Жанр: Электронное издание
belyj02
..."Арабески": "Штемпелеванная калоша"]. Чулков со
своими выходами в "соборность" и широкоохватными манифестами казался,
особенно в ту пору, "мне неприемлемым"; я много погрешил, пишучи о нем
прямо-таки в позорно-недостойном тоне11. Блок откровенно не любил философии;
откровенно не понимал ничего в ней; я уважал его за откровенный отказ от
отвлеченностей; тем более я бесился, когда он присоединялся к "меледе"
(иначе не называл я теорий мистических анархистов); это присоединение
казалось мне: в пику "Белому", назло "Белому", ибо с "Белым" испортились его
отношения в разгар полемики символистов: с символистами же.
Увы, полемику сильно раздули мы с Эллисом.
Пишу это, чтобы стала понятна читателю одна из линий моих мемуаров; я
себе рисуюсь в чувстве растущего и глубоко охватывающего одиночества:
"философ", не принятый философами, и все же "философ" (в собственном
представлении), философ течения, с которым связал свою судьбу, отвергнутый в
точке теории своими же, - разве это не больно?
Пусть другие в нас видят дружную семью; в этом томе описываю я факт
горестного восприятия себя, идущим к близким и, по мере внешнего приближения
к ним, чувствующим все большее отъединение: до перерождения дружбы в
неприязнь, органичности отношений - в бессвязный кинематограф. Видеть
мумифицированный людской рой, тобою же избранный, видеть далекими близких,
ради которых ты порвал с прошлым, - горько; еще горше не сознавать причин
перерождения собственных зорь: в золу и в пепел; если в этих мемуарах ты
фигурируешь как объект мемуаров (не судья, не критик, а - самоосужденный),
то могу сказать: я отразился в них таким, каким себя некогда чувствовал.
В последующих годах я сдвинулся с мертвой точки: в себе; пока же мое
стихотворение 1907 года есть эпитафия себе:
Золотому блеску верил,
А умер от солнечных стрел;
Думой века измерил,
А жизни прожить не сумел12.
В этом томе мною взят стиль юмористических каламбуров, гротесков,
шаржей; но ведь я описываю кружок действительных чудаков, сгруппированных
вокруг меня ("аргонавты"); многое в стиле обращения друг к другу, в стиле
даже восприятия друг друга может показаться ненатуральным, ходульным:
виноват не я, а время: в настоящее время так не говорят, не шутят, не
воспринимают друг друга, а в 1902 - 1904 годах в наших кружках так именно
воспринимали друг друга, так именно шутили; многие из каламбурных метафор
того времени теперь выглядели бы мистикой; например, мифологический жаргон
наших шуток теперь непонятен; ну кто станет затеивать в полях "галоп
кентавров", как мы, два химика и этнограф (я, С. Л. Иванов, В. В.
Владимиров)?
Но "кентавр", "фавн" для нас были в те годы не какими-нибудь
"стихийными духами", а способами восприятия, как Коробочка, Яичница13,
образы полотен Штука, Клингера, Беклина; музыка Грига, Ребикова; стихи
Брю-сова, мои полны персонажей этого рода; поэтому мы, посетители выставок и
концертов, в наших шутках эксплуатировали и Беклина, и Штука, и Грига; и
говорили: "Этот приват-доцент - фавн". Покажутся странными "дикие" проказы
Брюсова с нежеланием уходить из квартиры Соловьевых, с ненужным
перечислением орудий пыток, и т. д.; что делать, - он в молодости жутко
"шалил"; и, вероятно, - книжно шалил; это - итог его занятий: изучения
средневековых суеверий, нужных для романа "Огненный ангел".
Надо помнить: показ мой - показ того, что было; факты разговоров,
шуток, нелепостей - ф-а-к-т-ы, к которым я не могу ничего прибавить и от
которых не могу ничего убрать без искажения действительности, ибо показанное
есть то, чего теперь нет; и то, что - было. В XVIII веке носили парики и
Матрену называли Пленирой; в XX веке сняли парики; в 1901 году
студенты-естественники говорили: "Здесь бегал фавн"; под фавном же
разумели... приват-доцента Крапивина.
