Жанр: Электронное издание
belyj02
...г: пиджак, синий, и лиловенький галстук, при
усиках; ростом - невзрачен; он все понимал в нашей тактике, ярко "врагов"
ненавидел, участвовал в "прях", дерзил Брюсову; в часы досуга, надев
котелочек, пальто (трость - под мышкой), фланировал под "Дациаро"57,
раскланиваясь: с этим, с тем.
Комнатушка вторая - не редакция, а - лавчонка: фарфорик, гравюра, кусок
парчевой, изощренные часики, старый пергамент и выставка пестрых обложек;
два стула, синявый диванчик, стол, шкафик, на нем антикварные редкости,
гранки; лежит на столе пресс-папье: препарат скорпиона, когда-то живого,
запаян в стекло; стены - красочный крик: Сапунова, Судейкина, Феофилактова,
Ван-Риссельберга; тяжелая рама с Жордансом, добытым в московском чулане;
Рэдон и - обложка, последняя, Сомова; ряды альбомов: Бердслея и Ропса; мы
все спотыкались о стол, о второй; он - огромен, он - веер обложек: последние
книжки журналов - французских, английских, немецких между итальянскими,
польскими, новоболгарскими и новогреческими; все прощупано и перенюхано С.
Поляковым; из морока красок его голова с ярко-красным, редисочкой, носиком,
втиснута криво в сутулые плечи; в нем что-то от гнома, когда он поставленной
наискось желтой своей бородой измеряет рисунок и маленькой желтой плешью с
пушочком - глядит в потолок.
Он скрежещет кривою улыбкой; лицо очень бледное, старообразное; желтая
пара; как камень шершавый, с которого желтенький лютик растет; так
конфузлив, как листья растения "не-тронь-меня"; чуть что - ежится: нет
головы; лицом - в плечи; лишь лысинка!.. "Что вы?" - "Я - так себе.
Гм-гм-гм... Молодой человек из Голландии - гм-гм - рисунки прислал".
И все - убирается; перетираются руки; на все - "что да, прекрасно"; в
уме же - свое (хитр, не скажет): "Рисунки голландца - издать, чтоб носы
утереть ретроградной Голландии; лет через десять она академиком сделает
этого - гм - молодого - гм-гм - человека; теперь - дохнет с голода!"
Раз я накрыл в "Скорпионе" С. А. Полякова, когда все разошлись (он
тогда именно и заводился, копаясь в рисунках) ; поревывая про себя, он
шагал, скосив голову набок, средь полок, фарфоров и книг, зацепляясь за угол
стола и покашиваясь на меня недовольно (спугнул); носик - в книгу.
- "Вы что это?" - "Гм-гм, - подставил он мне сутулую спину и желтую
плешь, - изучаю, - весьма недоверчиво из-за спины смотрел носик, - корейский
язык". - "Зачем?" - "Гм-гм: так себе - гм!"
Языки европейские им были уже изучены; близе-восточные - тоже; и очень
ясно, что дело - за дальневосточными; с легкостью одолевал языки, как язык
под зеленым горошком; большой полиглот, математик, в амбаре сидел по утрам
он по воле "папаши";58 а - первый примкнул к декадентам, тащил "Скорпион", в
нем таща символизм сквозь проливы и мины бойкота: к широкому плаванью; в
миги раздоров он, морщась, присевши за том, нюхал пыль: "Образуется... Ну,
ну... Пустяк". Выходил из угла: миротворной рукою заглаживать острости;
вдруг вырастал, заполняя пространство; загладив, горошком катился в свой
угол, куда никого к себе не пускал; там - рисунки, концовки, заставки; а
право идеи планировать - нам предоставил; в артурские дни бросил публике
номер "Весов" в очень стильной японской обложке59. "Весы" - возвращали
подписчики: в знак протеста.
Вкусы его - подобные жадности: к... глине; я видывал странных
субъектов: "Приятно погрызть уголек". Так любовь Полякова к тусклятине
напоминала подобное что-то: как будто, явясь в "Метрополь", с удовольствием
перетирая сухие и жаркие очень ладошки, заказывал блюда: раствор мела с
углем; жаркое - печеная глинка; хвативши стакан керосинчика, переходил он к
помаде губной, посыпая толченым стеклом вместо сахара; после съедал вместо
сыру тончайший кусочек казанского мыла; за все заплативши огромнейший счет,
появлялся в "Весах".
