Жанр: Электронное издание
belyj02
...молоком! Я
подметил в медлительной лени движений таимый какой-то разбойный размах.
И мы сели, немного опешенные; Александра Андревна забегала быстрыми,
точно мышата, словами и карими глазками; Марья Андревна, присевшая рядом,
вся в рябеньком, присоединялася к ней: морготней, передергом лица; "Саша"
сел, положив нога на ногу, перебирая свою поясную махровую кисть; и сидел
как-то так: раскорячен-но, с добрым лицом, открыв рот, точно он собирался
нам что-то сказать, но затаивал; и вылетало какое-то "хн"; а наклон головы
выражал откровенно согласие: слушать, - не говорить.
Поразила тяжелая стать его; вспомнился тульский помещик Шеншин, свои
стихотворенья о розах и зорях подписывавший: "А. А. Фет".
Блок "московский" на фоне сидящего так комфортабельно мужа, которого,
может быть, мы оторвали от ряда домашних забот, показался вполне псевдонимом
того, кто привык, сидя вечером на обомшелом бревне с синеватым дымком
папироски, бросать чуть надтреснутым голосом домыслы, чисто хозяйственные,
занимающие много места; меня приведя к огородику, четко окопанному, взяв
лопату, воткнув ее в землю, сказал:
- "Знаешь, Боря: я эту канаву весною копал... Я работаю - каждой
весною тут!"
В письмах к родным, относящихся к этому времени, все переполнено:
домостроительством; он пишет матери: "Маменъка, вот тебе ключ" ["Письма
Блока к родным", стр. 114], "поросята - превосходные зве-ри... Две телки
остались на племя. Я написал две... рецензии... Около орешника будет
картофель... Сделана новая калитка... Зачем ты велела испортить луг... В
Прослове вырубили несколько участков... Боров стоит 21 рубль... Загон для
коров - превосходен..." [Там же] и т. д. 250.
Письма наполнены этим: "рецензии" и "разговор с Соловьевым", весной
приезжавшим, - случайности; Блок здесь - земной, до... чрезмерности, до
пейзажа позднейших голландцев, рисующих... зайцев. "Сейчас... принесли
сладкий хлеб и бисквит, изготовленный Дарьей... чай... величину... [
"Величиной" Блок в шутку называл ветчину] бледнозаревую с пламезарною
оторочкою, нежную, не соленую... Покушав, гуляли..."; "Дарья -
аристократическая хозяйка, изготовляющая на любителя: ветчину, битки со
сметаной, творог... молоко... суп с вареной говядиной и суп с корнями" [
"Письма Блока к родным"]. Фламандское есть что-то в "величине" с заревой
оторочкой, которую плотно "покушав, гуляли"; "едим хорошо, много... вкусно";
[ "Письма Блока к родным"] и перечисление, что именно: "яйца, молоко, чай,
хлеб; супы с мясом, битки, ветчина, творог..." и т. д. 251. Перечисление
пищи, оценка, весьма добросовестная, ее качества - лейтмотивы всех писем к
родным. Так и видишь - не Фета, а плотно покушавшего Шеншина перед картиной,
опять-таки писанной поздним фламандцем. "Шестнадцать розовых поросят,
сосущих двух превосходных свиней... боров с умным и спокойным выражением
лица" 252. Как? Лица!?! У людей - что же: "лики" иль - "морды"?
"Плешивая сволочь"; 253 "молодой жидок"; "забинтованное брюхо";
"дама... скрипящим от перепоя голосом" 254 и т. д.; "считаю себя вправе
умыть руки и заняться искусством. Пусть вешают, подлецы, и околевают в своих
помоях";255 позднее, в эпоху полемики с нами (со мной и с Сережей): "Сережа
совсем разжирел... подурнел" ["Письма Блока к родным", стр. 236 256].
Натуральный голландец неспроста явил... Шеншина; обергон впечатленья -
вполне осознался в годах; когда выброшены дневники, биография и переписка с
родными, вполне стало ясно: Шеншин, иль - помещик, женатый на Боткиной, -
прежде гусар, закадычнейший друг Аполлона Григорьева257.