При чтении моих мемуаров все эти мелочи надо взять на учет.
Автор
1932 год, февраль, Москва.
Глава первая
"АРГОНАВТЫ"
ГОД ЗОРЬ
Есть узловые пункты, стягивающие противоречивые устремления,
пересекающие отвлеченные порывы с конкретною биографией: в такие моменты
кажется: ты - на вершине линии лет; перебой троп, по которым рыскал,
сбиваясь с пути, вдруг являет единство многоразличия; что виделось
противоречивым, звучит гармонично; и что разрезало, как ножницы, согласно
сомкнулось в крепнущей воле1.
Такой момент - 1901 год, ставший праздничным; это год согласия жизни с
мировоззрением, встреч с новыми друзьями, первой любви, признания меня - М.
С. Соловьевым, Брюсовым, Мережковским, начала биографии "Андрея Белого",
нового столетия, совершеннолетия, роста физических сил2.
Чем острее резали ножницы противоречий с детства, тем радостней
переживалось первое полугодие 1901 года;3 точно я, опьянясь новогодним
шампанским, с шумом в ушах и с блеском в глазах, так и не протрезвился:
шесть месяцев4.
С 1901 года начинается мое сближение с отцом; многое ему не ясно во
мне; но принцип нестеснения свободы в нем жив вопреки крикам, с которыми в
споре кидается он на меня; каждый обед превращается в спор; с пожимом плечей
он читает Чехова, не принимает Горького, не понимает Фета; подчеркивает
болезненность в Достоевском, негодует на дух отчаяния в Ибсене, хохочет над
Метерлинком; и вместо Бальмонта, о котором не желает ничего знать,
патетически читает риторику поэта П. Я. или декламирует "Три смерти"
Майкова: я же в союзе с матерью прославляю Гамсуна; отец, подкрепленный
заходом дяди, Г. В. Бугаева, требует от меня, вынув часы, чтобы я в пять
минут доказал правоту своих истин; и, выслушивая меня, смотрит на часы;
"старики", гораздые спорить, растирают меня в порошок;6 и читается нотация с
подмахами разрезалки: "Голубчик, для понимания эстетики надо, знаешь ли,
изучить литературу предмета!" И я изучаю: Гюйо, Кант, Гегель - лежат у меня
на столе; закон Цейзинга и правила золотого деления7 волнуют меня; отец -
озадачен; наш спор теряет остроту крика и переходит в дебаты на темы, к
которым оба питаем слабость; разводя руками, признается матери:
- "У Бореньки есть... знаешь ли... живая мысль!" Мать добавляет:
- "И вкус".
Отец - морщится: "вкус" и гонит меня от науки; его успокаивает
компромисс: оправдание "вкуса" при помощи... Оствальда и Милля; будучи
стилистом, он вызывается даже править мой слог в реферате "Формы искусства"
(слог, а не мысли)8.
Из Парижа является ценимая им Гончарова, ученый доктор; она - на моей
стороне.
- "Ваш сын понимает искусство"9. И он разводит руками:
- "Боренька свои мнения заимел".
Выходят "Tertia Vigilia" Валерия Брюсова;10 летом читаю отцу
стихотворение "Ассаргадон".
- "Ничего-с, так себе!"
И поревывает в липовой аллее, отмахиваясь от мух:
Я царь земных царей: я царь Ассаргадон!
Владыки и цари: вам говорю я - горе!
Это можно читать псу, Барбосу, дирижируя костью: перед отдачею псу;
отец поревывал звучными строчками, держа кость перед псом; и он утверждал:
пес, ожидающий кость, хвостом машет ритмически, когда отец над ним дергает:
Едва я принял власть, на нас восстал Сидон.
Сидон я ниспроверг; и камни бросил в море.
Египту речь моя звучала как закон11.