Таков супер-модерн его вкусов, подобный... корейской грамматике; глаз
изощрял он до ультра-лучей; красок спектра не видел; где морщил он доброе,
гномье лицо над разливами волн инфракрасных, тусклятину видели мы в виде
супа астральных бацилл иль - рисунков Одилона - Рэдона; порою хватал лет на
двадцать вперед.
Он был скромен; являлся конфузливо, в желтенькой, трепаной паре, садясь
в уголочек, боясь представительства; спину показывая с малой плешью,
покрытой желтявым пушком; и поревывал: "Полноте вы". Я не помнил ни тоста
его, ни жеста его: сюртук на нем появлялся - раз в год.
Эрудит исключительный, зоркая умница, а написать что-нибудь, - скорей
зеркало съест! Впрочем, раз появился обзор кропотливый грамматик, весьма
экзотических; подпись - Ещбоев: "Ещбоевым" высунул нос свой в печать60,
чтобы, спрятавшись быстро, сидеть под страницей "Весов", шебурша
"загогулиной" Феофилактова, и утверждать: она - тоньше Бердслея: ее очень
тщательно гравировали: она - украшала "Весы"61.
Комнатушка "Весов" - парадокс; как в каюте подводника, тесно;
технические аппараты - везде; к ним же радиоволны неслись - из Афин, Вены,
Лондона, Мюнхена: трр! - "Покушение немецкой критики на талант поэта
Моргенштерна". И - трр, - телефон с резолюцией сотруднику Артуру Лютеру:
"Давайте скорее заметочку о поэзии Моргенштерна". Афины, бывало, докладывали
Москве, что Маларикис кровно обижен коринфской критикой; и - Ликиардопуло,
греческий корреспондент, темно-багровый от гнева, строчит: "Всему миру
известно, поэт Маларикис - гордость Европы"63. Читатель же российский читал
лишь, как обкрадывают в "Весах" критика Айхенвальда, не зная, кто - Лерберг;
а в Брюсселе "Весы" благодарили: "У нас есть защитник: "Весы". Когда я в
Брюсселе жил, то меня брюссельцы уважали за то, что я - бывший "весовец";
великолепны были обзоры латвийской поэзии и обстоятельные обзоры, почти
ежемесячные, - новогреческой лирики.
Быстро повертывалась рукоять; и снаряд лупил из "Метрополя" - в Афины,
Париж, Лондон, Мюнхен; минер - М. Ф. Ликиардопуло64, он - налетал:
"Торопитесь, топите, лупите, давайте". Сухой, бритый, злой,
исступленно-живой, черноглазый, с заостренным носом, с оливковым цветом
лица, на котором - румянец перевозбужденья, пробритый, с пробором
приглаженных, пахнущих фиксатуаром волос, в пиджачке, шоколадном, в
лазуревом галстуке - ночи не спал, топя этого или того, вырезая рецензии иль
обегая газеты, кулисы театров, выведывая, интригуя; способен был хоть на
кружку для чести "Весов". Доказал он поздней свою прыть, пронырнувши в
Германию в годы войны и с опасностью жизни ее описав - в сорока
фельетонах65.
Со всеми на "ты" был.
Расправлялся он с враждебными журналами нечеловечески круто; был он
своего рода контрразведкой "Весов". Поляков, бывало, ему: "Тише вы - гм-гм".
Ликиардопуло же, бросаясь, баском тарахтя, как разбрасывал по полу пуговицы:
"Тах-тах-тах, - что за гадость: читайте!"
Подсовывал мне номер с ругней; и - строчил свою ответную "гадость". Был
англо-грек (англичанин по матери); злостью его питалось года "Бюро вырезок".
- "Бить их по мордам, - на вазу фарфоровую налетел, - давить, бить:
церемониться нечего!" - носом на кресло.
