Жанр: Электронное издание
belyj02
...я"135.
Треск лозунгов, мельки кружков, - человек жив не этим: я к ласке
тянулся; жилось-то мне холодно: и нела-дица с Брюсовым, и неприятности с Н
***; собирался все махнуть в Петербург, откликаясь на сердечные зовы, совсем
не теории; призрак человечности на краткое время спаял меня с петербуржцами.
Воли я волил; "новаторы" издали виднелись мне героически; ближе -
д'Альгеймы и Брюсов предстали: в страстях, в слепоте. Волил я сочетанья
способностей, видя конкрет только в нем; а - наблюдались: орлиные мысли
на... рачьих ногах, или - стопа мамонта при... курьем мозге, или пылание
чувственное (Эллис, Н ***), погашающее разуменье; сам я с "пылкостей" начал;
а пришел к семинарию: одолевания логики; контуры нового быта, ломаемые
социальными рамками общества, вновь наводили на мысли о соотношении личности
и коллектива: я видел, что личность - гниет; выхода ж в те дни искал - в
самосознании; и - полагал: индивидуальное "я" расширяемо лишь тогда, когда
оно в коллективе; и даже: я в те дни полагал, что сфера выявления
индивидуальности - община, но непременно противопоставленная государству;
моя молодость прошла под знаком отрицания государственности; всякая
государственность виделась мне тюрьмою в 1905 году.
Мои два задания: самопознание - раз; социальная грамота - два; и
отсюда - две линии моих вопросов: в чем путь социальный, в чем внутренний?
Уже чеканился лозунг: идя от себя, повернись на себя; корень "я" - в "мы";
но "мы" - нам загадано; сделай его, и ты сделаешь "я".
В своем малом отрывке "Место анархических теорий" я скоро пишу:
"Индивидуализм, иссякающий в собственных истоках, надо преодолеть... Мы
переживаем... разочарование как в индивидуализме, так и в самоновейших
коллективистических и мистико-анархических теориях... Мы выстрадали себе
право на осторожность... Ведь мы одни из первых индивидуалистов стали
сознавать узость индивидуализма" ["Арабески", 280, 1906 год 136].
Под узостью индивидуализма я разумел в 1905 году "персонализм", который
казался мне суррогатом индивидуализма; под "индивидуализмом" же разумел я
нечто, отличное от личности; индивидуальное "я" виделось мне в те дни
комплексом переживаний, подобным комплексу людей в общине; но к идеям
Кропоткина я был враждебен; и я писал в 1906 году, что теоретики анархизма,
подобно Кропоткину, "обезоруживают себя перед социал-демократией, отношение
к социал-демократии бросает современных анархистов в объятия буржуа"
["Арабески", 278 137].
Я стараюсь отмежеваться от персонализма, от новой соборности,
выдвинутой мистическим анархизмом, от анархизма Кропоткина, от
государственности: "Горьким опытом мы убедились в пустоте преодоления того
истинного, что получили в наследство от... Гете... Индивидуализм...
цитадель, которую не следует преодолевать преждевременно... Но еще более...
претят... выкрики о свободе искусства..." [Там же, 280 - 281 138]
Эта апелляция к индивидуализму, недостаточность и даже изжиточность
которого мною была осознана, была в те дни одним из средств подчеркнуть
пустоту тщений модернистов-соборников, упрекавших нас в устарелости и под
соборностью проповедовавших нечто, казавшееся нам невразумительным; моя
тактика была: бить новых со-борников с тылу тем, что ничего путного они не
создали в искусстве после Ибсена; и бить их с фланга тем, что ни о каком
преодолении социализма у них речи не может быть.
Разочарование в коммуне "новаторов" - мой шаг на "Весы", от которых я
до 1906 года стоял дальше; меня сблизила с редакцией полемика с "новой
соборностью"; но я же писал: мы - "не пришли к выводу, что надо остаться с
индивидуализмом" [Там же, 280 139]. Отказ от вчерашних утопий, разбитых
сплошной социальной бездарностью нас, меня сильно дручил.
