Жанр: Электронное издание
belyj02
...мотивы, ощупывая их изнанки, врываяся в
жизнь, угрожая разрывом мне; он впоследствии мне говорил: спутница же жизни
моей отделяет меня - от меня самого.
- "Она есть "королевна" из вашей "Симфонии"; за ней - Клингзор154,
Петр д'Альгейм, с Листом, с католицизмом, с больною мистикою; он вас
погубит, - я вам говорю... Гете не одобрил бы вас: вам нужна "Сказка"
московской "Симфонии"155 - не "королевна".
И уже миф возникал в нем; он подхватывался и д'Аль-геймом, но им
развивался обратно: Альберих-де [Злой гном в "Кольце"], Николай Метнер,
подкапывался под "Дом песни"; д'Альгейм в безысходной тоске из окошка
косился на окна противоположного дома, где Метнеры жили; оттуда же Метнер -
косился: на окна д'Альгейма.
И весь Гнездниковский разламывался для нас; две культуры, два воина:
француз д'Альгейм нес дар Франции, т. е. отраву для Метнера, немца, вербуя в
отряд своего родственника, француза Мюрата, профессора Л. А. Тара-севича, С.
Л. Толстого, княгиню Кудашеву и всех Олениных; за Э. К. Метнером шли:
Гольденвейзер, Морозова, Шпет, Эллис.
Слушали:
- "Или - со мной, или - с Метнером!"
- "Или - со мной, иль - с д'Альгеймом!"
Рос миф уже не о "руне", а о "золоте Рейна", которое выкрали гномы; и
Метнер, оскалясь, чувствовал: гибель Вальгаллы; и Вольфы, и Вельфы, и
гвельфы, и гибеллины156 - сливались в одно: в мифе Метнера; эпоха Атти-лы -
с эпохою Фридриха Барбароссы связывалась двадцатым столетием, централизуяся
здесь, в Гнездниковском; мы с Эллисом и с Соловьевым - Арбат утверждали, а
Метнер с д'Альгеймом - район Гнездниковского, между Тверской и Никитскою.
Впоследствии, когда искал себе он псевдоним, я сказал:
- "Искать нечего: "Вольфинг" [Вольфинги - род (см. "Кольцо
нибелунгов")]. "Вольфингом" стал157.
Сквер у храма Спасителя - порог к дружбе; летом 902 года он напечатал в
провинциальной газете обо мне фельетоны;158 его критика лишь подчеркнула:
"Симфония" - не в сумасшедших домах (мысль Л. Л. Кобылинского), вовсе не в
"мистике" (мысль Соловьевых) и не в "архиереях" (Рачинский), а в символе
радости, в "Сказке" (героиня моей первой книги).
И я радостно согласился .
Осенью 902 года я стал ежедневным гостем уютной квартирки, наполненной
звуками Шумана и Николая Метнера; великолепный, сухо-стройный лысый старик в
синих очках, с бородкою а-ля Валленштейн, белой, как серебро, Карл Петрович,
зорко внимал нам с милой супругой, урожденной Гедике; а композитор, брат
Коля, - квадратный, кряжистый, невысокий, с редеющими волосами, с лицом
молодого Бетховена, с медвежьей неповоротливостью силился передать свою
мысль; не находя ее, он сердился, хватаясь за спички и пережигая их в
пепельнице (его привычка), поглядывая строго и мило напряженным лицом с
морщиной на лбу, со стиснутыми губами: как паровоз на парах, он пыхтел, себя
сдерживая и слушая нас; было усилие понять ритмы Тютчева, Пушкина, музыку к
которым замыслил; о Гете судил он словами брата161.
Много было от детской мешковатости в строгом крепыше этом; и "Миля",
брат, разъяснял культуру ему, работая над ним, как педагог-художник.
Как "икарийским" играм предавались мы с "Милей" над чайного скатертью,
а "Коля", брат, молча пыхтел, пережигая в пепельнице за спичкою спичку;
вдруг, бросившись вперед тяжелым квадратом корпуса, падая руками на
скатерть, со строгим вопросом, скрипя своим стулом: "Позвольте".
Поняв, - откидывался, оглядывая нас; и валился в пепельницу: пережигать
спички.