Когда ни зайди - дело жаркое: битва; трещит телефон; деловито, зло,
сухо: раскал добела; диктатура - железная: "Бездарность, тупица, дурак!" И
Алексей Веселовский, с пробитым навылет профессорским пузом, в пробитую
брешь захвативши портфель, - юрк, юрк: Ликиардопуло; Эллис, Борис Садовской,
Соловьев юрк - за ним; это - вылазка; или: трещит барабан день и ночь:
"Арцыбашев", - и рушился. Лозунг "весовский": "топи сколько можешь их"
Ликиардопуло в жизнь редакции проводился.
И тут же бросалися гелиознаки в Европу: политика вкуса не русская, а
европейская; движенье имен - европейских, топленье имен - европейских;
единая логика связывала: травлю Ляцкого с провозглашеньем... какого-нибудь
Маларикиса поэтом. Блок, Иванов - этого не поняли; они хотели прожить на
своем на умке, на своем на домке; а "Весы" - волновалися фронтом, в котором
Мельбурн и Москва - пункты в сети литературного движения; в "Весах"
забывались: Москва, "Метрополь", из которого с кряком спешил Поляков; с
ним - Семенов: в цилиндре, с сигарищей, - розовощекий блондин, грубо-нежный
и тонко-дубовый.
Еще не отмечен никем заграничный "весовский" отдел; в нем представлена
Франция: Ренэ Аркосом, двумя братьями Гурмонами, Ренэ Гилем; "спец" Лувра,
И. Щукин, отчет давал о выставках, так что Париж был в "Весах" - первый
сорт; Брюсов - Бельгией ведал; и лично сносился с Верхарном; я в Брюсселе
слышал высокое признанье "Весам": "Проповедуя Лерберга, Ван-Риссельберга,
они в авангарде шли нашей культуры!" О Суинберне - где было сказано? Только
в "Весах"; академик и лорд Мор-филь - английским отделом заведовал, а
итальянским - Джиованни Папини, теперь - знаменитость; Германию -
представлял Лютер: теперь он в Германии - "имя"; Эли-асберг давал обзор
Мюнхена; севером ведали - два "спеца" севера: Ю. Балтрушайтис и С. Поляков.
Я вовсе не утверждаю, что былой памяти "Весы" имеют какое-либо
отношение к политической и социальной революции; но что они во многом лили
бунт против литературной затхлости своего времени, - за это стою.
Боролись "Весы" - с кем? С Веселовскими, Пыпины-ми, Стороженками. За
кого? За Аркосов, Верхарнов, Уитменов, Гамсунов, Стриндбергов.
Балтрушайтис, угрюмый, как скалы, которого Юргисом звали, дружил с
Поляковым;67 являлся в желтявом пальто, в желтой шляпе: "Мне надо
дождаться". И, не раздеваясь, садился, слагая на палке свои две руки; и
запахивался, как утес облаками, дымком папироски; с гримасой с ужаснейшей
пепел стрясал, ставя локоть углом и моргая из-под поперечной морщины на
собственный нос в красных явственных жилках; то - юмор; взгляните на нос -
миро-творнейший нос: затупленный, румяный.
Казалось: с надбровной морщины несло, точно сосредоточенным холодом, -
Стриндбергом, Ибсеном (переводил, редактировал);68 он - переряженный в
партикулярное платье Зигурд;69 цвета серого пара, как скалы Норвегии; глаз -
цвета серых туманов Нордкапа;70 вынашивал он роковое решение: встать,
перейдя от молчания - к делу; уже перекладывал ногу на ногу с прикряком, со
вздохами:
- "Надо сказать тебе..."
- "?"
Он же вставал: "Надо бы... - посмотрев на часы, басил он: - Но на днях,
как-нибудь, а теперь - мне пора".
И глаза голубели цветочками луга литовского: около Ковно; нордкапский
туман - только утренний, свежий парок, занавесивший теплое и миротворное
солнышко; он затупленный, румяный своей добротой нос - в дверь нес.
Куприна, уже выпившего, раз подвели к Балтрушайтису, чтобы представить:
"Знакомьтесь: Куприн, Балтрушайтис". Куприн же: "Спасибо: уже балтрушался".
Ему показалося спьяну глагол "балтрушайте-с" - в значении понятном весьма:
"Угощайтесь".
