Жанр: Электронное издание
belyj02
...едание экстренное.
Философов года "вывозил" Мережковских!
Растерянная толчея вокруг стола, за которым сидели испуганные бородатые
люди, метаясь руками, чтоб, павши локтями на стол, вдруг молчать, ожидая
вестей, среди криков о том, что движенье - совсем не "поповское".
Кто-то встает и выпячивает на нас бороду:
- "Вооружимся!"
В лице же - испуг, что события перемахнули: да, да, - ре-во-лю-ция!
Гиппиус влезла на стул, чтоб лучше видеть; и - выгнулась над головами: в
шуршащем, блистающем черном атласе, приставив лорнетку к зеленым глазам; я
вскарабкался рядом; но чопорно к нам подошел Философов - изящный, пробритый,
с пробором зализанных светлых волос, в синем галстуке, передвигаясь
шажочками, длинный, как шест; он, обидно приблизивши маленький усик, с
картавым привзвизгом сказал 3. Н. Гиппиус, что неприлично ввиду
национального траура ей улыбаться; здесь - русская интеллигенция, - не
"декаденты"!
И - обиженный взгляд стекловидных, светло-голубеющих глаз.
3. Н., вспыхнув, сконфузясь, глаза опустила, со стула сошла, затерялась
в толпе... Я без "тона" стоял и над гробом отца; неужели же, думал я, тот
факт, что он-де общественник, дает ему право дать мне урок?
Тут какой-то субъект - на весь зал: "Прошу химиков выйти за мною в
отдельную комнату!" Думал: "Как можно: под уши ж шпиков?" Стал искать
Мережковских; их - нет уже; мне объяснили: они-де делегированы закрывать в
знак протеста Мариинский театр; вместо них - торчит Арабажин, мой дальний
родственник.
- "Ты как попал сюда? Едем ко мне!" Шумы:
- "Горький!"
С ним - бритый субъект, на которого не обратил я внимания, хрипло
кричал, призывая к оружию: с хоров; потом объяснили, что это был переодетый
Гапон160.
Я было к Арабажину, а Арабажин - уже исчез.
И снова я в темных проспектах; все - пусто; тьма - мертвая; нет
полицейских; лишь издали в лютый мороз открывается пламя костра, у которого
серо топочут солдаты; и там - ружья в козлах. Хрустела тяжелая поступь
патрулей; чтоб им не попасться, винтил в переулках: без паспорта; еле
добрался до бока казармы, куда утром съехал, ворота - захлопнуты; а
часовые - меня не пускают.
- "У офицера, у Эртеля я..."
- "Вот пройдет господин офицер: он - рассудит!" А ноги замерзли.
"Хруп-хруп": в темноте побежал рыжеусый толстяк; и за ним - два
солдата; сжимая револьвер, оглядел подозрительно.
- "Деться ж мне - некуда!"
- "Вы подвергаетесь всем неприятностям, связанным с весьма возможной
осадой... Казарма пуста, а рабочие двинулись к ней..."
- "Что ж, подвергнусь..."
- "Пустить!"
"Трус, - мне Блок объяснил, - ночью всех обежал и кричал в офицерские
двери: "Рабочие!" Это - Короткий!"
Позднее в Москве полицмейстером был: беспощадно сажал, взятки брал.
Факт расстрела войсками рабочих поставил меня в невозможность остаться
у Эртеля; Блок соглашался со мною, ругая военных в лицо виноватого отчима;
пользуясь тем, что меня уговаривали Мережковские переселиться к ним, утром,
десятого, взяв чемоданчик, я - к ним.
МЕРЕЖКОВСКИЕ
Первые дни в Петербурге меня отделили от Блоков: вихрь слов:
Мережковские! Сыпались удары репрессий, после чего электричество гасло на
Невском; аресты, аресты; кого-то из левых писателей били; я левел не по
дням, по часам; Мережковскому передавали из "сфер", что его - арестуют; он
каждую ночь, ожидая полицию, передавал документы и деньги жене.
С ней общенье, как вспых сена в засуху: брос афоризмов в каминные угли;
порою, рассыпавши великолепные золото-красные волосы, падавшие до пят, она
их расчесывала; в зубы - шпильки; бросалась в меня яркой фразой, огнем
хризолитовым ярких глазищ; вместо щек, носа, лобика - волосы, криво-кровавые
губы да два колеса - не два глаза.