Из отдаления 1904 год мне видится очень мрачным: он мне стоит как
антитеза 1901 года; я неспроста охарактеризовал 1901 - 1902 годы годами
"зари"; в те годы мне все удавалось; я чувствовал под собой почву; я жил
расширенными интересами; с 1904 года до самого конца 1908 я чувствовал, что
почва из-под ног ускользает; широта интересов выбила меня окончательно на
четыре года из линии искусства; я мало работал творчески; все время отнимало
общение с людьми, многочасовые разговоры, чтение теоретических сочинений,
вразброс, - с недочитанными хвостиками: не поспеть же всюду! Ведь я стал
студентом-филологом, вынужденным вместе с занятием философией, которое
заострилось для меня изучением Канта и неокантианской литературы, все ж для
зачетов возобновить занятия латынью, греческим, мне постылой русской
историей; чтоб активно присутствовать на семинарии по Платону у Сергея
Трубецкого, которому я обещал реферат, взяв темой его один из диалогов, надо
было подчитывать специально источники; и на письменном моем столе появились
развернутые томики Альфреда Фуллье, посвященные Платону140, с повсюду
воткнутыми бумажными хвостиками для отметки нужных мне справочных мест;
должен сказать, что развернутые страницы этих томиков покрывались пылью,
потому что не было времени: каждый вечер - собрания у кого-нибудь, очередная
рецензия или статья в "Весы", написанная наспех; наконец: история древней
философии мало интересовала меня в те годы: я больше влекся к вопросам
теории знания и методологии; и поскольку воздух философствующей молодежи
моего круга в это время - Кант и Коген с его школой, пытавшейся обосновать
методологию точного знания, то приходилось главную массу времени тратить на
изучение Канта (чтение с комментарием Карла Штанге) 141, Риля, Риккер-та;
воля свое идейное самоопределение, я хотел написать во что бы то ни стало
философский кирпич под заглавием "Теория символизма", вместе с досадливым
чувством, что я еще не умею ответить в гносеологических терминах на резкое
отрицание всей мной поволенной теоретической линии со стороны схоластиков от
философского папы Ко-гена, превративших логику в приемы японской гимнастики,
в "Джиу-Джицу" какую-то, - все вместе взятое определило мое решение, в годах
сказавшееся как крупный промах; решение заключалось в том, что я должен был
до времени затушевать свое резкое несогласие со школой Канта, чтобы, пойдя
на выучку к кантианцам, овладеть всеми фокусами кантианской методологии; и
этими ж фокусами взорвать: кантианцев; таким необдуманным шагом я себя на
года обрек быть каким-то минером: вести подкоп под книжный шкаф сухих и
бесполезных трактатов, которые я должен был осилить: труд, едва ли одолимый
и для профессора философии; где же мне, художнику слова, уже затащенному
Брюсовым в публицистику "Весов" (с обязанностью выступать во всех драках за
новое искусство), - где же мне было справиться с задачей, непосильной и
спецам? Московские кантианцы уже и тогда разделилися на две фракции: на
сторонников "наукообразной" линии Когена и на философов культуры от Генриха
Риккерта (школа Марбурга, школа Фрейбурга); риккертианцы не знались с
когенианцами; риккертианец Рубинштейн мало водился с представителями
марбургской школы; риккер-тианца Богдана Кистяковского еще не было в Москве;
лишь в 1909 году явились активные пионеры от Риккерта: молодой Ф. А.
Степпун, юный С. И. Гессен. Я же, сосредоточившись на "Предмете познания" и
на "Границах естественнонаучного образования понятий" (сочинения Риккерта)
142, ходил, так сказать, брать урок к марбуржцу, Борису Фохту; создавались и
тут, на малом участке поволенного мной фронта, максимальные трудности:
выслушивать Фохта, проверять его замечания чтением Риккерта про себя; и
одновременно знать: и Кант, и Риккерт, и Ко-ген - философы совершенно чуждые
мне; они, так сказать, - фермопильское ущелье, которое когда-нибудь мне надо
взять приступом, чтобы, выйдя из этих теснин, строить собственную философию.
Друзья-"аргонавты", разделяя со мной критику Канта, не понимали моих
усилий: для критики "Критики" вообразить картину мира по "критике"; тут
против меня вооружились: и Эллис, и старый пестун моих стремлений Рачинский,
тащивший меня к образованию с ним вместе религиозно-философского общества.
Я, как нарочно, создавал себе максимум путаницы, не учитывая времени,
сил, условий работы и нервов; ибо я превратил наскок свой на Канта в
прохождение сквозь него в годах, в какое-то систематическое превращение
кантианских терминов в антикантианские, так что позднее, когда Шпет дразнил
меня, что я ношу кантианский фрак для приличия, то профессор Кистяковский,
Богдан, в то же время поздравлял меня с успешным одолением семинария по
Риккерту; полемисты ж из "Золотого руна" (Тастевен, Вячеслав Иванов и
другие) кричали громко: Андрей Белый подменил-де сам символизм философией
Риккерта.