Раздавались звонки; являлись женатые братья: хорошо одетый остряк, в
стиле Диккенса, брат Карл Карлович и молодой Александр Метнер с испуганными
голубыми глазами; являлась сестра, Софья Карловна, ее муж, Сабуров,
тривиально самоуверенный, немолодой и неглупый художник Штембер, родственник
Метнеров; многочисленное семейство внимало "Миле", верховоду и дирижеру.
Бывали: и нервный Г. Э. Конюс, и флегматично-надутый, тяжелый,
чернобородый Гедике, и нервно-неудовлетворенный, восторженно-впечатлительный
худой блондин, Александр Борисович Гольденвейзер, чтитель "Коли", к которому
сразу же я почувствовал тягу.
Придешь - все на цыпочках: Карл Петрович, Александра Карловна, братья
Александр и Карл, сестра Софья, Сабуров и Штембер:
- Тсс... Миля - работает... Тс... Коля сочиняет. Николай Карлович
чувствовал ужас к столовому ножу и к яичной скорлупе; ему разрезали мясо и
Александра Карловна и сестра Софья; Сабуров и Штембер очищали яйца от
скорлупы; Эмилия Карловича сражали задохи; и он капризничал, слушая, как
произносят сентенции "Мили" словами "Мили" - брат Карл, брат Александр, Саша
Гедике; великолепный старик, с белою, как серебро, бородкой а-ля
Валленштейн, вынимая сигару из рта, - бывало, старается:
- "Толпа, Миля, становилась цельным организмом, среди которого стоял
Перикл, как мне кажется".
- "Вы не о том, папаша".
Великолепный старик с белою, как серебро, бородкою а-ля Валленштейн,
бывало, с достоинством поправляет синие очки:
- "Я хотел только выразить, Миля".
- "Хотели сказать, - нервно схватывается руками за кресло Э. К., - что
у Шумана музыкальное напряжение обратно Бетховену".
- "Вот именно", - обретал точку опоры папаша, стараясь усвоить мысль
"Мили", чтобы через день выпорхнуть с сигарным дымком:
- "Я хочу сказать, Карл, что у Шумана музыкальное напряжение обратно
Бетх..."
- "Весь вопрос в том... - вскакивал, бросая салфетку, Миля, за день
углубивший вопрос; и, простирая руку над скатертью, супом и "Bier" [Пиво
(нем.)], как над бездною, - весь вопрос в том, что вопрос не так прост, как
некоторые полагают..."
"Некоторые" - Э. К. за день до этого.
- "Конечно: хотя..." - следовал анализ "хотя"; "однако" - следовал
анализ "однако": великолепный, блистательный.
И мамаша, я, Карл, Александр, Николай и Сабуров, бывало, моргаем и рты
разеваем: ножи выпадают из рук; проливается "Bier" на чистейшую скатерть;
папаша внимательно вслушивается: усвоить и выразить:
- "Толпа, Коля, становилась организмом, когда к ней Перикл говорил,
хотел я только сказать, - Алексей Сергеевич: весь вопрос в том, что вопрос
не так прост, как мы все полагаем, - сигарой на нас, - потому что хотя
музыкальное напряжение, Миля, у Шумана..."
Милый старик: он упорно учился, годами учился у Мили; выучивался - шаг
за шагом; и выучившись, - он учился дальнейшему; в десятилетиях здесь
вычеканивалось восприятие музыкального слуха: и уха и духа; студия
музыковедения, а не квартира директора фабрики; в студии этой учились и
Конюс, и Гедике, и Гольденвейзер; почтительно ухо склонял Кусевицкий;
считался с ней Скрябин; здесь высидели высший тон музыкальной Москвы:
Кашкин, Кругликов, Энгель, тогдашние музыкальные критики, тону внимали; но
Альберих - злой Каратыгин, тащивший культ Регера, Миме - д'Альгейм, - в свою
очередь Листа тащивший, - единственные исключения; произнесите-ка здесь
"Кара-тыг..." - и с Эмилием Карлоничем приключается: странный вздох, лицо -
в пятнах; нарушалось равновесие в ухе, когда упраздняется Бах, творец
"Wohltemperierte Klavier" [Рояль, изобретенный Бахом путем слияния минорных
и мажорных полутонов], - целотонного [Целотонная гамма развоплощает синтез
звука, произведенный Бахом] "какофонией" Регера.