Но - невозмутимый Балтрушайтис:
- "Еще со мной: рюмочку!"
Мирен - во всем; он коровкою божьей сидел (а вернее - тельцом),
примирений елей лия на кусающих, злобных "весовцев", совершая свои возлияния
и вне "Скорпиона" с С. А. Поляковым, которого линию длил, вея вздохом добра,
обещая мне множество раз: "Надо бы мне сказать тебе". И, поглядев на часы,
прибавлял: "Я приду к тебе завтра; теперь - мне пора". Лет двенадцать я
ждал, что он скажет; а он не рассказывал.
- "Раз он сказал, - дернул губы мне Брюсов. - В Италии: он рассказал
мне про раковины так, что я ахнул: поэт, крупный, Юргис!"
С ним точно подводная лодка, "Весы", выплывала к поверхности; портились
наши компасы, манометр ломался: толчок; Брюсов - деревенеет, а
Ликиардопуло - пляшет захлопнутой крыскою; праздно слонявшийся Юргис тогда
только брался за руль: "Надо плыть, руководствуясь звездами". И, проведя по
опасному месту, на палубе снова болтался, чтоб с первою шлюпкой - на берег:
исчезнуть надолго.
С. А. Поляков и Ю. К. Балтрушайтис - тишайшая, голубоглазая и
красноносая пара блондинов; Семенов меж ними являлся как третий блондин;
Поляков - с откло-неньем в фагот, Балтрушайтис - в рог турий, Семенов - в
валторну: вели свое трио в "Весах" против трио брюнетов, колючих и злых;
трио черное - Ликиардопуло, Брюсов и Эллис.
Ю. К. Балтрушайтис был необходим видом праздным и флегмою, чтоб под
водой не задохлись в раскале котлов, в перепаренном жаре и ярости
Ликиардопуло, в сухости Брюсова, в бредах полемики Эллиса, в щелканьн жадных
зубов Садовского, Бориса, - акулы, которую Брюсов любил выпускать, чтоб
отхватывала руки-ноги она Айхен-вальду, купавшемуся: в море сладости - под
броненосным бортом "Русской мысли". Ю. К. Балтрушайтис сидел подчас перед
конвульсией ярости; и поперечной морщиной бороздился его умный лоб; и
гудением тусклого, как голос рога, баска - утверждал: "Надо бы мне сказать".
В 21-м еще, выдавая мне визу в Литву71, встал, как прежде в "Весах", и
сказал: "Очень жаль, что ты едешь: надо бы мне, но..." - посмотрел на часы
он; и с нордкап-ским туманом в глазах он пошел - в свой посольский авто.
И не надо сказать, потому что все - сказано; сказ его - лирика стихов:
о цветах и о небе; поэт полей, - он и под потолком чувствовал себя как под
открытым небом; помню: в 1904 году мы раз рядом сидели у Брюсова: был -
потолок: в разговорах сухих, историко-литературных; над макушкой же Ю. К.
Балтрушайтиса был потолок точно сломан (так мне привиделось субъективно);
Балтрушайтис сидел с таким видом, точно он грелся на солнце и точно под
ногами его - золотела нива: не пол; он достал из кармана листок и прочел мне
неожиданно свое стихотворение, только что написанное о том, как над нивою
висело небо; и в чтении стихов - сказался весь как поэт; так что "надо
сказать" - относилось к прочтению стихов; и все о всем в этом смысле мне уже
сказано было: в девятьсот четвертом году; я знал, что когда он чувствовал
лирическое настроение, то вставал и гудел: "Мне бы надо..."
Стихи написать?
Он в годах вырастал как поэт; в миг сомнений являлся в редакцию в
желтом пальто, в желтой шляпе с полями; и, встав среди нас, стучал палкой
своей, как мечом:
- "Весам" - быть!"
Не журналу - созвездию, зодиакальному кругу, всем звездам; и - небу над
ними.
Блондины - тишели в "Весах"; а брюнеты - пылали стремленьем: топить и
садить в дураках.
