Жанр: Электронное издание
belyj02
... в себя, в других, мстя за фикцию
ей нанесенного оскорбления; в припадке ужаснейшей истерии она наговаривала
на себя, на других небылицы; по природе правдивая, она лгала, как всякая
истеричка; и, возводя поклеп на себя и другого, она искренно верила в ложь;
и выдавала в искаженном виде своему очередному конфиденту слова всех
предшествующих конфидентов; я узнал от нее тайны Бальмонта; Бальмонт,
вероятно, - мои; она портила отношения; доводила людей до вызова их друг
другом на дуэль; и ее же спасали перессоренные ею друзья, ставшие врагами;
она покушалась на самоубийство под действием тяжелого угнетения совести;
вокруг нее стояла атмосфера - опасности, гибели, рока.
С ней годами возились, ее спасая: я, Брюсов, сколькие прочие: Батюшков,
Соловьев, Эллис, Петровский, Ходасевич, Муни, газетный деятель Я ***; 99
бедная, бедная, - ее спасти уже нельзя было; не спасатели ей были нужны, а
хороший психиатр. Этапы диссоциации ее личности: сперва хоровод из ей
ненужных поклонников; потом мечты, потом чахотка, которую залечили; потом -
запой; потом - навязчивая идея: ей-де место среди проституток, которых она
видела невинными жертвами; под этим всем - ее разрушавшая страсть к морфию.
Кончила самоубийством она100.
Самый облик ее противоречивый и странный: худенькая, небольшого
росточку, она производила впечатление угловатой; с узенькими плечами, она
казалась тяжеловатой, с дефектом: какая-то квадратная и слишком для росточку
большая, тяжелая голова, казавшаяся нелепо построенной; слишком длинная,
слишком низкая талия; и слишком короткие для такой талии ноги; то казалась
она мешковатой, застывшей; то - юркала, точно ящерка: с неестественной
быстротой; она взбивала двумя пуками свои зловещие черные волосы, отчего
тяжелая ее голова казалась еще тяжелее и больше; но огромные карие,
грустные, удивительные ее глаза проникали в душу сочувственно; и подмывали
на откровенность даже и тогда, когда открывалось, что ей верить нельзя;
бледное, зеленоватое лицо с огромными кругами под глазами она припудривала;
и от напудра оно казалось маской, теряя игру выражений, присущих ему; в
обществе она страшно теряла; а в разгаре беседы вдруг сквозь эту пудру
проступал нежный румянец; и лицо полнилось выражением; но огромные,
чувственно вспученные губы, кровавые от перекраса, кричали с лица неудачною
кляксою; улыбнется, - и милое, детское что-то заставляло забыть эти губы;
густые широкие ее брови точно грозили кому-то; и черная морщина,
перерезавшая лоб, придавала лицу вид спешащей преступницы: пустить себе пулю
в лоб; наклонив вперед свою тяжелую, раздутую волосами голову, подтянув к
ушам узкие, нервные плечи, в черном платье с небольшим треном и застежкою на
спине, шуркая шелком, как ящерка, скользила она в толпе, перепудренная и
накрашенная; спрашивали: "Кто это?" Никто б не сказал, что мрачная,
напоминающая Эриннию 101, женщина, растерянной девочкой, положив под голову
руку и голову склонив на подушку дивана, свернувшись комочком, часами
мечтает о таком о простом, о хорошем; и готова в такую минуту на подвиг, на
жертву.
Но и подвиг и преступление - только очередной бред. Придешь к ней,
бывало; в красной, шелковой кофте, среди красных отблесков красного своего
абажура из жарких теней, замотает нелепо серьгами, напоминая цыганку;
придешь в другой раз: бледная, черноволосая, в черном во всем, она -
монашенка; я бы назвал ее Настасьей Филипповной [Героиня романа "Идиот"],
если бы не было названия еще более подходящего к ней: тип средневековой
истерички, болезнь которой суеверы XVI и XVII столетия называли
одержанием, - болезнь, ставшая одно время в Европе XVII века повальной
эпидемией, снедала ее; таких, как она, называли "ведьмами".