Вот и прическа готова: комочек с козетки, в колени вдавив подбородок,
качает лорнеткой, любуяся пырсиью ее инкрустации; белая, с черным крестом, в
красном фоне обой, в розовато-рыжавых мельканьях каминного света, как в
бабочках.
Я, с кочергой, - при камине: на маленьком пуфике; красная горсть - в
черно-пепельных кольцах:
- "Смотрите-ка: угли точно свернувшийся злой, золотой леопард!"
- "Подложите поленья; уж вы тут заведуйте!" Ведаю: вспыхнули!
В безответственных разговорах она интересна была; в безответственных
разговорах я с ней отдыхал: от тяжелой нагрузки взопреть с Мережковским;
она, "ночной житель", утилизировала меня, зазвавши в гостиную по возвращении
от Блоков (к 12 ночи); мы разбалтывались; она разбалтывала меня; и писала
шутливые пируэты, перебирая знакомых своих и моих; держала при себе до
трех-че-тырех часов ночи: под сафировым дымком папироски, расклоченным
лаписто (это она приучала меня курить); мы, бывало, витийствуем о цветовых
восприятиях: что есть "красное", что есть "пурпурное"! Она, бывало, отдастся
мистике чисел: что есть один, два, три, четыре? В чем грех плоти? В чем -
святость ее? И дает свою записную изысканно переплетенную книжечку: "Вот: вы
впишите в нее свою мысль о цветах: мне на память... Как, как?.. Дневников не
ведете?.."
Она подарила мне книжечку: "Вот вам, записывайте свои мысли... А чтобы
поваднее было, я вам запишу для начала... У Дмитрия, Димы, - такие же
книжечки: друг другу вписываем мы свои мысли".
Она проповедовала "коммунизм" дневников, став на фоне каминных пыланий:
сквозной арабескою; лучшие стихотворенья свои она выговаривала, отдаваясь
игре.
Но - тук-тук: в стену; и - глухие картавые рявки:
- "Да Зина же, - Борю пусти... Ведь четвертый час... Вы мне спать не
даете!"
И - топ: шамки туфель; в открытых дверях - всо-сы щек и напуки глаз
неодетого маленького Мережковского:
- "Мочи нет... Тише же!"
И он - проваливается в темноту: и опять - за стеною колотится.
Он - нас не одобрял: не серьезные темы! 3. Н. провоцировала меня к
шаржам; я редко острил - от себя: от чужой остроты я взлетал до абсурдов; и
Гиппиус, зная тогдашнюю слабость мою, меня уськала темой смешливой;
вытягивала свою нижнюю, злую губу, подавая дымок, из нее вылетающий,
щурилась, брыся ресницами; и - представлялась простячкой:
- "Вам 3 *** 161, Боря, нравится?" - "Нравится". - "Ну, а по-моему, -
она назойлива..." - "Может быть..." - "Помните, к вам приставала, как
муха?.." - "Пожалуй, что муха".
3. Н. кошкою дикою вцепится, даже подпрыгнет с козетки, готовая ведьмой
с дымами в трубу пролетать: "Ну, ну, - муха же? Всякие мухи бывают; а вы, -
вы подумайте: муха - какая?.. Не шпанская же". Увлеченный сравненьями с
мухами, бацаю трудолюбиво: "Она - песья муха!"
И - кончено: через три дня ею будет передано с видом девочки глупой: по
адресу:
- "А Боря о вас говорил, что вы... - в синий дымок с наслажденьем
злым, - песья муха..."
Всю жизнь она ссорила; после она... клеветала, что А. Ф. Кони
продался-де советской власти за сахар, а А *** - за ботинки [Смотри
напечатанные за границей дневники Гиппиус (кажется, в пражском журнале
Струве) 162].
Шаржировал я над чужим материалом: пассивно, коли инспиратор был добр,
то слагались во мне - добрейшие шаржи; она ж - была "злая"; она из меня с
наслажденьем выуськивала осмеяние: "Как вам глаза ее?" - "Великолепные,
серые..." - "Выпученные; а белок как крутое яйцо..." - "Что же, думаете, -
бутерброд?" - "Как?" - "Яйцо разрезают; и кильку кладут на него..."