Брюсов над корректурой, сложив свои руки в той позе, в которой его
писал Врубель позднее, вынашивал адские замыслы: взором блистал, как омытым
слезою; стоял сочетанием - Гамлета с Гектором: посередине редакции; я,
Садовской, Соловьев - его видели: Цезарем; нашу когорту повел он на
"галлов"; Помпеи - Балтрушайтис, Красе - С. Поляков: триумвиры; и Эллис -
прошел в Лабиэны72.
Перед Брюсовым переюркивал Ликиардопуло, остросухой, суетясь сухоярыми
местями: некогда, негде присесть! Переполненный черным деянием, с черным
портфелем, в котором таился, - как знать, не стрихнин ли, - в таком же
пальто, в котелке, переюркивал от "Метрополя" в градации разнообразных
редакций: тарах-тахтах-тах, - точно пуговицы костяные ронял на полу. Вел из
маленькой комнаты до десяти, до двенадцати черных подкопов; и к ним -
контрподкопы, чтобы вовремя переюркнуть в контрподкоп; все взрывалось:
тарах!
Между всеми делами, как барышня, рдея ланитами, в ухо шептал:
Садовскому, мне, Эллису: "Вы написали б заметку об авторизации на переводы
Уайльда: мое ж право скот узурпировал!" Имея какую-то авторизацию73, годы
боролся с каким-то "скотом", тоже право имеющим; вид имел лондонца с явным
пристрастием к греческой лирике, к греческим губкам и спелым оливкам; он
пропагандировал греческих деятелей (имена их кончались на "-каки" и
"-опуло"): "Как же, - да, да: "Мореас" - псевдоним: Папондопуло!" 74
Был он замешан во всех закулисных интригах Художественного театра; и
доказывал в ряде годин: "Топить этот театр!" Проповедовал Ленского и
Коммиссаржевскую; вдруг, оставаясь секретарем "Скорпиона", явился в "Весы" с
секретарским портфелем Художественного театра; и вел ту же линию против
театра: в "Весах"; в литературных волнениях, - всегда минутных! В эпоху
полемики с мистическими анархистами и выпадами "Весов" против Блока,
Чулкова, Иванова и Городецкого он всегда делал вид, что и он - литератор; и
он - кровно-де замешан: в наших волнениях; и даже по собственной инициативе
агитировал против Чулкова в "Утре России" и "Слове", куда забегал; нам
твердил: "Ну, ну, - нечего, нечего... Уже иссякло терпение!"
Тут Поляков, походя на нелепую желтую бабочку, тихо трепещущую
пыльцевым своим крылышком над фолиантом:
- "Ну это вы, знаете, - слишком!"
Поляков - не "скорпион"; Брюсов - да; имел хвост, утаенный сюртучною
фалдой: с крючком; М. Ф. Ликиар-допуло в эти года скорпионин "детеныш",
растущий стремительно; он имел фрак - ах! В него облекаясь, просовывал свой
ядовитый крючок между фрачными фалдами; скоро крючок при появлении Брюсова
вздрагивать стал; скоро затарахтело: де. снюхался Брюсов с С. В. Лурье,
чтобы, нас ликвидировав, перебежать к Кизеветтеру, в "Русскую мысль"75. В
свою очередь, - Брюсов доказывал:
- "Ликиардопуло - греческий плут".
- "Ну, ну это - гм-гм-гм - уж слишком!" - взревал Поляков.
Я поздней ужаснулся сим двум "скорпионам", в теснейшем пространстве с
сухой торопливостью перебегающим от телефона к столу и уже подающим друг
другу не руки, а пальцы; казалось: Ликиардопуло, Брюсов, став спинами, фалды
раздвинув, задравши скорлупчатые скор-пионьи хвосты, подрожавши, вонзят два
крючка в уязвимые, мягкие части друг друга.
М. Ликиардопуло виделся утром съедающим горку оливок и после себя
обдающим уайт-розой76, чтоб с запахом этой струи, не оливок, ворваться в
"Весы": тарахтеть и кипеть; отсидев с Поляковым часок в ресторане
"Альпийская роза", он будет стоять перед трюмо, своим собственным, талию
сжав в стройный фрак, чтоб пройти с ша-поклаком, в который совал
бледно-палевые он перчатки, - на раут, куда Полякова, меня не пропустят
(таких одежд нет), чтоб от имени нашей редакции адрес прочесть, мной
составленный.