Я подробно вынужден остановиться на Н ***; она - стала музой поэта
Валерия Брюсова; вспомните любовную лирику лучшей его книги - "Венка":
половина стихотворений обращена к ней;102 вспомните образ "ведьмы", Ренаты,
из романа "Огненный ангел"; там дан натуралистически написанный с нее
портрет; он писался два года, в эпоху горестной путаницы между нею, Брюсовым
и мною; 103 обстание романа - быт старого Кельна, полный суеверий, быт
исторический, скрупулезно изученный Брюсовым, - точно отчет о бредах Н ***,
точно диссертация, написанная на тему об ее нервном заболевании.
- "Н ***, - бросьте же: вам все это снится; не мучьте себя", -
говоришь ей, бывало.
- "Нет, нет, - я видела из мглы", - и рука показывает на темный уголок
портьеры; что "видела" - не важно; она жила в снах среди бела дня.
И делалось жутко: тебе делалось - за нее жутко; посид у нее столько раз
делался посидом с "ужасиками", успокоить ее в такие минуты было почти
невозможно; разыграется горошина твоих слов, бывало, до... "вселенной
блесков".
- "Как хорошо! Вы слышите? Точно пение?"
- "Ничего не слышу... Обещайте не интересоваться жалким вздором", -
речь шла о спиритических сеансах, на которые тащил ее старый декадент,
Александр Ланг (псевдоним Миропольский); на них присутствовал изучавший
"средние века" Брюсов.
Она как обухом по голове:
- "Вы - настоящий ангел..." Хватаешься за голову!
Увы, единственный мой досуг в тот грустный сезон - нездоровый досуг:
миссия, ей внушенная мне, что я-де спасаю ее от ее душевных растерзов, - не
к добру привела: я, жалкий романтик, "влюпался" в трагедию, окончательно
разорвавшую весь мной себе составленный жизненный план104.
Слабый "Боря" вообразил себя Зигфридом; не умеющий себя ни от чего
защищать, вообразил... Орфеем себя, изводящим Эвридику из ада: вместо ж
этого, усугубив "ад" жизни Н ***, я сам попался в "ад"; и потом позорно
бежал от всех и "раев", и "адов"... в Нижний Новгород, к другу105.
- "Выручайте!"
Иногда, успокоив Н ***, я радовался детскому выражению ее
просветлевшего лица, на котором вспыхивали двумя огнями глаза; и улыбка так
сестрински проникала в душу; но и эти минуты превращала она в предлог к
бреду, когда, вздрогнув, спрыгивала с дивана с напученными губами, с ужасной
морщиной, - вдруг разрезавшей ей лоб.
- "Что с вами?.."
Она косилась на черный угол:
- "Ничего: оставьте..."
- "Опять вы..."
Но она, шуркнувши шелком, отскакивала, точно из темного угла выпрыгивал
ядовитый тарантул; и прерывистый свист, напоминавший шип кобры, слетал с ее
губ:
- "Брюсе..."
- "Что? Что?"
- "Брюсов!" Какой? Почему? Что?
В моем представлении, с Брюсовым она в эти месяцы и не могла видеться;
Брюсов враждовал и с нею, и с ее мужем; так что ж это значило?
- "Что? Что?"
- "Брюсов! Опять он".
- "Что опять?"
- "Он мешает мне; он вмешивается в мои мысли: он за мной
подсматривает; он крадется..."
Ничего не понимая, я шел, омраченный, домой.
Брюсов раз в "Скорпионе", точно оскалясь, мне бросил с огромной, как
мне показалось, ненавистью: по адресу Н***:
- "А почему это у Н ***..." - и сказал что-то весьма пренебрежительное
106. На мои вопросы, "что Брюсов", - молчала Н ***; и через неделю - новый
припадок, в котором тот же мне непонятный испуг с произнесением фамилии
Брюсова - повторялся; так Брюсов, ставимый ей предо мной, возникал предо
мной, но в бредовых контурах, - таким, каким он стоял в растерянном ее
воображении.