В 1904 году я окончательно запутался в своей философской тактике; эта
"тактика" позднее сказалась и в отказе написать теорию символизма.
Но философия еще с полбеды; одновременно: замысливши в своей будущей
книге пересмотреть историю религиозной символики, я изо всех сил залезал в
кружки спорящих религиозных философов, отзываясь на их споры: по-своему; в
эту же злосчастную осень я особенно часто видался со Свентицким, Эрном,
Флоренским, выслушивал религиозно-философские эскапады Рачинского,
благопресности П. И. Астрова и других; а с 1905 года, попав в Петербург, я
на несколько лет окончательно запутался в кружке Мережковского. Религиозные
философы не выносили моей "кантианской" закваски, которая была не закваскою,
а терминологическим добровольным ярмом: для взрывания изнутри позиций Канта;
философы же от Канта воротили носы и от моего "религиозно-философского
жаргона", и от символизма; а соратники по "Весам" - Брюсов, Балтрушайтис,
Поляков, Бальмонт - глядели на мои интересы как на "игры на стороне" Андрея
Белого, отвлекшие его от прямых обязанностей: писать статьи, закручивать
залихватские афоризмы, появляться на боях символистов с несимволистами и
писать полемические заметки против всех литературных направлений, кроме
нашего "московского", "весовского"; если принять во внимание, что уже
появился д'Альгейм со своим покушением нас всех анонсировать в будущий "Дом
песни", то читатель поймет: положение мое было нелегким.
Путаница создавалась ужасная; путаница даже и не идей, а хотя бы людей,
кружков, часов, дней, организации порядка обязанностей, с которыми бы и
трехжильный "мужик", силач мысли и воли, не справился бы; люди кружков, не
понимая моего отрицания кружковщины, моего задоха в каждом отдельно взятом
кружке, не понимали и моего уже "понимания", что им и не объяснить
подлинного мотива временной моей работы с каждым; в этой атмосфере и друзья
становились как не друзья; и идейные противники становились как не
противники; антиномии стали опять осью моей жизни; и хотя я поволил
преодоление их, но преодоление это виделось теперь в веренице лишь лет, а
не - с налету; юношеский "налет" 1901 года на все области культуры окончился
тяжким охом и стоном разбитого авиатора, который лишь к 1909 году стал
медленно оправляться от идеологических увечий, себе самому нанесенных в 1904
году.
Главная же антиномия была антиномией между личной жизнью и жизнью в
идеях; именно в этом злосчастном году рухнула надежда моя гармонизировать
свою жизнь; "творец" собственной жизни оказался банкротом в инциденте с Н
***, поставившем меня лицом к лицу с Брюсо-вым, покровителем моих
литературных стремлений, наставником в области стиля, идейным союзником на
фронте борьбы символистов с академическою рутиной; черная кошка, пробежавшая
между нами в 1903 - 1904 - 1905 годах, разрослась в 1904 году просто в
"черную пантеру" какую-то; если принять во внимание, что осенью 1904 года
Брюсов меня ревновал к Н ***, а в начале 1905 года вызвал на дуэль, то можно
себе представить, как чувствовал себя я в "Весах", оставаясь с Брюсовым с
глазу на глаз и не глядя ему в глаза; мы оба, как умели, превозмогали себя
для общего дела: работы в "Весах", ведь нас крыли в газетах, в журналах, в
"Литературно-художественном кружке"; и я должен сказать: мы оба перешагнули
через личную вражду, порой даже ненависть - там, где дело касалось одинаково
нам дорогой судьбы литературного течения: под флагом символизма; и в дни,
когда Брюсов слал мне стихи с угрозой пустить в меня "стрелу", и в дни,
когда я ему отвечал стихами со строчками "копье мне - молнья, солнце -
щит"143, и в дни, когда он вызывал меня на дуэль, - со стороны казалось: все
символисты - одно, а Белый - верный Личарда своего учителя, Валерия Брюсова.
С Брюсовым дело обстояло тем трудней для меня, что Эллис, возмущенный
убийственным разносом его переводов Бодлера, напечатанным в "Весах"144,
грозился при встрече побить Брюсова, а меня упрекал за то, что я допустил
выход рецензии Брюсова (увы, - Брюсов был прав); 145 и Эллис, и Брюсов
постоянно бывали у меня; и надо было держать ухо востро, чтобы не произошла
случайная встреча их у меня и чтобы не случилось чего-нибудь непоправимого.