Регер и Лист - враги дома.
Братья - Карл, Николай, Александр и Эмилий, и Штембер, и Конюс, и
Гедике, Саша, вскочив с налитыми кровью челами, взволнованно перебивая друг
друга, ножами, бывало, стучат по столу; а Сабуров, немой, белокурый, -
метается молча.
Милые люди!
Э. К. часто искал подкрепления к мысли своей в музыкальных примерах:
- "Ты, Коля, дай "Клара Вик"162. Коля с пыхом усаживался за рояль.
- "Тата-ти-тата... А? - севши рядом со мной, подняв плечи, Э. К.
наклонялся к глазам моим. - Вы понимаете?.. Коля, дай первую тему сонаты
своей: татата-тата-та".
"Коля" корпусом падал, скрипя табуретом, на клавиши, точно битюг,
выволакивающий грузы мыслей взволнованного, захватившего руку мою брата
"Мили", к заре вывозя ее; "Миля" же тряс карандашиком над моим носом:
- "Монашенка вашей "Симфонии" - а?.. Коля, - тему вторую:
тари-тара-ра... - лицо наклонив под лицо. - Тема "Сказки", встречающей вашу
монашенку: не узнаете себя?"163
Узнаю, узнаю, - и подскакиваю в непомерном волнении:
- "Заря? Наша?"164
- "Стой, Коля!"
Коля стирает испарину и ожидает: чего еще? Но брат - не требует: став
золотым и светящимся, он говорит про гимн к радости (тема Девятой
симфонии):165 музыка в ней - культура; в ней - будущее; так, связав образ
"Сказки" ["Сказка" - действующее лицо моей "Симфонии"] с мелодией брата, с
культурой по Гете, он Гете, Бетховена, Канта, меня, нас - сплетает
утонченными аналогиями в стиле Шпенглера: за восемнадцать лет до появления
книги его;166 а за окнами взвой метели ноябрьской; снежинки мельтешат; и
тему метели, как тему зари, во мне поднял он - в 902 году: брат за стеной
сочинял первый опус, свои "Stimmungsbilder";167 в нем звуки метели даны; за
окном - купол церкви; зеленая мебель. А Гете глядит со стены:
Бывало, вьюга песнь заводит...
К нам Алексей Сергеич входит
[Из стихотворения, посвященного Метнеру. Алексей Сергеич - Петровский
168].
И дуэт становится трио: я, Метнер, Петровский. Присоединяется брат,
Николай: и - квартет; Метнер вскочит:
- "Снежинки, первые... А? Гулять?"
Вихрь снежинок: сквозь них - мы несемся; мельк улиц: Никитская,
Арбатская площадь, Пречистенский; пес ободранный стоит, подняв ногу на снег,
а лукавый Петровский показывает на него и подмигивает:
- "Брат, писатель... - и мне: - Есть ведь в участи вашей - суровое
нечто".
Метнер, встав подбоченясь, другою рукою схватив за руку:
- "Ваш лейтмотив - прилагательные, как в "Симфонии" фраза:
"Невозможное, грустное, милое, вечно старое и новое: во все времена..."169 А
где существительное? Его нет; вы - найдите его".
И меня озаряет подгляд: как найти?
Метнер - соединитель людей; из них строил фигуры культуры он; вот
почему его культ - отношение к людям: таким-то, таким-то; какие чудеснейшие
составлял трио он? Метнер, Эллис и я - одно трио; оно родило "Мусагет"; я,
Петровский и он - трио тоже: другое; Морозова, я, он - опять-таки трио; он в
каждом - иным был; и я, им вводимый в фигуры людей, им задуманные,
изменялся; соединяет, высматривает, не родится ли новое качество соединения;
для качеств он опыты производил, точно химик; культуру же видел он в
коллективочках маленьких; ждал, что из эмбрионов разовьется то, что называл
существительным:
- "Невозможное... милое... новое... Где ж существительное? Его нет".