- "Ишь какой, Ассаргадон: тоже - мужик!" - поглядывает на меня;
ассиро-вавилонский стиль импонирует; он любит романы Эберса:12
- "Профессор, египтолог, а пишет романы!" Привезенный им роман
Мережковского "Юлиан"13 в его вкусе: являются бородатые философы и говорят
против "попов", растерзавших математика, Гипатию, чего отец им не может
простить:
- "Сожгли Бруно, преследовали Галилея!" Мережковский удовлетворяет;
семейство Соловьевых имеет нечто против него; отец взволнован влиянием на
меня Соловьевых; он готов уступить Мережковского мне, лишь бы я повторял:
- "Владимир Соловьев - больной-с!"
Брюсова он не ругает; восклицание о "бледных ногах" считает
чудачеством; сам при случае может дернуть строкой подобного рода,
посвящаемой... Дарье; прочел прачке Ларионовне стихи, сознавая их ужас:
И вскричал тут Алексей,
Муж ее больной:
"Не ропщи и зла не сей,
И не плачь, не ной,
Ларионовна, старушка,
А белье стирай.
За свои труды, ватрушка,
Прямо пойдешь в рай!"
"Ватрушкой" ужасал мать; "бледные ноги" скорей забавляют:
- "Черт дери, - чудачище!"
Страшнее старушка Коваленская, защищающая поэзию пяти убийств в драме
Шиллера:
- "Ложный пафос... Больная старушка!"
Брюсов для отца не больной: озорник, мужичище, пишущий в стиле Кузьмы
Пруткова.
Узнав, что Брюсов чуть ли не оставлен при профессоре В. И. Герье, он
решил:
- "Чудак!"
Решил; и - успокоился.
Он знал, что Бугаевы - "хорохоры": брат Жоржик и брат Володя; он
требовал, чтобы мои "чудачества" были бы обоснованны; и - по пунктам: пункт
"а", пункт "бэ", пункт "вэ".
В сфере естествознания он принимал мои взгляды; они же - отстой его
собственных.
Запомнилось последнее лето в деревне, проведенное с ним, когда уже
задыхался он;14 но сквозь задох детски вперялся в закат; и шептал:
- "Хорошо-с! Рай, Боренька, - сад-с: и только-с! Мы, - раскидывал
руки, - в саду-с!"
Такими вставками конкретизировал свои философские тезисы.
Помню ночь; мы - на приступочках террасы, задрав головы к звездам; над
головою - звездный поток; он протягивал руки, вырявкивая:
- "Летят Персеиды: из-за Нептуна; в будущем году в эти же дни они
будут лететь-с!"15
Вдруг замолчал.
Через год я сидел на этих ступеньках; Персеиды летели; я вспомнил слова
отца и мысли о том, как мы с ним будем отсюда разглядывать их; отца - не
было; в Новодевичьем монастыре16 поставили новый крест.
Дружбу с ним переживал я, как радость.
В спорах обреталось сближение.
В той же мере я сблизился с матерью; там, где отец отступал от меня,
ужасаясь сердцем (и только сердцем), понимала мать, вместе переживая
Художественный театр и художников "Мира искусства"; я не без гордости
организовывал вкусы матери, подбрасывая Врубеля, Сомова, Левитана, таща на
выставки, на драмы Ибсена, Гауптмана; ей читал Метерлинка.
Изумительно, до чего отец и мать в подходах ко мне до конца жизни
остались антиподами; отец не доверял литературным вкусам, но поощрял к
музыкальным импровизациям, которым я отдавался: тайком от матери; он
заставил сыграть ему какую-то дикую композицию; сидел, выпятив ухо:
- "Что ж, - недурно! Сочинение мелодий развивает изобретательность".
У него были странные вкусы; глубина темы не интересовала его; главное,
чтоб мелодия вытесняла мелодию; он удивлялся: у музыкантов мало
изобретательности; требовал от мелодии переложения и сочетания; раз пущена
мелодия, скажем "абвг", - боже сохрани, если она повторится, пока не
исчерпаны модуляции - бега, вгаб, гвба и т. д. Вот если бы музыканта
вооружить теорией групп!