Эллис в эту пору выступает передо мной окончательно в своей роли
"бывшего марксиста"; хотя и не марксист, он в атмосфере нарастающих гулов
революции, сотрясающих все наши порядки дня, планы, литературно-философские
здания, все чаще и чаще с видом ментора бракует жалкие
социально-политические высказывания, раздающиеся вокруг нас, и, выявляясь в
поступках как анархист-максималист, то приносит мне "Капитал", то советует
ознакомиться с "Историей социал-демократии" (три тома Меринга), которую я и
одолеваю, но уже позднее146.
Здесь опять повторю: я описываю Эллиса в истории моих увлечений
социал-демократической литературой того времени; я не рисую "бывшего"
марксиста ни марксистом, ни "бывшим"; но ведь я стал встречаться с
настоящими марксистами лишь поздней: с 1906 года; а этот том посвящен лишь
событиям, обнимающим 1905 год (и то - до лета); стало быть: было б насилием
с моей стороны утверждать, что я относился скептически к Эллису как к
"бывшему" марксисту; что он не марксист - было ясно; что и в прошлом он "не
марксист", этого я не мог видеть еще; и всерьез принимал за "марксистскую"
его чеканку моих мыслей по социологии, которые вспыхнули стихийно,
неорганизованно, не по плану, а под давлением нараставших событий, когда
разобраться в них стало жизненной необходимостью; лишь осенью 1905 года я,
бросив все, "революционно" метался по московским улицам, силясь примкнуть к
движению до осени 1905 года, самый 1905 год воспринимался лишь в чувстве
негодования: сквозь дым кружков, длящихся общений, личных драм и круга
чтений; события, разыгравшиеся вокруг, читались мною и криво, и предвзято.
Читатель, для меня 1905 год стал тем, чем он был, лишь с момента, когда я
голосовал за закрытие университета и превращение его в революционную
трибуну; это было в сентябре 1905 года. События же января воспринялись как
удар, на который я ответил вскриком негодования; они оформились в сознании:
к осени.
Но с осени 1905 года и я, и Брюсов, и Эллис, и Петровский, и все, меня
окружавшие, вдруг понеслись влево; занятия кружков продолжались, длились те
же общения, те же личные драмы заполняли сознание; но почва, на которой
встречались мы, нас несла механически от средних, безразличных, пугающихся к
тогдашним крайним левым; в 1904 году мы еще могли "преть" с Астровыми;
осенью 1905 года все круто порвалось между мной, большинством "аргонавтов" и
ими; когда я приехал в Петербург в 1905 году, Мережковский "левою" своей
болтовней импонировал, а через два месяца в линии политических устремлений
между нами оказалась трещина; сочувствия мои стихийно развивались в сторону
социал-демократов; он же где-то запутался между Струве и... эсерствующими.
Я говорю, что меня "несло", потому что круг чтения, самообразование (по
Бебелю, Каутскому, Штаммлеру, Мерингу, отчасти Марксу, вперемежку с разными
историями капитализма вроде "Истории" Вернера Зомбарта ) длилось весь 1905 и
1906 год; но воспоминания эти вместе с воспоминаниями об общении с Жоресом,
личность которого поразила меня, - тема второго тома "Начала века", который
я напишу, если на него будет спрос.
В конце 1904 года я застаю себя в отчаянных спорах с Рачинским, с
Астровым; я начинаю стрелять в них "марксистскими" цитатами (может, и
"псевдо"-марксистскими); "Хозяйство и право" Штаммлера148 отвечает линии
моих интересов (интересу к Канту, интересу к социологии); книгу, конечно,
мне рекомендовал "бывший" марксист; в эти месяцы впопыхах, наспех,
откладываются мои переходные взгляды на общество, которые отразились в
статьях, наспех писанных, два года спустя лишь; привожу из них несколько
цитат не потому, что стою за них, а для показа сырья, характеризующего мои
переходные взгляды описываемого момента.