Я - искал; а пока его не было, тростью своей сквозь снежинки порхающие
на зарю нам показывал Метнер: он верил в нас; ждал все чего-то, нас
соединяя: ревновал, мучил, требовал.
- "Сами-то вы почему такой робкий на людях: смелее, Эмилий Карлович:
вы предводитель!"
Махнувши рукою, темнел:
- "Я ведь "вельзунг", преследуемый: нянька я". Странно робел в большом
обществе.
Раз принялся развивать мне переживания своей жизненной темы, после
того, как напел лейтмотив свой: "тата-татата" из "Кольца".
- "Тема "вельзунгов"... Вы понимаете, Борис Николаевич, - глаза
зажмурил и слушал, - такая в ней тонкая сладость, что сердце мое
останавливается, - мне в ухо шептал перепуганным шепотом: - в ней - любовь к
гибели... Знаете: я болел самоотравлением организма на почве переживаний..."
И с детским испугом:
- "Перед болезнью и ночью и днем моя кровь запевала мотивами
"вельзунгов", переплетенными с "гибелью Вальгаллы"; казалось, что выпил я
солнца: и солнце во мне стало ядом: смерть солнца во мне - моя тема, мой
рок... Бойтесь темы моей: она вам угрожает: "Зачем этот воздух лучист, зачем
светозарен до боли"170 - у вас с стихотворением; "светозарен, как яд", - во
мне воздух культуры моей".
- "Что вы, бросьте, себя вы не видите".
- "Не утешайте: проиграна жизнь... Тридцать лет: неудачник, задох этот
странный; нет, кабы не Коля, которому нужен, то... Кто я? Юрист171. Дирижер
вроде Моттля во мне не нашел выражения".
Пробовал он усложнять свои трио - в секстеты, в декады людские, ища
гармонического коллектива и складывая нас в него; Шпет, Рачинский, я, Эллис,
Петровский, Нилендер, Сизов, Киселев, Степпун, Коля, брат, Блок, Яковенко,
Иванов - таков коллектив "Мусагета", позднее задуманный им и приведший не к
химии нового качества, высеченного им из нас, - только к фыку и рыку и брыку
сплошных какофоний, в которых метался, за уши хватаясь; "редактор" задумал
голосоведение редакционной симфонии: я - виолончель; скрипка - он; Эллис -
медные трубы; Шпет - скепсис фагота; Нилендер - флейтист; барабан, две
литавры - Рачинский.
Сорвался он: заголосили все сразу, являя собой разложение звука, в
котором окрепла гнусавая и деритонящая отвратительно, нас разлагавшая дудка:
дудел... Кожебаткин, непрошено Эллисом втолкнутый в "Мусагет"; Метнер удрал
иод Москву; он, обрившись, затиснувши зубы, глаза погасив, надев маску
"редактора", мертво-сухую, как мумия гальванизированная, появлялся, в
редакторской комнате прячась: в неделю раз; надев очки, заткнув уши, он сухо
выслушивал и - полагал резолюции; а за стеною: бубнил литургически громкой
литаврой Рачинский; и флейтой орфической плакал Нилендер; но все заглушал
скрежет стекол разбитой бутылки из-под коньяка, - кожебаткинской.
В 1912 году, не умея справиться с хаосом, водворившимся в редакции
"Мусагет", набитой слишком культурными людьми, способными проговорить год о
том, печатать или не печатать брошюру, и при этом наговорить толстый том
ценнейших комментарий к никчемной брошюре, - исстонавшись от такого обилия
красноречия, Метнер - шапку в охапку, да из Москвы за границу, куда я бежал
раньше его, тоже исстонавшись в тогдашней Москве; за границей его застала
война.
"Мусагет" же остался без редакции.
Осень 902 года - перманентная моя беседа с Э. К. переродилась в
пятилетнюю переписку: мы бурно встретились в 1902 году, бурно дружили всю
осень, потом виделись редко (он не жил в Москве);172 появившись вновь с 1907
года, он прочно вошел в наш дружеский коллектив; появлялся у Рачинского, у
Морозовой, у д'Альгейма, у меня, у Эллиса, став членом Общества свободной
эстетики, а потом и заведующим музыкальным отделом "Золотого руна", о
котором отзывался с юмористическим ужасом; с 1909 года он стал серьезно
искать возможности иметь нам журнал или книгоиздательство.