- "А вы сами попробуйте", - язвила мать.
- "Отчего же нет-с!"
И садился, кряхтя, за табурет, и прикладывал нос к пальцу, которым
нацеливался на черную косточку (играл одним пальцем); и вдруг бородою
кидался на палец; пальцем же галопировал по клавишам:
- "Бам-бам-бам... Вот-с! Да и вот-с: бам-бам".
И с видом победителя оглядывал нас; или он наревывал деритоном
собственные арии на собственные стихи:
Афросинья молода, -
Не бранится никогда.
Увидав меня за роялем, он поощрил изобретательность.
Ему не нравились мои стихи, но нравились мои мелодии; тут-то и
ополчалась против меня мать, которой нравились стихи, а не мелодии.
- "Нет, знаешь ли, - не расстраивай инструмента; за стеной у Янжулов
удивляются: "Кто это у вас там бьет?.."
- "По-моему, - недурно", - настаивал отец.
- "Много вы понимаете!"17
Раз, застигнутый соседкой, я ей сыграл импровизацию.
- "Что за прелесть!" - воскликнула она. Она призналась матери:
- "Ваш сын прекрасно сочиняет". Никакого впечатления!
Впоследствии С. И. Танеев, рассматривая мою руку и растягивая ее так и
эдак, сказал:
- "Рука музыканта".
Одна из музыкально настроенных барышень усаживала за рояль и требовала,
чтобы я брал аккорды:
- "Вы не поэт: композитор, себя не изживший в музыке ".
В те годы чувствовал пересечение в себе: стихов, прозы, философии,
музыки; знал: одно без другого - изъян; а как совместить полноту - не знал;
не выяснилось: кто я? Теоретик, критик-пропагандист, поэт, прозаик,
композитор? Какие-то силы толкались в груди, вызывая уверенность, что мне
все доступно и что от меня зависит себя образовать; предстоящая судьба
виделась клавиатурой, на которой я выбиваю симфонию; думается: генерал-бас,
песни жизни есть музыка; не случайно: форма моих первых опытов есть
"Симфония".
Пути - путями; но - не до них.
Душа обмирала в переживаниях первой влюбленности; тешила детская
окрыленность; я стал ребенком (в детстве им не был); встреча с "дамой"
ужаснула бы меня: пафос дистанции увеличивал чувство к даме; она стала мне
"Дамой".
"Беатриче", - говорил я себе; а что дама - большая и плотная,
вызывающая удивление у москвичей, - этого не хотел я знать, имея дело с ее
воздушной тенью, проецированной на зарю и дающей мне подгляд в поэзию Фета,
Гете, Данте, Владимира Соловьева; "дама" инспирировала; чего больше? 18
Я нес влюбленность и радовался сознанию, позволяющему отделить "натуру"
от символа.
Я восхищался стихотворением Фета "Соловей и роза": соловей и роза любят
друг друга; когда поет соловей, роза спит; когда раскрывается роза, соловья
не слышно.
Знал: хитрый Михаил Сергеевич Соловьев, с добродушной улыбкой
выслушивающий мои ораторствования о поэзии Фета, о "Песни песней", о
Суламифь; и даже о премудрости мировой души. Ему рассказал его сын, Сережа,
сам по уши влюбленный в арсеньевскую гимназистку20 и проливавший в подъезде,
где жила "она", флаконы духов; был налет "мистики" в нашем чувстве от
детской, невинной глупости.
Подчеркиваю: в январе 1901 года заложена опасная в нас "мистическая"
петарда, породившая столькие кривотолки о "Прекрасной Даме"; корень ее в
том, что в январе 1901 года Боря Бугаев и Сережа Соловьев, влюбленные в
светскую львицу и в арсеньевскую гимназистку, плюс Саша Блок, влюбленный в
дочь Менделеева, записали "мистические" стихи и почувствовали интерес к
любовной поэзии Гете, Лермонтова, Петрарки, Данте; историко-литературный
жаргон - покров стыдливости21.