Этот бред был по адресу передан П *** 163. П *** за него до смерти меня
не любила...
- "Как вам, Зина, - не стыдно!"
- "Не я ж говорила, а - вы: я же только передала правду".
Проклявши меня за "Октябрь", в 1918 году164, напечатала она в своих
воспоминаниях о Блоке - по-русски, французски, немецки, венгерски, - какой
я-де "дразнило" дрянной; и вдобавок еще - "косой";165 одна публицистка
венгерская, встретив в Берлине, спросила меня: "Вы... вы...?" - "Что?" - "Да
не косой!.." - "А откуда вы взяли, что мой удел - косость?" - "Я прочла в
будапештской газете: из воспоминаний 3. Гиппиус..."
Мне в 1905 году было лишь 24 года; потребности в резвости я изживал - в
шутках и в жестах, нелепейших; но не "разыграешься" при Мережковском; она же
любила приигрываться: ко мне; и наш разговор закипал, как кофейник, калясь,
как раскал кочерги, мной засунутой в уголь; ее я вытаскивал, чтоб завертеть:
из теней - вензеля завивные, пылающие перемельками, искрились.
Гиппиус часто копалась в своих граненых флакончиках, в книжечках, в
сухих цветочках, в тряпицах; повяжет свою прическу атласною красною
ленточкой; кротко дает мне советы:
- "Як Вилькиной вас не пущу... К Сологубу - идите... С сестрой моей, с
Татой, сойдитесь; ее растолкайте-ка: какая-то рохля она... С Антоном
Владимирычем - постарайтесь узнаться... Куда завтра вы? Дима же будет у
нас..."
Ночь: четыре часа; вьюга хлещет, бывало, в открытые окна ее малой
спаленки (спала с открытым окошком): "Проснусь, - в волосах моих снег;
стряхну - ничего; коль не окна - мне смерть; я ведь туберкулезная..." Утром
(от часу до двух) из "ледовни" своей проходила в горячую ванну; жила таким
способом: десятилетия!
Дмитрий Сергеич - оранжерейный, утонченный "попик", воздвигший
молеленку среди духов туберозы, гаванских сигар; видом - постник: всос щек,
строго-выпуклые, водянистые очи; душою - чиновник, а духом - капризник и
чувственник; субъективист - до мизинца; кричал он об общине, а падал в
обмороки от звонков, проносясь в кабинет, - от поклонников, сбывши их
Гиппиус; отпрепарировав, взяв за ручку, их Гиппиус вела в кабинетище:
- "Дмитрий!"
А он выходил и обнюхивал новых своих поклонников, скороговоркой рявкая
в тысячный раз, в миллионный: "Вы - наши, мы - ваши: ваш опыт - наш опыт!"
Он слушал не ухом, а - порами кожи; показывал белые зубы и напоминал Блоку
маску осклабленного арлекина, обросшего шерстью до... бледно-зеленой скулы;
сядет слушать; и - бьет по коленке рукой; не дослушав, загнет
трехколенчатым, великолепно скругленным периодом; хлопнет, как пробка
бутылочная, почти механически:
- "Бездна: бог-зверь!"
И, пуча око, ушмякивает в свой кабинет, - превосходный, огромный,
прекрасно обставленный, как кабинет управляющего департаментом; стол:
двадцать пять Мережковских уложишь! "Священная" рукопись - еще раскрыта: его
рукопись! Он пишет в день часа полтора: с половины одиннадцатого до полдня;
бросал - при звуке полуденной пушки; весь день потом - отдыхал; как ударит
вдали Петропавловка - кладет перо; я видал его еще не просохшую рукопись; и
фразу последнюю с нее считывал; она кончалась порой двоеточием.
Вокруг "священного" его текста - квадратом разложены: карандаши, перья,
ножницы, щипчики, пилочки, клей, пресс-папье, разрезалки, линейки, сигары:
как выставка! Рукой касаться - ни-ни: сибаритище этот оскалится тигром; что
было, когда раз, завертевшись, я сломал ему ножку от ломберного, утонченного
столика; в эту минуту звонок: он!
- "Как? Что? Мне сломали?.. Что делали?.."