В Шахматове, как в Москве, в первый миг под доверием ("Саша" и
"Боря"), - испуг друг пред другом мы явственно ощутили; с моей стороны -
перед натурализмом, перед "Шеншиным", замечающим "блюда", которые ел: даже в
первый, московский приезд, - романтический - он отмечает, что - "за вторым
ужином", "будем обедать в "Славянском базаре", "Платил Сережа" [Там же, стр.
108] иль: "ели блины" 258.
Но и он - испугался того, вероятно, что я бы не мог перечислить блюд,
съеденных в Шахматове; Александра Андреевна передала впечатление Блока от
первого вечера: С. Соловьеву (тот - мне).
- "Кто же он? И не пьет, и не ест!.." - про меня.
Пил и ел; но, измученный историей с Н ***, утомленный упорнейшим
теоретическим чтеньем последних недель, я, конечно, не выглядел
"натуралистом"; но - волил сознания, мысли, отчетливости, прорабатывал
убеждения так, как А. А. огород; кроме чувственных мускулов есть волевые.
Я жилистей был: в сухожилиях сила - не в мясе.
Потом: я - раздваивался; протянувшися к другу, меня обласкавшему, я
затаил от него свое знанье о всей переписке прошедшего лета; под черепом
этого здоровяка, этой умницы, - чушь, меледа, о которой понятия даже не
может составить он, с детства испорченный тем, что считался родными себя уже
сделавшим Гете, которого "пик" принимается за прорицанье; мелькало: "кто
скажет, что здесь от здоровья, а что от спесивости" [Переделывая в этом
месте свои воспоминания, напечатанные в "Эпопее" в 1922 году, я включаю ряд
реальных штрихов, неудобных к опубликованию в момент кончины поэта, когда
мы, его любившие, были охвачены романтикой поминовения; теперь, через 10 лет
после смерти, можно о многом говорить спокойней, реалистичней].
Дружба с поэтом - была мне опорою: в том смысле, что всякая личная
дружба - опора; но сквозь нее - суетливое, мышью скребущееся за порогом
сознания знанье 0 полном идейном банкротстве, подкрадывающемся к Александру
Блоку, так сказать, со спины; и я переживал раздвоение: тема "зари" стала
только "жаргоном" меж мной и поэтом, метафорой, теряющей реальный смысл, -
вот что удручало меня и делало тем, кто казался Блоку не пьющим и не ядущим;
трудно жить в тесной обуви; тесно мне было без "пира сознания"; Метнер меня
пировать приучил; так недавно, ободранный жизнью, я прикосновением к
Метнеру, к его культурным интересам, почувствовал себя рыбой в воде; здесь
же, в Шахматове, где все пышнело природою чувственно-ласковой, где мне было
так тепло, комфортабельно с Блоками, - половина меня самого почувствовала
себя вдруг без воздуха, в смертельной тоске; точно я за два года пережил всю
глубину разногласий, открывшихся вдруг между мной и поэтом уже в 1906 году.
Отсюда и "дерг", без возможности начистоту объясниться; я понял, что в
Блоке есть и литературная культура, и вкус; а вот высшей культуры,
расширенности сознания в стиле Гете, многообразия устремлений в нем не было!
И оттого-то: в кажущейся широкости его была суженность интересов: слишком
многое, чем мы с Метне-ром волновались всерьез, было ему непонятно и чуждо.
Себя объясняю словами Чайковского, ибо они отражают, что я испытал, что
едва ликвидировал, что становилось изнанкою мизантропической во всех
"филиях" моих: "Не умею быть самим собой... Как только я не один, а с
людьми... новыми, то вступаю в роль любезного, кроткого, скромного и притом
будто бы крайне обрадованного новым знакомством человека, инстинктивно
стремясь... очаровать, что по большей части удается, но ценой крайнего
напряжения, соединенного с отвращением к своему ломанию" [Модест Чайковский.
"Жизнь Петра Ильича Чайковского", т. III, стр. 5 259].