Это все - интриговало меня, я и не знал, что и Брюсов - постоянный ее
конфидент; не знаю точно, где встречались они; знаю только: именно в то
время, когда я полагал, что Н ***, мне ругавшая Брюсова, не видится с
Брюсовым, в моем представлении тоже не любившим и игнорировавшим ее, они
виделись часто; жалкие мои уроки жизненной мудрости, Н *** преподаваемые по
ее ж настоянию, от слова до слова она передавала ему; но только все слова
ненормально вытягивались ее бредовою фантазией, из центра которой возникал
не я вовсе, а какой-то пылающий "дух"; если бы я это знал, то убежал бы с
первого свидания с ней, как убежал от нее потом, когда было поздно; Брюсов
внимал ее бреду обо мне и переиначивал его, сообразуясь с фабулой своего
романа: из средневековой жизни 107.
И не понял я, "мудрец", элементарнейшей истины, что Н *** просто в меня
влюблена и что Брюсов, ее полюбивший, запламенев мрачной страстью, готовит
ей, мне и себе ряд тяжелых страданий.
Алогические, как казалось, понимания Н *** Брюсова с неожиданной
стороны подчеркнули мне фигуру поэта: то, что я узнал о Брюсове из слов Н
***, был бред; она с убеждением говорила: Брюсов-де гипнотизировал ее, он-де
меня ненавидит; я-де должен весьма бояться его, и т. д. Знай я раньше корни
этого бреда, т. е. знай, что Н *** видится с Брюсовым, что он в нее влюблен,
а она его "дразнит" моим фантастическим образом (на то и истерическая ложь,
чтобы путать действительность с грезой), я бы понял, что у Брюсова есть
действительные психологические мотивы испытывать ко мне слишком понятное
чувство досады.
Я ж ничего этого не знал; чем больше Н *** бредила, тем более я считал
своим долгом возиться с нею.
Перед Н *** развивал я то, что поздней, как отклик тех дней,
настрочилось в моей статье "Песнь жизни"; статью я кончаю словами: "Мы
разучились летать: мы тяжело мыслим, нет у нас подвигов; и хиреет наш
жизненный ритм; легкости, божественной простоты и здоровья нам нужно; тогда
найдем... смелость пропеть свою жизнь" ["Арабески", стр. 59]. "Нам нужна
музыкальная программа жизни, разделенная на песни-подвиги"; "в миннезингере
узнаем человека, преображающего свою жизнь"; "человечество подходит к рубежу
культуры, за которым смерть либо новые формы жизни"; "мы начинаем песнь
нашей жизни"; "души наши - невоскресшие Эвридики... Орфей зовет свою
Эв-ридику" [Там же 108].
О, если бы я знал, что из всех "Эвридик невоскресших" наиневоскресшая -
Н ***. Она ж поняла мои мысли о жизненной песне так, что ощутил я удар в
лоб, как палицею: Эвридика [Жена Орфея] - она-де! Я ж - Орфей, выводящий из
ада ее! И совсем не тем способом, каким замыслил; когда я узнал этот ее
больной бред о Гадесе [Владыка подземного мира] и о себе, то изумлению моему
не было границ; и я круто оборвал свои посещения Н *** 109.
Но - уже поздно!
Она вызвала меня и с плачем, с револьвером в руке, с ядом в шкапчике и
с уплотнением "символов" до материальной реальности требовала, чтобы из "ада
извел"; и неспроста В. Брюсов, узнавши из слов ее о наших разговорах об
"Эвридике" (образ был мне навеян оперой Глюка 10 в транскрипции М. А.
д'Альгейм), - неспроста он потом в своем стихотворении об "Эвридике", об Н
***, ей подставил слова:
Ты - ведешь; мне - быть покорной...
Я должна идти, должна.
Но на взорах облак черный,
Черной смерти пелена 111.