"Мертвец... восседает над жизнью"; ["Арабески", 45] история культуры в
периоде борьбы с буржуазным государством - "история развития форм
производства"; ["Арабески", 47 149] "пока существует классовая борьба,
странны... апелляции к эстетическому демократизму ["Арабески", 28 150],
общество - только "слова"; ["Арабески", 46 151] "жизнь вне общины - отдана
кафе-кабаку"; ["Арабески", 53 152] "государство - склероз, отложение
прошлого, созданное, чтоб насиловать будущее"; ["Арабески", 150]
"социализм - единственное учение о государстве, последовательно
развертывающее посылки..."; ["Арабески", 150] "мы призываем всех под знамя
социализ-ма"; [ "Арабески", 150] "коли социализм государственен -
механистичен он; но можно рассматривать социалистическое государство как
переход к свободной общине... Урегулирование экономических отношений
тогда... взлет жизни... из праха" [ "Арабески", 151 153]
Все это написано в 1906 - 1908 годах; после собрано уж в "Арабески".
В первых днях января 1905 года меня звали в Питер; случайно заехавший к
Эртелю его брат, офицер, А. А. Эр-тель, служивший, как помнится мне, под
командою отчима Блока и живший в одном с ним коридоре, остановиться
любезнейше мне предложил у него, потому что имел он свободную, ему ненужную,
комнату; жить вблизи Блока весьма соблазнило меня, Москва утомила; и я -
почти бежал из нее.
ИСТОРИЧЕСКИЙ ДЕНЬ
Восьмого января я сел в поезд; рос рой диких слухов; кричали газеты;
лавиной росла забастовка; и все повторяли: Гапон! А девятого утром я был на
петербургском перроне;104 сперва зашел в парикмахерскую; парикмахер:
"Сегодня рабочие двинутся; царь примет их; так нельзя больше жить". Поразил
видом Невский; гудело: "С иконами!" Чмокал губами извозчик: "Они, стало, -
правы!" На улицах кучки махались: мальчишки - присвистывали; в контур
солнечный, красный, повисли дымочки солдатских везде распыхтевшихся кухонь,
скрипевших по снегу; солдаты топтались при них.
От Литейного моста ногами на месте потопатывал взводик солдат, - в
башлыках, белоусых, хмуреющих, багровоносых; а два офицера дергали шутками.
Набережная: просторы, зеленые льды; вот - казарменный двор, а - не видно
солдат; я разыскиваю А. А. Эртеля; мне открывает его денщик: "Самих нет...
Ждут: пожалуйста!" Я - прохожу, а денщик за мной следом: "Казарма пустая:
полк выведен".
Здесь - жить нельзя!
Я бросаюсь к Кублицким: квартиры их выходят в один коридор с той, где я
остановился; Блок - в рубашке без талии, не перетянутый поясом: "Что?" -
"Говорят, что пошли..." Торопливо, взволнованно: "Боря, - иди..."
Александра Андревна и Марья Андревна: примарги-вают: "ужас что:
говорят..." Александра Андревна махается ручкою; возгласы, предположенья:
Дворцовая площадь! А - слухи из кухни: стреляли, стреляют, убитые... И
Александра Андревна - за сердце: "Поймите, как "он" ненавидит все это, а
должен там с отрядом стоять..."155
Блок, как ветер, метался вдоль окон и пырскал широкою черной рубашкой в
оранжевом фоне стены.
Я спешил к Мережковским.
Тут пауза.
Условимся: беспорядочный набросок того, что я видел и слышал в
исторический день, есть "кино"-снимок - не более, не характеризующий
состояния сознания съемщика; про себя я пережил слишком много в те дни;
пережитое лежало где-то глубоко: под спудом; оно поднималось к порогу
сознания в месяцах, определяя характер мироощущения лет; пережитое позже
сказалось презрением к "Полярной звезде", журналу Струве156, сотрудничеством
в социал-демократической газете1 , беседами с Жоресом в 1907 году и т. д.;
январь 1905 года - перегружение внешними впечатлениями от встречи с людьми,
с которыми издавна я хотел познакомиться, которые интересовали меня с 1901
года; вдруг все они обрушились мне на голову; и - внезапно предстали:
Минский, Сологуб, Перцов, Чул-ков, Лундберг, Булгаков, Бердяев, Дмитрий
Философов, Аскольдов, Тернавцев, Лосский, Розанов, Зинаида Венге-рова,
Сомов, Бакст, присяжный поверенный Андриевский, тогда интересное имя; и -
сколькие!
В первых днях все было метнулись "налево"; в последующих - появилась
задержь: у скольких!