Я ж был искренен - одною второю сознанья ища дружбы с Блоком и
соединялся с ним в посиденьи без слов; а другою второй примеряя оценку
романтиков, данную Метнером, - к Блоку, критически перебирая в уме его пышно
таимые "культы", к которым ни я, ни Сережа еще не могли прикоснуться, чтоб
опытно, внятно понять, - понять в формуле, что - аллегория зорь, что от...
розового капота, в котором сидит Любовь Дмитриевна, что она "облеклась", что
ее "облекли", это сказывалось в ее позе актерственной, к нам обращенной с -
"неспроста"; Блок матери пишет, что "Анна Николаевна считает себя
воплощением... Души Мира... Она хочет играть в Петербурге ту же роль, что
Люба в Москве" ["Письма Блока к родным", стр. 120 260]. Как, как, как?!?
Мне запомнилось, как он за чаем сидел, накрывая стаканом рассеянно
муху, внимал болтовне: о Москве, о Сереже, о Брюсове, Г. А. Рачинском, с
чуть видной улыбкой и с носовым придыханием; перетопываясь, своим словом как
бы снисходя к косолапости, что через год уже раздражало меня, с жестковатою
нотой по адресу "Грифа", А. Г. Коваленской; когда говорил "тетя Саша", то
голос его становился глухим, а когда говорил "тетя Соня", голос его
становился певучим261.
Мне трудно дать текст его слов: в наших трио, квартетах он был -
примечанием к тексту иль броской метафорою на полях им читаемой книги,
меняющей тексты; без текста Сережиного, моего, Александры Андревны ретушь
транспаранта, наложенного на рисунок, - невнятица!
Помню, - о Розанове:
- "А Василий Васильевич... ххнн... С бороденкою... Знаешь ли, он -
шепелявит... Он - с ужасиком..."
Смыслы - в жесте: покура, покива, качанья носка.
Провоцировал к играм с фамилиями, чтобы выразить степень влияния
Брюсова; вышло, как помнится: Брюсов, иль "брю" "сов", вливается в нас,
изменяет поэзии наши: от "Блока" - лишь "ка" оставалось; он делался - "Брюк"
("брю" - влияние Брюсова); "Белый" же делался - "Бесов" ("-сов" - действие
Брюсова) 262.
В шаржах, в пародиях неподражаем он был, нога на ногу, рука на свесе, -
другою рукой, со стаканом, жужжащую муху накрыл; рот смешливый, открытый;
спокоен и нем. "Передать шутливый тон... Блока... почти невозможно. Дело
было... не в словах, в тех шаловливых жестах и минах, к которым он прибегал
вместо речи" ["О Блоке". Сборник литер, исслед. Ассоциации Ц.Д.Р.П. Изд.
"Никитинские субботники". М. Бекетова: "Веселость и юмор Блока"263].
Так: слушая мой пересказ одной встречи и вспомнив мои же слова, что мне
слышится в каждом почти окончанье на "ак" (кул-ак иль дур-ак) звуковое
подобие танца козлов, он на чей-то вскрик "как", стряхнув пепел, повесивши
ногу на ногу, сказал с мрачной сухостью:
- "Да и не "как": просто - "ак"!"
Соловьев, мальчик взрывчатый, вспыхивал, точно склад пороха; мимика
Блока его поджигала, как спичку.
Порою Блок делался ласковым, нежным, - без слов: разговора как не было:
он становился журчаньем; слова, как кристаллы, текли, испаряясь в ландшафте
кучевых облаков, изменяющих форму; а смысл становился - текучим:
внесмыслием; сколько на эту текучесть ругался: "Бессмыслица!" Сколько раз
сам отдавался, взвивая словесные радуги, точно фонтан, у которого Блоки
сидели; Л. Д- отвечала мне вспыхами глаз, кроя плечи платком; Блок внимал,
как кот, у которого чешут за ухом.
Представить текст Блока - прочесть Эккерманову запись: слов Гете; она -
граммофон; оба тома, без третьего, записи Гетевых жестов, - мертвы.