Читатель, не представляй меня помесью романтика с резонером; в тот год
во мне не было ничего упадочного; заскоки фантазии - избыток сил, остающийся
от чтения, споров, лабораторных занятий, писания кандидатского сочинения;
и - многого прочего; за четыре года прохождения университетского курса ни
разу я не болел, если не считать пореза скальпелем, которым вскрывал труп
(легчайшее заражение, вышедшее нарывами); мускулы были упруги; ловкости хоть
отбавляй; в беге никто не мог обогнать; в прыганьи тоже; я укреплялся
верховою ездой, купаньем и солнечным прожаром; и правил тройкой вместо
кучера.
Угрюмый в гимназии, в университете я - весел, строю шаржи с
Владимировым, со студентом Ивановым, сею пожарной кишкою, бившей гротесками;
когда мы с грохотом выбрасывались на крышу из окон лаборатории, начиналось
лазанье по карнизу и по перилам: со стаканом чаю на голове (мой номер).
Я появлялся в обществе, где музицировали и пели; меня выбирали
распорядителем на концертах; между писанием и теоретизированием я находил
время распространять билеты, благодарить Никиша и Ван-Зандт;22 были
слабости: к хорошо сшитой одежде; но стиль "белоподкладочника" был
ненавистен; раз кто-то сказал:
- "Белый ходит с Кантом".
Разумелся философ: Иммануил Кант; было понято: - "белый кант"
студенческого сюртука, которым шиковали дурного тона студенческие франты;
каламбур характерен для мозгов мещан: в этих мозгах превращалось хождение
Белого с Кантом (книгою Канта) в "белый кант" сюртука; однажды меня пустили
без одежд, но в маске по собственной вилле, которой не было, - кончики
языков модернистических дамочек и роговые очки кавалеров: от желтой прессы.
- "Как, вы есть Белый! - воскликнул глупый присяжный поверенный,
встретив меня за обедом у И. К. 2 . - Вы так скромны!"
Он думал: моя программа-минимум - битье зеркал.
И я решительно разочаровал Дягилева, познакомясь с ним осенью 1902
года; Дягилев жаловался на меня Мережковскому:
- "Я познакомился с Белым... Я думал, что он запроповедует что-нибудь,
а он - ничего!"
Дягилеву хотелось видеть меня юродивым; его оскорбил мой вид студента,
любящего поговорить о... Менделееве; внутренняя жизнь - одна; вид - другое;
вид был выдержанный; недаром профессора проспали нарождение декадента; он
сидел в месте сердца, пока рука студента подавала приличные "рефератики",
вызывавшие приличные надежды в приличном обществе.
КРУЖОК ВЛАДИМИРОВЫХ
Прорвавши кордон из профессоров, к нам являются новые люди; и эти люди
ходят - ко мне.
Я переживаю приятное знание, что ко мне, к Петровскому, к Владимирову
прислушиваются; квартира Владимировых - эмбрион салона; чайный стол М. С.
Соловьева - эмбрион академии, в которой родители моего друга Сережи и я с
другом, различаясь в возрасте, - заседающий центр, где, себя ища, начинаем
законодательствовать; непонимающие не фыркают, как студент Воронков (ныне
профессор) во время моих занятий: по остеологии.
- "Когда говорит Бугаев, - не понимаю: точно китайский!"
Отныне "язык" мой принят в кучке, добровольно пришедшей к нам из других
обществ, где выражаются понятно, но скучно.
До 1901 года мой разговор с друзьями - разговор с глазу на глаз;
происходит он - в университетском коридоре, под открытым небом: в Кремле, на
Арбате, в Новодевичьем монастыре или на лавочке Пречистенского бульвара; я -
перипатетик24, развиваю походя свою философию жизни; поднимая руку над
кремлевской стеной, я клянусь Ибсеном и Ницше, что от быта не останется
камня на камне.