Подлинно переживал я события дней лишь в беседах с Семеновым, Леонидом,
готовым: к немедленному восстанию; он коридором, минуя гостиную Гиппиус,
прибегал в мою комнату; и вывлекал меня в Летний сад, где мы и беседовали;
вероятно, его тянуло ко мне: он во мне находил себе эмоциональный отклик;
"серьезно помалкивали" мы о событиях времени - с Блоком: на прогулках с ним
по "рабочим районам"; говорю - помалкивали: сочувственное молчанье с покуром
было формой общенья для Блока в те дни; из этого молчанья потом вынырнули
его стихи, революционно окрашенные, и будущие статьи о России, интеллигенции
и народе; и мои статьи вроде "О пьянстве словесном"158, в которых я
предлагал закрыть интеллигентские "говорильни", чтобы научиться ходить
поступью Марксов; [См. "Арабески"] это была моя реакция и на "говорильню" у
Мережковских, когда они убедили меня: переехать к ним; "говорильня" в первых
же днях оказалась трудной нагрузкой, которую избыв, как от тебя требуемый
урок, я удирал: к Блокам; подлинная потрясенность событиями выявилась лишь к
осени 1905 года.
Я даже не старался глядеть в себя самого, чтоб не видеть, как меня
сражала "общественность" Мережковских; оттого-то они потом и записали меня в
категорию "безответственных"; и - да: по отношению к их "общественности" я
был безответственен, выделив из них "личности", которых я разглядывал
пристально; "деятели" ж перестали вовсе интересовать в них.
Я, болтая с Гиппиус, скорее общался с ней по линии дурачеств: она
была - остроумницей: едкая, злая, с искрой. С Мережковским же у меня -
ничего не вышло!
Но в роковой день, когда я несся к ним, пересекая отряды, походные
кухни, взволнованные кучки на перекрестках, я пережил многое: не повторяемое
никогда.
Помню: вот - уже Литейный: вот - черно-серый угловой (углом на
Пантелеймоновскую) дом Мурузи; подъезд, дверь четвертого этажа; дощечка с
готическими буквами: "Мережковский"; звонюсь, отворяют, вхожу; и...
- "Ну, выбрали день", - 3. Н. Гиппиус тянет душеную лапку с козетки,
стреляя душеным дымком папиро-сочки, вытянутой из коробочки, - лаковой,
красной, стоявшей с духами; на этой козетке сидела комочком до трех часов
ночи - с трех часов дня: в шерстяном балахонике, напоминающем белую ряску.
Запомнился мячик резиновый пырскавшего пульверизатора, пробочка,
притертая, от духов "Туберозы-Лу-бэн", - в красных, ярких обоях и в
красно-малиновых креслах, едва озаряемых золотоватыми искрами: взмиги-вал
отблеск на туберкулезной щеке ее.
Мережковский, малюсенький, щупленький (на сквознячках унесется в
открытую форточку), в туфлях с помпонами шмякал ко мне, неся лобик и зализь
пробора, и нос свой огромный, и всосы ввалившихся щек, обрастающих шерстью:
"Борис Николаевич", - хилую ручку мне подал, поросшую шерстью; и выпуклил
око, - пустое, стеклянное: "ужас что!"
Келейные сплетни о Вилькиной, о - чем нанюхался Федор Кузьмич Сологуб!
О событиях - с шипким подходом; сужденья, как брюки, - со штрипками;
пальцем - к бисквитику; передавалась хрупкая чашечка; к ней прикасались,
склоняя пробор и оттачивая остроумное слово.
Кто?
Юркий Нувель; он, загнувши мизинец, усами касаясь чашки, рассказывал
нам: Сергей Павлович [Дягилев] ехал-де в карете, некстати надевши цилиндр;
и - рабочие... остановили карету?! Смирнов, бледнолицый философ и
"новопуте-ец" в студенческом с тонным душком сюртуке, с тонкой талией, с
воротником, подпирающим уши; и он - говорил: о философе Канте; коли Лундберг
был (а может, был и воскресеньем поздней), то о хаосе он говорил: бледный,
страдающий, кажется, от расширенья сосудов.
Был какой-то Красников-Штамм.
Звонок: Минский.
- "А я - с баррикад!"
Извиваясь тростиночкой-талией, вставив лорнетку в глаза, 3. Н. Гиппиус
с нами кокетничала тем же черным крестом, тарахтящим из четок, склоняя
рыжавое пламя волос под каминное пламя; Д. С. Мережковский, похлопав
глазами, ушлепал, метая помпоны, к себе в кабинет.
Я остался у Мережковских обедать; и после все вместе отправились к
Философову (он жил у своей матери159), чтобы он вывез нас в
Вольно-экономическое общество - на зас
...Закладка в соц.сетях