В отношении Блока я быть не хотел Эккерманом: отказываюсь приводить
разговоры, которые в Шахматове обнимали десятки часов; только миги
запоминались.
Блоки ведут к флигельку, сквозь шиповник; А. А., за-цепяся за ветку,
срывает пурпурный цветок; и с насмешкой, как бы приглашая к чему-то
хорошему, мне подает; иль, прервав разговор, своим медленным шагом, с
насмешкой подходит, как бы приглашая к хорошему очень, ведет в уголок:
"Пойдем, Боря!" Стоит, потаптываясь, приближаясь глазами: "Все - так...
Ничего, знаешь ли!" И приводит обратно.
День первый - болтня; обед: два правоведа, любезно отвесив поклоны,
прощелкали, сели, прямые, как струнки; й передавали тарелки - подчеркнуто
чопорно; София Андреевна, держася отдельно, невнятными жестами губ говорила
с испуганным, глухонемым третьим сыном, Феро-лем; 264 сидел песик Крабб;
Александра Андревна и Мария Андревна держалися парочкой; после обеда ушли
Пи-оттухи.
- "Они - позитивисты, - нам Блок объясняет, - не мешают: являются... А
про себя презирают... Но будут любезны".
Так, предупредив о черте, отделяющей оба семейства, живущие под одной
кровлей, повел сквозь поляну в обста-ние топких и мшистых лесов с голубыми
болотными окнами; розовое, золотистое небо сияло над горкой; Л. Д. показала
рукою на розовое:
- "Там - жила я!"
За горкою - Боблово, где - Менделеевы. А. С. Петровский - под локоть:
- "Вот поза!"
В "роль" вставилась? Нет, - "императорский" тон этой пары нас
интриговал; и Петровский отметил подчерк, подаваемый нам интонацией: в жизни
А. А. и Л. Д. есть какое-то "не тронь меня", о котором помигивают и
подмаргивают. - "Да скажите же?" Как бы не так! Как "энигм": де и Люба, и
Саша - особенные; и мы прибегали к уловкам: при помощи сверл и стамесок
(коварных вопросов) взломать запертой сей комод: с драгоценностями: что, в
самом деле, - невнятица, идеология, секта, шутливость, застенчивость? Этот
молчок с интонацией, с позой Л. Д., впрочем, детской, отметил Петровский,
признавшися вечером:
- "Я понимаю теперь, что Сережа и вы пристаете к ним".
Впрочем, он был очарован хозяевами; став резвящимся мальчиком, в кэпи,
нашлепанном на голове, был бодр и общителен. Блок нас провел в нашу комнату:
в верхней надстройке, с окном полукруглым (над крышей террасы); до света
возились мы: сон убежал; пересказывали впечатления дня.
Бирюзово-зеленое небо златело краями смуглеющих тучек; восток
трепыхался мгновенной зарницею.
ТИХАЯ ЖИЗНЬ
Просыпались с ленцою часам к девяти; опускались часам к десяти; пили
кофе со сливками при Александре Андреевне; не раз я ловил на себе ее острый,
меня наблюдающий взгляд с "растолкуйте"; что, собственно? Не понимала, как
мы, она, видно, "не только" поэзию, предпочитая, чтоб "Люба" была не
"Прекрасной Дамой", - женою, а тут что-то малопонятное от метафизики, с
ссылками на ряд цитат; на цитатах не женятся; их вырезают и вклеивают (Блок
любил вырезать из журналов картинки, их вклеивая); метафизика - физика Меты?
Так, что ли? Писалось же: "жизнь пролью в... крик" 265(о чем?); или: "мне в
сердце вонзили красноватый уголь пророка";266 меня упрекал, что в статье
своей "Формы искусства" пасую я, маской лицо закрываю; писал же ведь про
"Петербург, не готовый к нашему приезду из Москвы с требованиями
действительной жизни" ["Письма к родным", стр. 106 26?].
