежи, но он отнюдь не
подстрекает ее к самоубийству. Скорее он рекомендует ей взбунтоваться...
Министр культуры и по вопросам окружающей среды Мишель д'Орнано снял
запрет с показа молодежи фильма "Возможно, дьявол". Но тут же фильм стали
атаковывать многие газеты и журналы, стоящие на страже устоев буржуазного
общества.
М. Флакон писал в журнале "Пуэн" 20 июня: "Это разгневанная проповедь,
как обычно. Тик (!) автора давно известен: атональные фразы, скрытое
действие, тощая символика... Французский кинематограф не обретет не
хватающих ему красных кровяных шариков, пережевывая до отвращения
анемичные картины страданий юного Вертера".
Другой злобный критик Андре Фроссар опубликовал издевательское
"Открытое письмо Роберу Брессону", в котором ехидно писал что негоже-де
семидесятипятилетнему человеку браться за тему о молодежи.
Журнал "Нувель обсерватер" поместил заметку о выходе на экран фильма
"Возможно, дьявол" под заголовком "Смотреть не надо" и безапелляционно
заявил, что этот фильм представляет собой "карикатуру на молодежь".
Но всех переплюнула газета "Франс-суар", опубликовав от имени анонимных
кинозрителей поистине хулиганские оскорбления в адрес автора фильма:
- Брессон - это старый дурак...
- Это фильм для маньяков, любящих смотреть скучные фильмы...
- Я пришел посмотреть этот фильм только потому, что о нем много
говорят. Было бы лучше, если бы о нем не говорили. Он ничего не стоит, это
последнее бульканье старца, который страдает половым бессилием...
И еще "ответы", рассчитанные на то, чтобы отпугнуть зрителей:
- Уф! Присутствуешь при самоубийстве юноши. Ну н что?
- Я ужасно скучал...
- Меня этот фильм совсем не тронул...
- Это скучно...
А ведь речь шла о большом и актуальном произведении большого мастера,
многие фильмы которого уже вошли в золотой фонд французского
кинематографа! Напомню, что Брессон успешно работает в кино уже свыше трех
десятилетий. С 1944 по 1977 год им поставлено двенадцать фильмов. Не так
уж много, но каждая из его кинокартин оставляет глубокий след в памяти
любителей кино: и "Дамы Будонского леса", и "Дневник сельского кюре" по
книге католического писателя Бернаноса, и "Душенька" по Достоевскому, и
фильм "Приговоренный к смерти бежал", и "Карманщик", и многие другие.
"Искусство - не роскошь, а душевная потребность", - сказал Брессон в
одном из интервью, и действительно, каждый из его фильмов отвечал его
душевной потребности.
Больше того, его первейшая забота всегда состояла и состоит в том,
чтобы увлечь за собою зрителя, добиться того, чтобы он сопереживал с
автором фильма, а не попросту коротал время в кинотеатре, бездумно глазея
на экран.
"Фильм делается не для того, чтобы глаза зрителя блуждали по его
кадрам, - писал Брессон в своей книге "Заметки о кинематографе"
(издательство Галлимар, 1975 год), - а для того, чтобы он сам втягивался в
события, показанные в ртом фильме, и был поглощен ими".
Добиваясь этой цели, Брессон соединяет глубину творческого анализа с
высокой профессиональной требовательностью и к самому себе, и к актерам.
Говорят, что иной раз он снимает по 60-70 дублей одного и того же плана в
поисках предельной простоты и выразительности. При этом Брессон решительно
отбрасывает все, что так любят многие режиссеры, - зрелищность,
живописность, любование деталями. Он чрезвычайно лаконичен, причем
лаконизм этот часто перерастает в символику.
Брессон живет в старом мире и принадлежит ему. Но будучи умным и тонким
художником, он не может не видеть, что этот старый мир неуклонно движется
к своей гибели.
И ему не протают того, что об этом он говорит вслух, хотя и не
полностью раскрывает классовую суть рокового для капитализма процесса.
Вертеризм?
Такова поучительная история попытки старого кинематографиста по-новому
прочесть печальную повесть о "Страданиях юного Вертера" и рассказать о
"вертеризме", который с новой силой вспыхнул как социальное явление в
капиталистических странах в преддверии XXI века. Давайте же теперь
перейдем от повествования художника к реальности.
Проблема самоубийств непроста, и было бы большой ошибкой упрощать и
вульгаризировать ее. Люди есть люди, и существуют тысячи причин, в силу
которых в мозгу у некоторых рождается роковое решение покончить с собой:
несчастливо сложившаяся семейная жизнь, какой-то моральный сдвиг, болезнь,
материальные трудности, одиночество, отсутствие друзей, которые поддержали
бы павшего духом в трудную минуту, - такое может случиться. Но когда
самоубийства приобретают поистине массовый характер, как было в Эпоху
Вертера и как это происходит сейчас на Западе, проблема утрачивает частный
характер и должна рассматриваться уже как социальное явление и как явный
симптом глубокой и опасной "болезни" общества.
Осенью 1973 года я прочел в журнале "Ньюсуик" большую статью Ричарда
Боэта, глубоко поразившую меня. Она называлась "Право на самоубийство?". И
хотя в заголовке присутствовал вопросительный знак, автор статьи пытался
всем содержанием доказать, что в современном мире право на самоубийство
якобы должно быть причислено к основным правам человека, а в подтверждение
эгого автор ссылался на некий "манифест гуманистов (!), подписанный более
чем 200 знаменитыми интеллектуалами, включая сэра Джулиапа Хаксли, раввина
Мордехая Каплана, Сиднея Хука и Андрея Сахарова". Эти "гуманисты", видите
ли, прокламировали "абсолютное право каждого контролировать свою
физическую судьбу, что касается воспроизводства, лечения или отказа от
лечения, прекращения жизни, включая умерщвление безнадежно больных и
самоубийство".
Напомнив о том, что еще не так давно, в 20-х годах прошлого столетия,
труп англичанина, совершившего самоубийство, разгневанная толпа протащила
по улицам и закопала за городом в могиле без всякого указателя, только с
колом, которым было пробито сердце самоубийцы.
А теперь писал Ричард Боэт: "Немало американцев, размозживших себе
головы, было отпето похоронными службами... Что-то действительно новое
носится в воздухе. В былые времена в Соединенных Штатах законодательство
поддерживало отрицательное отношение церкви к попыткам самоубийства, и
любой, кто пытался покончить с собой, но не сумел этого сделать, мог
угодить в тюрьму как преступник. В последнее время, однако, юридические
санкции стали ослабевать (только в 9 штатах самоубийство все еще считается
преступлением)".
И далее он всерьез пытался доказать, что "право на самоубийство",
активно поддерживаемое теми, кто претенциозно именуют себя "борцами за
права человека", должно стать общепризнанным. "Для гуманистов и их
союзников усилия по спасению самоубийц, хотя и полные человечности и
сочувствия в своем порыве, имеют неприятный оттенок принуждения
...Закладка в соц.сетях