Результат его усилий - книгоиздательство "Мусагет", начавшееся с
широчайших планов и севшее на мель: с 1912 года.
Моя беседа и переписка с Метнером до начала недоразумений с ним не
имела перерыва; прощаясь, мы как бы говорили друг другу: продолжение
следует; встречаясь, продолжали неоконченную фразу нашего речитатива.
Нескончаемый разговор - о культуре Канта, Гете, Бетховена, Вагнера, которых
он впервые приподнял передо мной, усиливаясь меня ввести в "гетизм";
последний без него воспринял бы я как-то академически; он молился на Гете,
мечтал едва ли не о "церкви" гетистов; музей гетевских реликвий был ему
"храмом"; в нем он "молился"; но он имел несчастную тенденцию подтащить к
Гете Канта, которого воспринимал совершенно мифически; его Кант не имел
ничего общего с Кантом подлинным; ошибка Метнера - неучет
Гете-естественника; впоследствии выяснилось: великолепно комментируя строчки
"Фауста", понимая, как никто, содержание лирики Гете, он элементарно путал
там, где выступал Гете-натуралист.
Во время наших встреч 1902 года он усиленно занимался материалами к
биографии Ницше"173 (впоследствии, в Веймаре, познакомился и с сестрой
Ницше, и с ближайшим другом Ницше, Петером Гастом, которого пригласил
сотрудничать в "Мусагете"); он многое мне разъяснил в стиле Ницше, сближая
Ницше с романтиками и с поэтом Гельдерлином; он играл огромную роль в жизни
своего брата, композитора; в нашем кругу он был органом связи с музыкантами;
его ценил, но боялся до нелюбви Скрябин.
Метнер мне постоянно подчеркивал все опасности "мистицизма"; и -
неизбежное перерождение в мистику иных нот романтизма; под влиянием
разговоров с ним я написал в 1911 году статью "Против мистики", напечатанную
в "Трудах и днях"174.
В 1902 году все темы нашей десятилетней дружбы им были подняты передо
мной, так сказать, с места в карьер.
Однажды, в начале ноября 1902 года, зайдя к нему, я застал его в
возбуждении; ткнувши руку в окно, он мне бросил:
- "Что вы видите? Церковь?.. Я завтра венчаюсь в ней... А послезавтра
с женою я - в Нижний; совсем; вы же - шафер!"175
Как обухом по голове.
Так и было: женившись на А. М. Братенши, уехал он; я был у него в
Нижнем в 1904 году; мы оживленно переписывались; вскоре в Нижний послал ему
стихотворение "Старинный друг";176 в нем описывалось возвращение сквозь сон
позабытого, древнего друга, зовущего из катакомбы - на солнце, на воздух: к
свободе; он тотчас ответил: "Старинный друг - я". В конце же стихотворения
появляется гном, или Миме; он нас заключает обратно в гроба177.
Через тринадцать лет понял: эти "гроба" - разделившие нас идеологии, о
которых разбилась прекрасная дружба: с 1915 года уже не встречались мы;
Метнер стал - "враг"179.
РАЧИНСКИЙ
Кобылинский, Батюшков, Метнер - не старшие; первым из старших внезапно
и бурно примкнул к нам Григорий Алексеевич Рачинский, заведясь сразу же на
всех тропах; каким вбежал, таким и дымил.
О Рачинском стал слышать с 901 года; а в 902 он уж вот - в дымках
рядом; не помню, когда стал бывать у него и когда стал врываться ко мне он:
журить, покровительствовать180.
Он - строитель моста к нам: из стана "старцев"; трубач, стягоносец и
бард, он приходит - со стягом враждебного лагеря, с длинной трубою: трубить,
веять стягом; отвеявши и оттрубив, трубит, веет "старцам", среди Трубецких и
Огневых впервые поднялся глухой, защищающий меня голос; у нас он твердил:
надо-де понимать и Лопатина; "им" он меня разъяснял; мне развертывал взгляды
о Логосе: по Трубецкому; в прекрасном усилии сделать понятными нас,
молодежь, старикам, он "их" обегал с Белым, с Блоком в руках; а нас обегал
он с Новалисом, с Гете и с Пушкиным.