Действительна жизнь - молодого супруга, студента-филолога, слушавшего
профессора Шляпкина, домохозяина, занятого своим боровом; но не
действительно слово по-эта-ироника, с углем пророческим жизнь изливающего не
то в "Даму Прекрасную", не то... в мистическую ветчину "бледнозаревую, с
пламезарною оторочкой, нежную, не соленую и мало копченую"; ["Письма к
родным", стр. 113 268] тут уж, действительно, жизнь - иронически: не то
девушка с русой косой, не то просто с косою в руках, коей косят [Каламбур из
драмы "Балаганчик" 269], а может быть, девушка эта... косая?
Что Блок соотносит иронию с тяжелым грехом [См. его статью об иронии
270], что он сам был "проник", - нет спору: "в доме... сооружаются мною
книжные полки под потолком... чтобы достать книги мог тот, кто дорос до
понимания их"271.
Но на иронии строить - "не только"... поэзию?
Мне было трудно порой с Александрой Андреевной.
Блоки являлись в двенадцатом: А. А. - в рубашке с пурпуровыми лебедями;
в широком и "бледнозаревом, пламезарном" капоте - Л. Д.; после кофе ленились
в уютной и светлой гостиной; во всем - своя форма; всему - свое время; о том
позаботилась, видно, рука Александры Андреевны.
Она после кофе скрывалась: хозяйствовать; мы вчетвером - Блоки, я и
Петровский - посиживали: в мягких креслах; я, стоя над креслом, разыгрывал
что-нибудь; "теоретический" мой разговор - точно заигрыш: линия слов,
развиваемых к Блоку, чтоб он их окрасил своим: "так"; "не так". Раз он
бросил:
- "Не надо: довольно!"
Не к слову, а - к стилю.
Раз, слушая, он наклонил низко голову; но и наклон головы, и
поставленный нос выражали растерянно-недоуменное: "хн" или "ха", - смесь
иронии, что все - игра, с беспредметным испугом слепца, раскоряченного не на
кресле, на кочке болотной, и перебирающего не махровую кисть, а бандуру с
расстроенным строем; вдруг встал; взяв за локоть, увел на террасу;
спустились с ним в сад, упадающий круто тропами в лесняк, стали в поле средь
трав; с закривившимся ртом разгрызал переломанный злак; выговаривал медленно
мысли, подчеркивал, что они - не каприз; нет, - он знает себя, мы его
принимаем за светлого; это - неправда: он - темный.
- "Напрасно же думаешь ты, что я... Не понимаю я..." Голос - подсох:
носовой, чуть туманный, надтреснутый; как колуном, колол слово свое, как
лучину, прося у меня безотчетно прощения взглядом невидящих и голубых своих
глаз:
- "Темный я!"
Мы стояли без шапок под пеклом; мы тронулись медленно, перевлекая
короткие черные тени; он мне говорил о коснении в быте, о том, что он не
верит ни в какое светлое будущее, что минутами ему кажется: род
человеческий - гибнет; его пригнетает, что он, Блок, чувствует в себе
косность и что это, вероятно, дурная наследственность в нем (род гнетет),
что старания его найти себе выражение в жизни - тщетны, что на чаше весов
перевешивает смерть: все - мы погаснем все ж; иное - вне смерти - обман.
И натянуто так улыбался, и тужился словом, всклокоченный точно,
рассеянно-пристальный: мимо меня; мне запомнились: это волнение,
непререкаемость тона: как будто попал на исконную тему, которую в годах
продумывал.
Тема позднее сказалась поэмой "Возмездие"; возмездие - отец, Александр
Львович Блок, которого он в себе чувствует. Я и действительно был перетерян;
никак не, увязывались с этим мрачным настроением, от которого веяло и
скепсисом и сенсуализмом, цветущий вид, натурализм, загар, мускулы, поза
спесивая старца, маститого Гете из нового Веймара, которую родственники
вдували в него.