Раз я свергаю с перил моста в желтые воды Москвы-реки только что
вышедшую "Книгу раздумий" со стихами Брюсова, Курсинского, Бальмонта и
Модеста Дурнова25. Как был сконфужен года через полтора, когда выслушал от
Брюсова:
- "За что вы гневаетесь на "Книгу раздумий", Борис Николаевич?"
- "Я?"
И Брюсов с улыбкой докладывает:
- "Вы же ее свергли в воду с Каменного моста?" Соловьевы передали
Брюсову жест, означавший: уничтожение декадентства для символизма.
- "Свергал, Валерий Яковлевич, - был грех"26.
Иногда прогулки вдвоем-втроем увенчивались восхождением на Иванову
колокольню; я становился на перила испытать головокружение, называемое мною
чувством Сольнеса - строителя башни из драмы Ибсена27.
Я себя приучал к высоте.
Из этого явствует: как-то сразу я стал самоуверенным юношей.
Мой "китайский" язык оказался не так уж "китаечен"; на нем отчасти
объяснялись и в кружке Станкевича;28 нечто от философской витиеватости -
старинной, московской - было ведь и в моих речах: реминисценция сороковых
годов, студенту Воронкову неведомых.
В другом отношении "китайщина" нашего языка - сгущенность метафор,
афористичность и тенденция к остраннению; оправдывая право на афоризм, -
скажу более, - футуризм выражений (до футуризма), я ввожу в речь рискованные
уподобления, за которые мне потом влетело от критики.
Лишь в кругу близких для каламбура, а не печатного слова 29 я
запрыгивал и в лексикон Хлебникова.
Михаил Сергеевич Соловьев в предсмертном бреду бормотал:
- "На окне стоит красный цветок; Боря прямо сказал бы: "бум".
В ассоциациях бреда М. С. выразил стиль отношения к моим заумным
заскокам; я доказывал: слово "кукла" состоит из двух жестов, которые я
производил руками: "кук" - руки, соединяясь острым углом, пыряют ладонями
пространство; "ла" - округлое движение разъединившихся рук.
Понятие "звуковая метафора" еще не известно; но, опираясь на аналогии
ощущений, я изощрялся в звуковых прозвищах и доказывал, что прозвище, данное
другу, "кивый бутик", в слове "кивый" отмечает иронию, которой болен мой
друг; в существительном "бутик" - звуковая живопись детской доверчивости.
- "Они - идиоты!" - воскликнули б иные из мещан, услышав, как мы
отдавались шаржам словосочетаний.
Но если бы мне бросили в лицо, что я "брежу", претрезво заговорил бы о
трудах профессоров Грубера и Вундта, вскрывавших аналогии ощущений; это
вовсе не означало моего согласия с Вундтом, а лишь указывало на то, что и
почтенные профессора уделяли внимание проблемам "декадентов".
- "В этом безумии есть нечто систематическое", - должен был бы сказать
мещанин, почтенных профессоров не читавший и декадентов ругавший.
Уж и мстил мне мещанин за непонимание шаржей и за "философские"
комментарии к ним: мстил в годах; и месть мещанина прожалила десятилетие.
Состав кружка "аргонавтов", в те годы студентов, - незауряден 30.
В. В. Владимиров - умница с мыслями: он исходил Мурман в целях научного
изучения одежды; художник, штудировавший по Гильдебрандту проблему формы,
читавший Дарвина, посетитель лекций, концертов, театров, хозяин,
группировавший вокруг себя, человек очень трезвый, мужественно несший
жизненные бремена, фантазер и весельчак; не слишком много водилось
художников с высшим образованием, соединяющих ремесло с чтеньем Оствальда и
Дарвина.
Соединяла нас память об отсиживании в одном классе уроков
Павликовского. Гнусливый крик латиниста-тирана:
- "Бугаев, Владимиров, - я вас попрошу вон... Ян-чин..."
Соединяла память о подносящих нас к романтизму Жуковского рыканиях Л.