Г. А. Рачинский - двоюродный брат С. А. Рачинского, профессора
ботаники, ставшего сельским учителем в селе Татеве, корреспондента
Толстого181 и - скольких; художник Богданов-Вельский изобразил его в рое
мальчат. С юных лет эрудит, вытвердивший наизусть мировую поэзию,
перелиставший философов, всяких Гарнаков, Г. А. - энциклопедия по истории
христианства, поражавшая нас отсутствием церковного привкуса; нам казалось,
то, что именует он мировоззрением, - энциклопедия, а что считает досугом -
канон его.
Жил он - в центре182, в крошечной квартирушке, набитой книгами и
украшенной, как бомбоньерочка, вышивками из Абрамцева; скучающе поднимался
на верхний этаж: отбыть службу, о которой он не любил говорить, живя связями
с рядом ученых обществ; казалось странным, что яркий эрудит - не профессор;
отбывал служебную повинность ради хлеба, освобождал себя от повинности:
подпирать устои; в рое профессоров Г. А. Рачинский мелькал яркостью
стремлений и жестов с подергом, являя контраст с седоватой бородкой, с
профессорскими золотыми очками.
Жена - рожденная Мамонтова;183 Г. А. плавал в стихии искусств: старик
Поленов, собиратель картин Остроухов, Серов - друзья дома Рачинских: Г. А.
был культурою
"Мира искусства" - до "Мира искусства", вынашивая платонически лозунги
Абрамцева: с Якунчиковой, Серовым, Коровиным, Врубелем, но и великолепно
разбираясь в классиках-итальянцах; поклонник Баха, Генделя, Глюка, понимал
Скрябина, восторгался музыкой Метнера и д'Альгеймами.
Ходил по Москве парадоксом; староколенный москвич с "традициями"
сороковых годов, рукоплескал всему смелому, уныривая из быта, с которым
видимость створяла его; чтимый профессорами, им зашибал носы озорным духом.
То, чем пленял нас, его умаляло в быту, где исконно вращался он; котировали
его остроумцем; он импонировал фонтанами текстов: на всех языках.
Не ценили способности тонко вникать, понимать, а ценили - личину его,
эрудицию, которая в нас вызывала протест, когда он наш жест, рвущий с
компромиссами, утоплял в цитатах. Но архаичность Рачинского эквивалентна
дерзости его приятия нас.
Э. К. Метнер явил подвиг бунта - из одиночества; а Рачинский являл
давний надлом: перебой холерических взрывов и меланхолической мрачности;
бунт его - по кривой рикошета; "служба", как фига: Янжулу; если последний -
"талант", то Г. А. - "Гений" в сравнении с Янжулами.
Когда я или Эллис устраивали передряги, то он являлся журить; а по
блеску очков было видно: доволен; недаром подчас, хватая за фалду Л. Л.
Кобылинского, имел вид седого "Левы"; тот выдвигал "покой" желтого дома;
этот жундел о "небесном покое", а строил Гоморры, скрываяся к "архиерею";
знали, что "архиерей" - погребок; и знали: Г. А. - устал, заработался.
А. С. Петровский его отвозил в санаторий: под Ригу.
Скучая в укладах, устраивал "кубари"; влек его Эллис, которого он
честил; раз под речью П. д'Альгейма о музыке Гретри к мертвой лысине Эллиса
он приложил воспаленное свое чело:
- "Тоска, - клубом дыма из рта: паф! - Тоска Кобылинского, Левки, с
тоской - паф! - Рачинского, Гришки, сливаются - паф! - в мировую тоску".
"Седой Гриша" - его под шумок называл Кобылинский. Запой слов - из
рыдающего трепетания, что он в лапах косматого быта; и мы понимали тоску
этого порой обнаженного Ноя.