Силою мысли я не признавал власти рока, границ: бытовых и мыслительных;
но понимал: философией с этим земным интеллектом, тяжелым и косным,
направленным к мысли о борове и ветчине, не управишься; думалось: как
совместить с этой мрачностью поэзию Прекрасной Дамы и слова.его об "угле
пророка", возжженном в нем, слова его родных о том, что "Саша и Люба
особенные", и столь многое прочее! Это ж - Шеншин; скептик, старый
чувственник, бывший гусар, приводивший в отчаяние Льва Толстого, В. С.
Соловьева. При чем тогда культ поэзии В. Соловьева, им развиваемый?
Все это, как вихрем, взвилось во мне: от появления на моем горизонте
"темного" Блока; помнится, что мы шли в полях, и я отмахивался, бормоча
что-то бледное для разумения четкого, но ограниченного интеллекта,
чуравшегося даже подступов к гносеологическому сознанию.
Я посмотрел в синеву, и она мне - почернела; в "Серебряном голубе",
гораздо позднее, я зарисовал впечатленье от этого душевного черного "ада".
"Но именно е черном воздухе ада находит художник... иные миры", - писал Блок
(уже поздней); 272 описание в "Голубе" черного неба, внушающего жуть, поэт
оценил и отметил в статье 273, потому что оно - впечатленье, оставшееся от
момента, когда предо мною слетела завеса "романтика" Блока (на мгновение
только); и "черное небо полудня" увиделось в нем.
Он же стоял предо мной с переломанным злаком в руке:
- "Ты, Боря же, - знаешь это переживанье и сам!"
Нет, - тогда еще я не знал: я знал мрак жизни; но этого мрака себя
угашающей жизни, приклеенной слепо к чувственности, не знал.
Если бы на миг преднеслось мне будущее наших отношений? Блок после
писал:
"Как я выругал Борю и Эллиса" (из писем к матери) ; ["Письма", стр.
224] и преднеслось: "Отваляли 35 верст на велосипедах, хотя накануне и
напились"; 274 "Розанов... показался мне близким"; 275 "уже пьянствовали";
"надоела холостая жизнь"; 276 "напиваюсь ежевечерне"; 277 "трачу много
энергии... на женщин"; 278 "ужасное одиночество и безнадежность"; 279
"актерки, около которых зажимаешь нос, как будто от них должно пахнуть
потом"; 280 "А. Белого я не видал. Кажется, мы не выносим друг друга" 281.
Писано через четыре лишь года; поэт скоро потом сла-вил дамский каблук,
ударяющий в сердце его; а я написал удалую статью: "Штемпелеванная калоша",
направленную против "мистического анархизма", в котором считал Блока
повинным 283.
Мне идеология Блока-слепца невыносна не тем, что не видел логических
выходов он: тем, что, живя уже в невылазном душевном мраке, спесиво писал из
Москвы о каком-то пришествии "Саши и Любы" в столицу тогдашней Российской
империи.
Чувство протеста против него на миг ожило в моем подсознаньи, когда я
поглядел на него и почувствовал - что-то незрячее, нищее, медленным голосом
точно "псалм" распевающее по дорогам; 284 и вспомнилася спесь его фанфар в
письмах ко мне летом 1903 года; прошел всего год, а что-то в нем решительно
изменилось.
Вернулись; сидели опешенные: Любовь Дмитриевна, сдвинув брови и морща
свой маленький лобик, как будто прислушивалась напряженно к молчаниям нашим;
и стала совсем некрасивой; и снова поднялся в ней точно разбойный размах; и
его погасила она; Александра Андреевна засуетилась, а Марья Андреевна, в
рябеньком платьице, стала моргать; где-то пели про Ваньку, про ключника -
злого разлучника.
Я стал расспрашивать, любит ли русские песни А. А.
- "Нет: там, знаешь, - надрыв!"
Он все русское в эти годы считал лишь надрывным; стиль песни, платочки,
частушки - казались враждебными; едва допустишь платочек, - появится
Грушенька из Достоевского, а "достоевщину" он ненавидел: там - гулы,
разгулы; там... Катька "Двенадцати"; "Тройка" моя была чуждой пока.
Я, паяц, у блестящей рампы
Возникаю в открытый люк 285.