Ужасаясь бредом Н *** о появляющемся-де перед ней демоническом образе
Брюсова (к ней приходил не "образ", а В. Я. Брюсов, собственной персоной),
я, часто видяся с Брюсовым в "Скорпионе", невольно пристально его наблюдал;
и тут я заметил: и он сквозь деловые разговоры точно все наблюдает меня; мы
стали друг другу ставить вопросы, как бы выпытывающие "credo" друг друга;
была натянутость, было острое любопытство друг к другу у нас.
Но сквозь все росла какая-то между нами "черная кошка"; тут случился
инцидент, который и в линии литературных дел на краткое время окислил наши
отношения.
Брюсов в своих "Дневниках" пишет, как мы поссорились; я обещал взять из
"Грифа" все, отданное для печати; взяв, сдал в "Скорпион" и потом внезапно
потребовал рукописи обратно, чтобы снова их вернуть в "Гриф"; Брюсов
наговорил мне обидностей; я заявил, что уйду из "Весов"; "после мы, - пишет
он, - умилительно примирились" ["Дневники", стр. 134 112].
Стиль примиренья в годах - побеждал; побеждала действительная
человечность Валерия Брюсова: под маской жестокости; сколько раз я разрывал
все с "Весами"; и снова печатно гремел: за Валерия Брюсова; он побеждал меня
несознанной мной в те годы своей живой человечностью.
К характеристике Брюсова этого отрезка лет: насколько я его понимал в
те годы, он, что называется, был только скептик, не веря ни в бога, ни в
черта, не верил он и в последовательность любого мировоззрения; его
интересовали лишь ахиллесовы пяты любого мировоззрения: он хотел в них
воткнуть свою диалектическую рапиру; он был диалектиком, но вовсе не в
теперешнем смысле, а - от софизма. Поэтому: он выдумывал с озорством игрока
различные подвохи и позитивисту, и идеалисту, и материалисту, и мистику;
уличив каждого в непоследовательности, он проповедовал, что истина - только
прихоть мгновения; отсюда вытекала его любовь к перемене идейных обличий,
доходящая до каприза: играть во что угодно и как угодно; "духовидцу" он
проповедовал: "Спиритизм объясним материалистически: феномены стуков -
неизвестные свойства материи".
Материалисту же он мог из озорства выкрикнуть: "Есть явления,
доказывающие иной мир".
Не верил же он - ни в духов, ни в материю; но оборотной стороной этого
скептического неверия было огромное любопытство: ко всему темному,
неизученному; он сам же ловился на этом любопытстве, с нездоровою
любознательностью перечитывая все, что писалось о передаче мыслей на
расстоянии; помню, как выкрикивал он, вытянув шею:
- "А ведь Барадюк нашел способы фотографировать мысль!"
Для него было не важно: нашел или не нашел, а важно в данную минуту
показать сомневающемуся, что его сомнения от узости, от какой-нибудь догмы;
если бы он сам принялся доказывать свою мысль, он, вероятно, доказывал бы,
что факт возможности такой фотографии свидетельствует, что мысль -
материальная вибрация; вероятно, он являлся к спиритам в те дни, чтобы
наблюдать их и доказывать, что для объяснения "стуков" не следует призывать
никаких "духов"; но попугать суевера любил; и для этого приставлял при
случае к своему лбу и рожки, являясь эдаким "чертом" пред ним.
На этом же основании с исступленною страстью изучал он средневековые
суеверия; ведь в нем роился уже его средневековый роман, "Огненный ангел"; и
фигура Аг-риппы, полушарлатана, полуоккультиста, полугуманиста, из слов
вылезала его: "Знак Агриппы... Что думаете об Агриппе?"113 - ко мне
приставал этот полуспирит, материалистически разглагольствовавший о
"флюидах", полускептик, высказывающий: "За бога, допустим, процентов так
сорок; и против процентов так сорок; а двадцать, решающих, - за скептицизм".