- "С Тэтой вертелись..."
- "Как? Радели?"
- "Помилуйте: попросту веселились!"
- "Радели, радели: какой ужас, Боря!"
Нас - выставил, а сам - захлопнулся: холод, покой, тишина! Одиночество,
блеск, аккуратность; коричнево-вспухшие, чувственные губы посасывали дорогую
сигару, когда, облеченный в коричневый свой пиджачок, перевязанный синим,
опрятно затянутым галстуком, садился он в свое кресло; и девочкину волосатую
ручку с сигарой на ручку кресла ронял, пуча очи в коричнево-серую стену и -
праздно балдея.
Бывало, в огромных стенах под огромными окнами шлепает туфлей по
диагонали, - как палка, прямой и холодный; схватясь за спиною руками,
напучивши губы, - насвистывает; а сигарный дымок отвеется от фалды его.
Пахнет корицами!
Холодно, - в пледик уйдет; и - прыг: ножками в черный диван;
закрывается пледиком, туфлей с помпоном вращая, читает арабские сказки:
часами один!
А в гостиной - Антон, Дима, Зина "запрели" над темою спешной заказанной
ему статьи; он с сигарой, от сказок своих оторвавшися, шмякал туфлей; к нам
выйдет; усядется хлопать глазами; а Дима, Антон, Зина, Тата ему подадут,
точно мед, за него продуманный материал; отведав его, свистнет, уйдет; а с
утра - застрочит фельетон, где сбор книжный мыслей у Гиппиус, у Философова,
у Карташева: невиннейше выступит; "община" 1б6, кооперация, или - поставка
сырья; сырье - мы, Зинаидою Гиппиус вываренные: в каминном огне; он ей
сбыл - Философова, Волжского, Блока, меня, Карташева, Бердяева; она, -
бывало, старается; он уж - выходит на голос; послушает, встанет при двери, и
"новопутеец" Смирнов склонит свой воротник и два уха: приять бледно-нежную
лапочку, поданную с неприязнью: о, - не обращайте внимания!
3. Н., Смирнов, рыжеватый Иванов, Е. П., его вводят в суть речи; а он
поучает Смирнова: "Борис Николаевич - интуитивно берет; вы - логически; вы с
Борисом Николаевичем не поймете друг друга; различье - непе-реступаемо:
бездна!"
3. Н.: "Дмитрий, - слушай ушами: опять невпопад. Боря же - с Кантом;
Смирнов - с метафизикой".
Тщетно: не слушал; и - путал; увидев Евгенья Павловича Иванова, впавши
в игривость: раз прыг - с рыком:
- "Гыжжак".
И, толкнув Иванова на диван, ну игриво локтями пыряться, кидаясь
бочком:
- "Он - гыжжак гыжжаком", - "ер" как "ге" выговаривал, "полуге";
"же" - подчеркнуто; так что "рыжак" выходило: "гыжжак".
- "Порами кожи, а не ушами слушает", - нам поясняла Гиппиус.
Или он примется едко дразниться: поэзией Блока:
- "Блок - косноязычен: рифмует "границ" и "царицу"167.
Как мячиками, пометает глазками в меня, в Философова:
- "У Льва Толстого кричал Анатоль, когда резали ногу ему: "Оооо!" Иван
же Ильич у Толстого, когда умирал, то кричал: "Не хочу-ууу..." 168 А у
Блока: "Цари-цуууу!" "Ууу" - хвостик; он - шлейф подозрительной "дамы" его;
не запутайтесь, Боря, вы в эдаком шлейфе!"
И очень доволен, что нас напугал; и бежит: в кабинете захлопнуться,
бросив нас Гиппиус.
Я с ним встречался за утренним кофе: часам к десяти; 3. Н. - к двум из
ледовни своей выходила; а Тата и Ната, художницы-сестры, часов с девяти - в
Академии; белая скатерть, стаканы и булки; Д. С, я - ни звука друг другу; и
всякий - сказал бы: "Надулся". С оттенком брезгливости, чопорно он подавал
свою ручку мне, но я знал, что "брезгливость" его - роман "Петр";169 он
писал его с половины одиннадцатого; и боялся, что мысли ему я спугну; мы над
кофе бросали друг в друга угрюмые взоры; вдруг, бросивши кофе, - шлеп-шлеп:
в кабинет; с величайшею мукою отстрачивать свою фразу прекраснейшим
почерком; в рукописи не было помарок: лишь - вычерки.