Несимпатичен был мне...
Ловкий редакционный техник и литературный интриган: до способности
высадить из нам враждебных редакций враждебных нам критиков; там, где В.
Брюсов бежал, заткнув нос, М. Ф. всякие вони разнюхивал, ими провани-ваясь:
для того и уайт-роза, чтоб ее перепрыскивать духами (настоящая хлопотливая
Марфа). Он так "перемар-фил", что... лучше не стану... и впоследствии мир
удивил, обманувши разведку немецкую, переюркнув сквозь Германию, въюркнув в
Грецию, встреченный громами аплодисментов: Антанты [С 1916 года след
Ликиардопуло исчез с моего горизонта; в 1915 или 1916 году он, оказавшись
корреспондентом "Утра России", ухитрился проникнуть в Германию и потом дал
ряд фельетонов о ней в "Утре России". С начала революции он, конечно,
эмигрировал; ходили слухи, что - умер 77].
Часто являлся в "Весы" к нам поджарый, преострый студентик;78 походка -
с подергом, а в голове - ржавчина; лысинка метилась в желтых волосиках, в
стиле старинных портретов, причесанных крутой дугой на виски; глазки -
карие; сведены сжатые губы с готовностью больно куснуть те две книги,
которые он получил для рецензий; их взяв, грудку выпятив, талией ерзая,
локти расставивши, бодрой походкой гвардейского прапорщика - удалялся: Борис
Садовской, мальчик с нравом, с талантами, с толком, "спец" в технике ранних
поэтов и боготво-ритель поэзии Фета; оскалясь, как пес, делал стойку над
прыгающим карасем, издыхавшим и ширившим рот без воды; "карась" - лирика
Бунина иль - "Силуэты" Юлия Айхенвальда;79 порой, с Николаем Николаевичем
Черно-губовым встретяся, делал он, вздрагивая, восхищенную стойку; оба рвали
акульи какие-то рты и стояли, оскаляся долго и нежно; и после уж слышалось:
"Помните, Фет говорит..." - и оскал до ушей Черногубова; "А у Языкова
сказано..." - ржавые поскрипы голоса Б. Садовского.
Поскаляся, перетирая руками, они - расходились; и долго еще себе в руки
оскаливались.
Был еще посетитель, угрюмейший, серобородый и се-ровласый, в пененэ,
зажимающем огненный нос: то - Каллаш; приходил он ворчать на журналы, в
которых писал, отвести душу с Брюсовым. Н. Сапунов, Дриттенпрейс и Судейкин
являлись с рисунками; Феофилактов валялся на синем диване, иль зубы свои
ковырял зубочисткой, иль профиль в ладони ронял: профиль как у Бердслея; не
верьте его "загогулинам": страшный добряк и простак.
Все здесь делалось быстро, отчетливо, без лишних слов, без дебатов;
все - с полунамека, с подмигами: "Вы понимаете сами". Политика - Брюсова:
умниц и спецов собрав, руководствоваться их политикой; Брюсов являлся
диктатором - лишь в исполнении техники планов; глупцов - изгонял, а у умниц
и сам был готов поучиться, внимательно вслушиваясь в Садовского, в С. М.
Соловьева; система такая слагала фалангу: железную, крепкую. Вместо
программы - сквозной перемиг: на журфиксе, на улице, при забеганьи друг к
другу; "программа", "политика", "тактика", - это бессонные ночи Б. А.
Садовского, меня, Соловьева и Эллиса, ночи, просиживаемые в Дедове или в
"Дону" (с Соловьевым иль Эллисом), а - не "Весы", не заседания, не
постановления. Не было этих последних.
В иные периоды - явно казалось, что я - единственно связан с "Весами";
тогда мы боролись не с Пыпиным, - с соглашателями-модернистами, спаявшимися
с бытовиками; фронт - ширился; вкусы - менялись; и сам мещанин нас
обскакивал борзо с трибуны "Кружка", проносяся в оранжево-бурые отбросы от
революции: литературной, да и политической; это случилось в эпоху "огарков";
толпа подозрительно шустрых поэтиков к нам повалила; Иванов упал в их
объятия (даже писал о "трехстах тридцати трех" объятиях он)80.