Пятнадцатый век, сочетающий магию с юмором свободы мысли Эразма, став
фоном его романа, - его волновал; крохоборствовал он, собирая штрихи для
героев, задуманных среди знакомых, но их превращал в фантастику, в дым
суеверий, в XV век; обирал он себя для героя романа, для Рупрехта, изображая
в нем трудности нянчиться с "ведьмой", с Ренатой; натура, с которой писалась
Рената, его героиня, влюбленная в Генриха, ею увиденного Мадиэлем, есть Н
***; графом Генрихом, нужным для повести, служили ему небылицы, рассказанные
Н *** об общении со мной; он, бросивши плащ на меня, заставлял непроизвольно
меня в месяцах ему позировать, ставя вопросы из своего романа и заставляя на
них отвечать; я же, не зная романа, не понимал, зачем он, за мною - точно
гоняясь, высматривает мою подноготную и экзаменует вопросами: о суеверии, о
магии, о гипнотизме, который-де он практикует; когда стали печататься главы
романа "Огненный ангел", я понял "стилистику" его вопросов ко мне.
Опрокидывая старый Кельн в быт Москвы, он порою и сам утеривал грани
меж жизнью и вымыслом; так, москвичи начинали в его представлениях жить
современниками Неттесгеймского мага, Эразма и доктора Фауста; местность меж
Кельном и Базелем - между Арбатом и Знаменкой: черт знает что выходило,
приняв во внимание, что Н *** подавала ему материал для романа и своею
персоною, и фантастикой своих вымыслов обо мне и наших отношениях; вполне
понятно его тогдашнее любопытство ко мне как художника-романиста; и вместе с
тем понятна все растущая ко мне ненависть как к воображаемому противнику в
чисто личной трагедии: Н *** со свойственным истеричкам талантом делала все,
чтобы его раздразнить; и с тем же талантом она делала все, чтобы мне
нарисовать образ Брюсова в самом непривлекательном виде; она представляла
себя объектом его гипнотических пассов; став между мною и Брюсовым, спутавши
все карты меж нами, сама она запуталась вчетверо; и результатом этой
путаницы явился морфий, к которому стала она - увы! - прибегать с той поры.
Вспоминая ужасную полосу своих отношений с поэтом114, забегая в будущие
года, я должен сказать: и ненавидя временами меня, он делал все возможное,
чтобы преодолеть свою "ненависть", сам зная, что ненависть - временный
дурман; человеческий облик сквозь все "черные кошки" великолепно порой в нем
побеждал; и я видел блеск его ясных до ослепительности, исстрадавшихся глаз,
на меня обращенных; одну руку он как бы заносил надо мной; другою точно от
себя же оберегал меня.
Только через полтора года открылась реальная мне подоплека его
странного поведения, казавшегося немотивированным нападением, но с порывами
к истерической, повышенной дружбе и близости; поняв, я оценил в нем то
именно, что заставляло меня некогда больно вскрикивать, согласно его
стихотворению.
Вскрикнешь ты от жгучей боли,
Вдруг повергнутый во мглу.
[Стихотворение Брюсова: "Бальдеру Локи" 115].
С осени 1903 года Брюсов вдруг стал предо мной как овеянный мглой:116
мы видались тогда очень часто: в "Скорпионе", у него, у меня, у Бальмонта;
чем более я вглядывался в него, тем более сквозь "литературу" меж нами
выступала нелитературная, жуткая близость, которой корни - неведомы были.
При встречах в гостях он с таинственною интимностью подсаживался ко
мне, отзывал в теневой уголок, усаживал рядом; и начинал говорить
преувеличенные комплименты; вдруг, сквозь них, больно всаживал он, точно
рапиру, подкалывая - "дьявольским" афоризмом или пугая намеком, что этот
подкол может стать... и боем: на рапирах.
Не понимал ничего: и - становилось жутко: я приходил к Н *** и
рассказывал ей о невнятице своих отношений с Брюсовым; она, мрачно улыбаясь,
не объясняя мне ничего, на другой день передавала мои слова Брюсову; он,
зная о моих недоумениях, продолжал меня эпатировать; словом, - и я стал
объектом его экспериментов; непростительно в Н ***, что она в те месяцы не
открыла мне ничего; но я не сужу ее: добрая, чуткая женщина! Но как
погребенная заживо в истерию свою и в свой морфий.