Но вот - пушка ударила.
И, тихо насвистывая, в меховой своей шапке, в пальто на меху - легким
скоком: в переднюю; шел - в Летнии сад 170; недописанная же фраза - на
запятой досыхала.
Бывало: пуржит над Невой; пересвистывает через копья решетки
всклокоченной лопастью белая пырснь; из нее выбегает вдали он - в бобре
оснеженном: малюсенький; воск, - не лицо; я не раз на него натыкался;
фигурка бежала, не видя меня; а когда замечала, то чопорно, с явной
брезгливостью к шапке тянула два пальца; и, не дотянувшись, - руку в карман:
под углом прямым свертывал в боковую дорожку, чтоб скрыться в клокочущем
дыме пурги.
Мы сбегались к двум: завтракать.
Завтракали, как за кофе, - вдвоем; Таты, Наты и Зины - нет; в третьем
3. Н. из ледовни в капоте, с обмотанною головою проходит в горячую ванну,
которую Даша, ее престарелая няня, готовит. В четвертом - камин затрещал:
- "Боря, что же не идете?"
Сидение наше открыто: звонки - с четырех.
КАРТАШЕВ, ФИЛОСОФОВ
Д. В. Философов является с видом придиры и экзаменатора, безукоризненно
бритый, при маленьких усиках (американская стрижка); сияя молочною ямочкою
подбородка и галстуком бледнонебесного цвета, светился пробором прилизанных
русых волос; на нем гладкая серо-мы-шевая пара: налет - серо-перловый;
слушает с бледным ледком; и свой сломленный корпус несет, перешмякивая на
шажочках: малюсеньких; он, отвечая, лицо подает, как ладонь; весь - обидная
поза вниманья:
- "Пээ...звольте же, - тенором, несколько смазывая "о" и "э"; руку -
навись; своей папироской - над пепельницей: точно выставленный манекен из
зеркальной витрины; стеклом немигающих глаз: - Почему вы так думаете?"
Удивлял, впрочем, он: лед затает; распек перейдет в журкотню; вот уж он
улыбается верхнею частью лица (губы - не улыбаются); шмякает мягким ковром;
и несет на диван длинный корпус: шажочками маленькими; изогнув свою брюку, с
поохом в диван он обрушится корпусом: локоть - в подушку; отсюда несутся
дымки; он доволен, что службу понес, потому что обидная трезвость, распек,
журкотня как ступени спадающей лестницы; то - пролегомены: к его функциям.
Он - тетушка и экономка идейного инвентаря Мережковских; он
гувернанткой, бывало, за вами следит, как за пупсом, играющим с вверенным
его дозору смешным карапузиком; "Дмитрий" - его карапузик; держал в
рукавицах ежовых; за ручку схватив, с ним он шмякал в салон, где Слонимский
и Струве - и эдак, и так: карапузика; а карапузик с опаской косился на
"Диму", который в салоне перед "Дмитрием" нес караул; здесь он был -
камердинер; пришмякавши с ним из салона, придирчиво анализировал каждую
глупость "наивного малого"; "Дмитрию" все отливалось: по косточкам
перебиралось; и ставилось: "два" или - "три" (а "четыре" не ставилось);
"Дмитрий" нахлопает громкой риторикой; "Дима" подаст, как ладонь,
подбородок, с протягами корпуса:
- "Позволь, позволь: тут - смешение... А во-вторых... - он обдернет с
перловым налетом пиджак: два шажка, остановка, - тут есть, - два шажка,
остановка; и - задумь, и - задержь: в носки, - Гессен так тебе скажет, - и,
корпусом пав на диван, локтем - в угол подушки: - Не правда ли, Боря?
Скажите ему, - социал-демократы ведь его осмеют?.. А? Не правда ли?" - с
долгим растягом на "а". И, как липка ободранный "Димою", "Дмитрий" бежит в
кабинет: чинить схему; а - Зина вдогонку: "Хорош!" "Дмитрий" шмякает,
бегает, курит, чинит; "Дима" раза четыре заставит его пробежаться; гоняет
сквозь строй; наконец под статейкой подпишет: "одобрено"; и как бы штемпель
приложит.