Неожиданно: Брюсов - скомандовал:
- "Трапы - поднять. Пушки с правого борта - на левый!"81
И вот кто вчера нас ругал как "левейших", теперь восклицал: "Старики,
мертвецы!" В Петербурге войною на нас шел - Блок; поэты из "Вены" (такой
ресторан был), где Дымов, Куприн, Арцыбашев, Потемкин себя упражняли в
словах, - собирались брататься с Ивановым и Городецким; огромнейший табор
"Шиповника" с Л. Н. Андреевым и с филиалом московским, возглавленным
Зайцевым, соединились: топить нашу малую подводную лодку.
В. Брюсов, бывало, склонясь скуластым лицом, руку навись поставивши:
- "Они - наглеют, Борис Николаевич... Надо, Лев Львович, сплотиться
очерченной группой".
И Эллис, задергавши плечики, лысой головкой качает, трясяся мухром
сюртучка с заатласенными, полустертыми, крытыми желтым пятном рукавами:
"Сознательность. Без дисциплины нельзя". Брюсов, палку и шляпу схвативши, -
куда-то; живой, молодой, палкой вертит; горошком с лестницы. Эллис:
"Смотри, - а, каков?" Эллис дул из страницы "Весов" по всему бесконечному
фронту: от Блока до... Стражева: "Есть лишь один символизм; и пророк его -
Брюсов"82.
Другая картина: "Весы" сотрясались от внутренних взрывов; я, С.
Поляков, Балтрушайтис и Ликиардопуло - против Валерия Брюсова, Эллиса и
Соловьева83. С. А. Поляков: "Вы, Валерий - гм - Яковлевич, что-то... гм!"
Брюсов - руки на грудь, сардонически ерзал плечом, издеваясь над
Ликиардопуло; Ликиардопуло - черный, оливковолицый, сухой: "Пусть докажет
Валерий мне Яковлевич, что... Сергей Александрович... Да погодите, Лев
Львович... Да слушайте, Юргис... Пускай он докажет, что он не порочил
меня..." Юргис в ухо мне: "Брюсов нас топит: тебе бы - редактором быть!" "Ну
уж нет, Боря, - дружбою дружба: но если тебя - выдвигают, я - против!" -
Сергей Соловьев говорил мне потом... "И я тоже..." - отрезывал Эллис. И мы -
похохатывали.
Заседания шли напряженно: два "лидера", Брюсов и я, проявили предел
деликатности, друг друга явно поддерживая против собственных
единомышленников; так сло-жилася партия третья (двух "лидеров"); они - пожар
ликвидировали, разделив свои функции (ведал теорией - я, ведал критикой
литературного - Брюсов).
Так было в последний год существованья "Весов".
В то далекое время каждый из близких "Весам" был кровно замешан в
проведении литературной платформы журнала; таких неизменно близких, на
которых рассчитывал Брюсов, была малая горсточка; литераторы и поэты -
наперечет; с 1907 года до окончания "Весов" такими были: Брюсов,
Балтрушайтис, я, Эллис, Соловьев, Борис Садовской; Поляков - почти не влиял;
поддерживая дружбу с жившим за границей Бальмонтом, он встречал оппозицию в
оценке Бальмонта у Брюсова, очень критиковавшего все книги Бальмонта после
"Только Любовь";84 я тоже к Бальмонту относился сдержанно; Эллис - почти
враждебно; Бальмонт в ту пору - "почетный" гастролер, а - не близкий
сотрудник; такими же гастролерами были Гиппиус, Иванов, Блок, Сологуб;
Сологуб давал мало ("Весы" мало платили, а он, "корифей" литературы, уже
привык к "андреевским" гонорарам); Блок и Иванов косились на "Весы", не
прощая нам нашей полемики; Гиппиус изредка гастролировала стихами; лишь
месяцев пять она писала часто под псевдонимом Антон Крайний, не потому, что
разделяла позицию "Весов" до конца, а потому, что разделяла нашу полемику
того времени с Чулковым и В. Ивановым85.
С 1907 года ядро близких сотрудников - н
...Закладка в соц.сетях