Рачинский, став другом, еще был немного отцом благодетелем: каждого из
нашего кружка; помнится, как, положивши свою воспаленную руку ко мне на
плечо, а другой взявши под руку, он, припадая на ногу, меня проводил в
кабинетик душнеющий, чтобы замкнуть в нем, часами жундеть, наставляя
премудрости, опыту жизни: отец уже умер; еще Гершензон не явился; Рачинский
в ту пору являлся мне образом, связывающим Гершензона с отцом; после смерти
М. С. Соловьева он выбран был опекуном его сына: и он опекал, грозя правой
рукой за проказы, а левой толкая к проказам; казалось, - "бунтами" нашими он
питался.
Когда завелся своим собственным обществом, став председателем в нем,
ужасался покойному Эрну, что - "вандал", Булгакову, что - провалился в
келейности, пока Булгаков и Эрн не втащили его: в церковную догму; тогда,
меня вспомнив, руку схватив, закачавшись, задергав рукой и плечом, усадил и,
елозя ногами под стулом, метаясь бородкой, жундел в клубах дыма:
- "Паф, паф... Теологии много!.. А разве они теологию знают? Поизучали
б апостольские постановления!"
Тыкался толстой своей папиросой; и мне мотивировал необходимость
вступить в совет общества, перелетая на "ты" с "вы".
- "Ты понимаешь - паф, паф! - я тебя, черт дери, бы сам вытурил...
Паф! - из совета - паф, паф... - Я тебя бы - паф, паф! - ницшеанского пса, -
исчезал он в дыму, - сам бы вытурил в шею из общества, - вновь он являлся из
дыма; и - с молниеносной быстротою: - кабы не Булгаков... Да вы понимаете
сами, Борис Николаевич, ты понимаешь, боюсь я густого поповского духа...
Булгаков способен, способен - ты понимаешь - на заседании - паф, паф, паф! -
дернуть: паф, паф, паф, паф, паф!"
Нет Рачинского: клубы; из них как жундение шершня:
- "На заседаниях не религиозного, а философски-религиозного, - бил
пальцем в палец он, - общества - паф! - фи-ло-соф-ского, черт побери, еще
дернет Булгаков какое-нибудь там: "Святися, святися - во имя сына, отца, -
папиросой взлетал в потолок, - и святого духа..." - Паф, паф!.. - Тут-то вот
выпускаю тебя: "Слово принадлежит Борису Николаевичу Бугаеву". Лай на
Булгакова, пес ницшеанский! Эрн встанет, а я ему - Левкою: для
равновесия!.."
И помолчавши:
- "Идите-ка в совет общества: паф!"
Припадая на ногу, повел из прокуренного кабинетика в дыме "осанн" - к
диванчику, где Т. А. Рачинская нас ожидала: с Парашей, сестрою:
- "Ну, Танькин, - Борис Николаевич выбран в совет!" И свободно висела
широкая, широкобортная, широкоплечая синяя куртка его; видом точно отец;
юным духом как кукиш, который показывал он и на службе, приводя в ярость и в
страх начальство.
Как он тащил из квартирки в служебный этаж опекаемого Соловьева,
Сережу, еще гимназиста: "вампуки" показывать, "Степушке" (С. С. Перфильеву,
начальнику по службе), Сережа исполнял оперу "Пиковая дама": оркестр, хор;
лучше же всего у него удавался квинтет: "Мне страшно", графиня, князь,
Томский, Лиза и Герман (бас, тенор, сопрано, контральто и баритон)
перебивали друг друга на все лады: "Мне... не...е... стра... тра... ра...
страшно... Мне... не..." - рыком, кваканьем, писком и лаем, перебиваемым
гудом флейт, дудом труб, писком скрипок и "гогом" фагота, сверлил чудовищно
слух; Сережа, придя в исступленье, крича, топоча, кулаками, глазами, ногами,
растерзанной курткой, космою, слюною показывал попеременно жест Томского,
Германа, Лизы, графини; в ту минуту он был гениален, чудовищности выдумывая;
и мамонта разорвало б, а не ухо.
Рачинский, втащив нас в "святое святых", притворив дверь в соседнюю
комнату, где скромно скрипели пером, где являлись просители с улицы,
поставив перед добродушным толстяком, своим начальником, Степушкой, которого
в Демь
...Закладка в соц.сетях