И. Поливанова; соединяли стояния перед полотнами Нестерова в "Третьяковке"
[Картинная галерея], когда мы, воспользовавшись пустым часом в гимназии,
драли с Пречистенки в Лаврушинский переулок, чтобы поделиться мыслями о
"чахлых" нестеровских березках. Соединяли прогулки по Кремлю, разглядывание
башенок.
Соединило по-новому естествознание: посещение "пар-ницы" Анучина; в
будущем - соединила жизнь.
И остались в памяти незабываемые беседы в Мюнхе-Не31, - перед старыми
мастерами - Грюневальдом, Воль-гемутом, Дюрером, Кранахом, где Владимиров
прочитывал мне лекции об отличии перспективы у итальянцев и немцев; лекции
переходили в демонстрацию, ибо Грюневальд висел - под носом; итальянцы же
висели через залу; мы выходили из Старой Пинакотеки и шли коротать день в
золото листьев Английского парка, а вечером вместе посиживали в кабачке
"Симплициссимус", изучая чудачества Шолома Аша, бас пролетарского поэта,
Людвига Шарфа, и постный нос, торчавший из-за копны волос, Мюзама,
анархиста, будущего деятеля эпохи советов в Баварии.
Гимназическая пара, Владимиров и Бугаев, в университете, став
тройкой, - Владимиров - Петровский - Бугаев, - к 1901 году стала и центром
стягивающегося кружка.
И А. П. Печковский возникает четвертым между нами. Печковский,
студент-органик, высокий, стройный, бледный, с небольшой русой бородкой и
большими голубыми глазами, - тихий, добрый, мечтательный и застенчивый
(из-за глуховатости), как-то самопроизвольно возник рядом; где обсуждались
проблемы литературного письма, там поднимался его уверенный в себе голос; и
он, о чем бы речь ни зашла, высказывал тонкие, умные суждения; не успевал
еще выйти на рынок немецкий перевод последней повести Гамсуна или
Стриндберга, а уж Печковский, ее проштудировав, обстоятельно нам докладывал;
он был в курсе проблем и "Мира искусства", и "Скорпиона", и английского
журнала "Студио", и немецкого "Блеттер фюр ди Кунст"; ему стал я прочитывать
рукописные стихотворения Блока в химической чайной; и он стал "блокистом" за
много лет до моды на Блока.
Естественно появился он у Владимирова, у меня; мы считали его в
"аргонавтах"; развивающаяся глухота во многом закупорила его; он глухо
замкнулся, что-то переводил, переживал какие-то трагедии, исчезая надолго и
вновь появляясь; с его взволнованных губ срывались тихие речи о внутреннем
покое, о Рейсбруке:33 и - незаметно след его на моем горизонте потух; он,
как тихая звездочка, беззвучно выкатился из нашего зодиака, слетая в свою,
ему ведомую тьму (для него, быть может, и свет), никого не оповестив о своих
падениях иль достижениях; никого не обидел, ничто не нарушил, многим оказал
услугу; и - ушел.
Память с благодарностью останавливается на этом добром, благородном,
чутком, начитанном молодом человеке.
Не он внешне блистал среди нас, а Лев Львович Кобы-линский, в те же
годы примкнувший к нам и ставший душою кружка;34 он был и литературно и
социологически образован; изумительный импровизатор и мим, он превращал то в
фейерверк, то в лекции, то в вечера "смеха и забавы" наши "аргонавтические"
воскресники; на него приглашали посторонних, как на... Патти.
Или: С. М. Соловьев, гимназист шестого класса, удивляющий Брюсова, юный
поэт, философ, богослов, тоже не лезущий в карман за словом, а подчас
откалывающий такие штуки, что старики и старушки надрывали животики.
Или: А. С. Петровский, дельный химик с резко выраженными интересами к
проблемам научной методологии, читавший и Аполлона Григорьева и Розанова,
которого "Легенду о великом инквизиторе"35 он мне подсунул, - юноша,
высказывавший тончайшие истины, тогда новые, о Лермон
...Закладка в соц.сетях