Философов - канцлер двора Мережковских; это он уволок Мережковского в
дебри политики, силясь в нем вымыслить мысль; когда вымыслилась, то
оказалось, что - жалкая; лучше бы оставил его при риторике; сила Д. С -
риторическая загогулина; слабость - его фельетончик, который уносится
"Димой" в газету и там перед Струве, Туган-Барановским отстаивается; на
важное общественное заседание, куда "Дима" фрак надевал, бедный "Дмитрий" не
брался; от имени "Дмитрий Сергеича" тонно вставал и докладывал "Дмитрий
Владимирович"; Туган-Барановский и прочие: "Дмитрий Сергеич, нет, нет... - и
смешок сквозь морщок. - Ну, а Дмитрий Владимирович - человек
положительный..."
Дмитрий Владимирович ярок был, когда в "Мире искусства" сидел;171 но
зато не был он "человек положительный"; сколько усилий себя опреснить для
того, чтобы Струве сказал: "Человек положительный он".
И галопом влетал с четырех часов, угрожал чернотами глазных провалов,
виясь, точно уж, Карташев, называемый в быте коммуны в те годы "Антоном";
кивал из дверей указательным пальцем и гоголевским своим носом, - зеленый,
костлявый, с несвежею кожей, с пожухлыми усиками: цвет - медвежьего меха;
порхали "последним" протестом зеленые глазки его:
- "Вы сидите, а тут кругом - дела: да-да-да!" Нигде не присаживаясь, -
мимо кресел, диванов: по кругу, галопом, прискоком, с притирами рук под
усами, с сиганьем спины, с перевертом на Дмитрия, Зину и Диму, которых -
обскакивал; мчался, как с кочки на кочку:
- "Сергея Платоновича Каблукова я уговорил оппонировать, если Булгаков
придет..."
И, захлебываясь южнорусским своим тенорком, как дьячок из Диканьки, -
вприпрыжку, взахлест: и слова тарахтели, как десять мешков, высыпавших сухие
горошины, - о заседании Религиозного общества, о женских курсах, где долго
церковное право читал он, о митинге; все, скосясь, мчалось: радел, закрывая
глаза и поматывая носом такой загогулиной; вкопанным ставши, ладонь прижимая
к дощечке грудной, он снедался сухим огнем, - своей лихоманкою страстной;
казалось, что - вспыхнет: лиловым морщочком отвеется в пламени; губы,
скривленные точно в блаженнейшей боли; глаза, так змеино прикрытые, - щелки.
В своем красноречии он числился - "Златоустом", но - проходившим учебу
у... Писарева. Бывало, иссякнувши, рушился трупом в кресло; короткий
пиджак - масти рябчика; сжаты костяшки лягушечьих пальцев; над ним, как нос,
подбородок, проветренный; напоминал мне он Павла Астрова: так же глазами пил
речь; не поймешь: издевается или согласен; он раз пригласил меня к себе
отобедать; был внимателен донельзя: "Да, да, да, да!" Угостивши, повел: на
заседание; я читал реферат в его обществе; он, председательствуя, слушал
меня с тем же покивом, с зажимом костяшек костяшками пальцев; и вдруг, точно
в пляску скелетов, взвивающих саваны, он, председатель, взлетел, развивая
сюртук, чтоб, приставивши два указательных пальца к вискам, изогнув
саркастически губы, юля вправо-влево рогами, им сделанными, южнорусским
своим тенорком показать меня чертом:
- "Да-да-да-да-да! Тут показывали нам - хвостатых, рогатых! Но мы не
согласны на них!"
Я - спиною к нему; он - за мною; после заседания:
- "Борис Николаевич, - к вам я: два слова".
И, взяв меня под руку, ринулся в дверь; неслись петербургскою ночью; и
он:
- "Не сердитесь, пожалуйста!.."
Свою брошюру поднес:172 с задушевною надписью; был столь же искренен,
как и в минуту, когда меня сделал чертом: для паствы своей.