Александра Андреевна все суетилась, расставивши руки направо-налево
ладонями и пропуская меж них свою голову розовым носиком; бегала карими
глазками, в платье какого-то серомышеватого цвета; за ней суетила-ся Марья
Андреевна.
Я рассказал этой ночью Петровскому о восприятии Блока; Петровский
вздохнул, протирая пенснэ:
- "Так: сгорел, провалился!"
Но мы постарались отвеять все это; и дни проходили в приятнейшей лени;
и к завтраку щелкали пятками два правоведа; потом мы сидели; потом
расходились; к обеду сходились опять; бродили по дорогам к селу Тараканову,
за Таракановом; тихо посвистывал, бросивши руки за спину: по сохлой дороге с
раскатанными в пылевой порошок колеями; земля от засухи пожескла; и пригарью
пахли поля; и пылищами перевихлялись дали.
И падалищная ворона картавила.
Думал о том, что Сережа пропал: торопились с отъездом.
ЛАПАН И ПАМПАН
Накануне отъезда из Шахматова, под вечер, в лесу раздался заливной
колоколец: влетела тележка; и выскочил громкий, как негр загорелый Сережа, в
помятой студенческой черной тужурке, наполнивши вечер буянством и смехом;
рассказывал он о своем пребывании в деревне; 286 решили с Петровским: отъезд
отложить.
Прошли бурновеселые дни, громовые пародии, арии, спетые тенором, басом
из "Пиковой дамы"; Сережа гусарил под Томского: песней "Однажды в
Версале";287 он изображал роли Фигнера; но меж градациями буффонад он
представил гротеск, пародирующий А. А. Блока, вернее, позицию Блока: топить
все позиции в полном молчании; изображал академика, старца Лапана, в
грядущем столетии, на основании данных решавшего трудный вопрос: была ль
некогда секта, подобная, скажем, хлыстам, - "соловьевцев"?
Лапан пришел к выводу: секты-де не было; предполагали ж - была (вроде
бреда А. Шмидт); друг В. С. Соловьева, С. П. Хитрово, воплощала "Софью"-де;
мудрый Лапан доказывал: "Хитрово" (С. П. X.) - криптограмма: София
Премудрость Христова; "мадам" Хитрово, или Софья Петровна, жившая в
Пустыньке, бывшем имении А. К. Толстого, где и написаны "Белые
колокольчики", - только легенда, составленная уже после кончины В. С.
Со-ловьева .
Пампан же, "лапановец", - дальше шел: Блок - не женился; "Л. Д." -
криптограмма: "Любовь" с большой буквы, аллегоризация лирики Блока в попытке
ее возродить культ Деметры; так: Дмитриевна есть "Де-ме-тро-вна" Ч
Мы хохотали; 29° пародия эта - стрела: муть сознания Блока, весьма
чепуховистого в смысле философического объяснения своей позиции как "не
поэзии только"; молчок; и - потом: - "Люба - строгая; Люба - особенная"
(?!?).
После летнего опыта говорить идеологически с Блоком в письмах пришел к
убеждению я: лучше просто дружить, чем давиться невнятицей, ставящей термины
кверху ногами; Сережа же, мальчик, впервые вникавший в мысль дяди-философа
теоретически, а не "мистически", уже считался с серьезными критиками
Трубецких, указующих на весьма смутную религиозно и слабую теоретически тему
"Софии" как церкви-невесты, души мировой (человечества - тож); что ж -
антропо-софия она (человечество), космо-софия (душа мировая) иль -
Христо-софия? По Беме, Шеллингу ли, Валентину ли, Копту ли эту "идею"
разглядывать? Уже идея дала гадкий плод: в виде Шмидт; теперь братец
троюродный "мистический" томик стихов приготовил, назвавши идею, уже
волновавшую Шеллинга, Беме, В. С. Соловьева, и Гете, и Данта, по-новому:
"Дамой Прекрасной"; я высмеял уже бредовой завиток этих мыслей в "Симфонии".
Я должен сказать: Александр Александрович подал нам повод его
интервьюировать шаржами (вне их -
...Закладка в соц.сетях