Ее бреды (обо мне и о Брюсове) длились до лета 907; весною 1907 года
читал я публичную лекцию; Н *** появилась под кафедрою с револьвериком в
муфте; пришла ей фантазия, иль рецидив, в меня выстрелить; но, побежденная
лекцией, вдруг свой гнев обернула на... Брю-сова (?!) (вновь рецидив); в
перерыве, став рядом с ним (он же доказывал Эллису что-то), закрытая, к
счастью, своими друзьями от публики, она выхватила револьвер, целясь в
Брюсова; не растерялся он, тотчас твердо схватил ее за руку, чтобы эту
"игрушку опасную", вырвавши, спрятать себе в карман; Кобылинский увез Н ***
домой, провозясь с ней весь вечер, а Брюсов, спокойно войдя ко мне в
лекторскую, дружелюбно касался тем лекции117.
Так он собою владел!
Он не так собою владел в роковую эпоху моих назревающих с ним и с Н ***
бурь; в нем вскипали: то бешенство, то истерическое благородство.
Осенью 904 года углубилась трагедия между мною и Валерием Брюсовым
максимально;118 трагедия же с Н *** углубилась для меня уже к весне 1904
года.
Но осенью 903 года уж переживал я "двусмыслия" "аргонавтических" громов
побед: кошки черные с Брюсовым, близость, трагедии с Н ***, ряд надрывов с
"коммуною": с Эртелем не пропоешь песни жизни! Л. Л. Кобылинский - зажаривал
еще более скрежещущими диссонансами в нашем оркестре, портя мне и ритмы и
темпы; открывалось: Рачинский - взрыв дыма табачного, а вовсе не ладана!
Уж из души вырвалось стихотворение "Безумец", как вскрик:
Неужели меня
Никогда не узнают?
["Золото в лазури" 119]
"Безумец" - последние строчки стихов, написанных для "Золота в лазури",
уже набираемого в типографии Воронова; через дней девятнадцать - вскрик
первых стихов, но уже отнесенных к сборнику "Пепел":
Мне жить в застенке суждено. О да: застенок мой прекрасен! Я понял все.
Мне все равно. Я не боюсь. Мой разум ясен120.
Ужасная ясность ума есть картина, представшая мне: рой "аргонавтов": "В
своих дурацких колпаках, в своих ободранных халатах, они кричали в мертвый
прах, они рыдали на закатах"; ["Пепел" 121] а между последними строчками
"Золота" и первой строчкою "Пепла" - явление Блоков в Москве, и не
воображавших, какую боль нес я под радостью первой встречи; отсюда и
нервность моя с Блоками; ведь я чувствовал себя немного хозяином,
принимающим их, наших гостей в Москве; а между тем: мысль моя перевле-калася
к Н ***; за ней интриговал притаившийся Брюсов!
Печальная осень!
Грустно пронесся ноябрь; уже запели метели; снежинки хрустели хлопчатою
массой; зиму я любил; а эта зима навевала недобрые мне предчувствия; я
вчитывался в стихотворение Блока; и содрогался: точно оно написано про меня:
...Тот, кто качался и хохотал,
Бессмысленно протягивая руки,
Прижался, задрожал, -
И те, кто прежде безумно кричал,
Услышали плачущие звуки .
Заплакавший - я, самозванец, "Орфей", увидавший себя: в колпаке
арлекина.
ЗНАКОМСТВО
Десятого января 904 года в морозный, пылающий день - раздается звонок:
меня спрашивают; выхожу я, и вижу: нарядная дама выходит из меха; высокий
студент, сняв пальто, его вешает, стиснув в руке рукавицы молочного цвета;
фуражка лежит.