Он, ломаясь зигзагами, выбросив палец с "да-да-да-да-да", с
"нет-нет-нет", мчал, бывало, по кругу гостиной опущенный выцветший усик,
свинцовые всосы щек и нос как у Гоголя; больно углил во всех смыслах:
душевном, духовном, физическом; "Дима" щипцами забукливал, как парикмейстер,
идеи Д. С. Мережковского, а Карташев их трепал трепками - налево, направо;
налево: "вы жертвою пали"; и - Писарев; вправо: "воззвах к тебе, Господи";
и... Златоуст.
То и дело я слышал от Мережковских: "Антон убежал: хлопнул дверью...
Антон нигилизм развивает... Антон развивает церковность... Пусть Тата и Ната
притащут Антона..." Сестрицы, две, сильно дружили с ним; Зина - царапала
больно; царап-цап, - он в дверь; за ним - Тата и Ната; бывало, -
вволакивают; он - брыкается: "Нет, нет, нет, нет... Не могу с Зинаидою я
Николаевной" (не "Николавною", как южнорус); "Дмитрий" - нем и напуган, а
"Дима", пыряющий "Дмитрия", - нежен, внимателен, предупредителен с
Карташевым; он есть мирящий; проблема: "Антон или - Зина"; кого кто обидел:
кто бровью не так передернул, кто эдак губу прикусил? Мне бывало ужасно,
когда меня втаскивали в эти стародавние их "при":
- "Нет же, слушайте, Боря!"
Почем знаю я корень свар: может, - "семинарист", в своем быте русейший,
наталкивался на дворянку и на "декаденточку", происхождения шведского;
где-то носами их, видно, стукнуло; может, в те годы, когда он, Успенский -
два юных профессора из духовной академии - жар свой несли, откликаяся на зов
Мережковского; когда "небесный профессор" (так в шутку обоих звали), катая
3. Н. в час заката на лодке, песни певал ей: "Свете тихий!"
Певал он прекрасно церковные песни (я раз его слушал).
Не знаю, но - "черная кошка" меж ними была; раз он жаловался мне на
"патронов" своих: "Они - узкие..." Моя последняя встреча с ним - дни февраля
1917 года;173 с тою ж дикой страстностью, как и при первом знакомстве, он,
провопияв - "Не могу, не могу", - из гостиной Мережковских в переднюю: хлоп!
Мережковский:
- "Антон убежал!"
Я скоро - уехал в Москву; Карташев вернулся к Мережковским с портфелем
министра;174 мы - больше не виделись.
Он связан мне с сестрами Гиппиус: с Татой и с Натой; он более с Татой
дружил; все она меня уводила к себе; усадивши на серый диван, мне показывала
ряд альбомов: дневник зарисовок фантазий и снов; Блок рисунки ее оценил,
посвятив Тате "Твари весенние", иль:
Скоро... чертик запросится
Ко святым местам .
Темы рисунков - чертики, нежити или - скелеты; один на луне загогулиной
несся, плеснув белым саваном.
- "Знаете, Тата, кого бы я пририсовал? Догадайтесь!"
- "Антона Владимировича?"
- "Конечно!"
- "Не правда ли, что-то в нем от Хомы Брута, промчавшего ведьму по
кочкам, а после отчитывавшего ее... в пустой церкви?"176
- "Пожалуй!"
Он так же отчитывался от укусов 3. Гиппиус; пуще того: министр
исповеданий, - читал в пустой церкви проекты свои: стены - рухнули...
Тата, как помнится, брала уроки у Репина; Ната насвистывала и
вырезывала статуэтки; красивая, голубоглазая, бледная и молчаливая
"стрижка"; казалась мне послушником.
Зина, Дмитрий - "марийствовали": в кабинете, в гостиной; а Тата была
вечной Марфою; 177 бремя хозяйства, уборки, храненья квартиры лежало на ней
и на нянюшке, Даше.
Антон, Тата, Ната и Дима - столпы "догмы" Дмитрия в эти годы;
остальные - "оптанты"; они - приближались, отскакивая; их состав -
изменялся; потели над ними с терпеньем; никто не пришел: это - я, С. П.
Ремизова, А. С. Глинка, Бердяев, Тернавцев; кто тут не присиживал? И -
Шагинян на короткий срок приседала, и -
...Закладка в соц.сетях