Блоки!123
Широкоплечий; прекрасно сидящий сюртук с тонкой талией, с воротником,
подпирающим шею, высоким и синим; супруга поэта одета подчеркнуто чопорно; в
воздухе - запах духов; молодая, веселая, очень изящная пара! Но... но...
Александр ли Блок - юноша этот, с лицом, на котором без вспышек румянца
горит розоватый обветр? Не то "Молодец" сказок; не то - очень статный
военный; со сдержами ровных, немногих движений, с застенчиво-милым, чуть
набок склоненным лицом, улыбнувшимся мне; он подходит, растериваясь голубыми
глазами, присевшими в складки, от явных усилий меня разглядеть; и стоит,
потоптываясь (сходство с Гауптманом юным):
- "Борис Николаевич?"
Поцеловались.
Но образ, который во мне возникал от стихов, - был иной: роста малого,
с бледно-болезненным, очень тяжелым лицом, с небольшими ногами, в одежде не
сшитой отлично, вперенный всегда в горизонт беспокоящим фосфором глаз; и - с
зачесанными волосами; таким вставал Блок из раздумий:
Ах, сам я бледен, как снега,
В упорной думе сердцем беден!124
Курчавая шапка густых рыжеватых волос, умный лоб, перерезанный
складкою, рот улыбнувшийся; глаза приближенно смотрят, явивши растерянность:
большую, чем подобало.
Разочарованье!
Мое состояние передалось А. А.: он, конфузясь смущеньем моим, очень
долго замешкался с недоуменной улыбкою около вешалки; я все старался
повесить пальто; он в карман рукавицы засовывал; и не смущалась нарядная
дама, супруга его; не сняв шапочки, ярко пылая морозом и ясняся прядями
золотоватых волос, с меховою, большущею муфтой в руке прошла в комнаты, куда
повел я гостей и где мать ожидала их.
Сели в гостиной, не зная, как быть и о чем говорить; Любовь Дмитриевна,
севши в сторонке, молчала и нас наблюдала.
Запомнился розовый луч из окна, своей сеточкою через штору заривший
слегка рыжеватые, мягко волнистые кудри поэта, его голубые глаза и
поставленный локоть руки, опиравшийся в ручку растяпого, старофасонного
кресла. А слов я не помню: они - о простых, обыденных вещах, о Москве, о
знакомых, о "Грифе", о Брюсове, даже о том, что нам - не говорится, а -
следует поговорить основательно; тут же втроем улыбнулись: визитности.
Лед стал ломаться; все же: Блок - меланхолик; а я был сангвиник; обоим
пришлось-таки много таиться от окружавших; он чужд был: студенчеству,
отчиму, родственникам, Менделеевым, плотной военной среде, средь ко-торой он
жил (жил - в казармах); он испытывал частый испуг пред бестактностью; а к
суесловию - просто питал отвращенье, которое он закрывал стилем очень
"хорошего тона"; скажу я подобием: анапестичный в интимном, он облекся в
сюртук свой, как в ямб.
Ямбом я не владел, выявляя себя в амфибрахии: в че-редованьи
прерывистом очень коротеньких строчек; мой стиль выявленья - сумятица
нервная очень на людях: при тихости внутренней; внутренне бурный, - на людях
тишел он.
Столкнулись контрастами!
Всякий сказал бы, взглянув на меня, что - москвич: то есть -
интеллигент, такт теряющий; вся моя роскошь - сюртук, надеваемый редко;
пиджак же висел как мешок, потому что его не заказывал, а приобрел в дрянной
лавке, леняся примерить. Взглянувши на Блока, сказали бы все: дворянин,
натянувший улыбку хорошего тона, как выправку, чтоб зевок подавить; но -
душа сострадательно-ласковая: к бедным ближним. Я выглядел - интеллигентней,
нервнее, слабее, рассеянней, демократичней его; интеллектуальнее и здоровее
меня он казался; мы оба не выявили в себе стилей наших поэзии; никто не
сказал бы, взглянувши на Блока, что он - автор цикла "видений" своих; он, по
виду, писал даж
...Закладка в соц.сетях
