Жанр: Электронное издание
belyj02
...туру (если б этого не было, Озеров не
оставил бы при университете его); кроме того, в вихре идейных метаморфоз -
экономист-пессимист-бодлерист-брюсовец-дантист [От Данте]
оккультист-штейнерист-като-лик73 - оставалось одно неизменным в нем: актер,
мим, нечто вроде Чарли Чаплина до Чарли Чаплина; вы, вероятно, видели мима,
который, отвернувшись от вас, переменив парик, бороду, попеременно
возглашает: "Дарвин, Гладстон, Бисмарк, Гете, Наполеон!" И при каждом
повороте вы вскрикиваете: "Вылитый Гладстон, вылитый Наполеон!" Так и Лев
Кобылинский: в каждом идейном повороте имел он дар выглядеть "вылитым"; он
казался мне и "вылитым" символистом, и "вылитым" монахом; неудивительно, что
в эпоху первой с ним встречи казался и "вылитым" марксистом и казался
"вылитым" бывшим марксистом в эпоху увлечения Бодлером, в эпоху увлечения
Брюсовым.
Он исступленно верил в то, чем казался себе; лишь итог знакомства
выявил его до конца: он никогда не был тем, чем казался себе и нам; был он
лишь мимом; его талант интерферировал искрами гениальности; это выявилось
поздней: сперва же он потрясал импровизацией своих кризисов, взлетов,
падений; потом потрясал блестящими импровизациями рефератов; поражал
эрудицией с налету, поражал даром агитировать в любой роли ("марксиста",
"бодлериста", сотрудника "Весов" и т. д.); и лишь поздней открылось в нем
подлинное амплуа: передразнивать интонации, ужимки, жесты, смешные стороны;
своими показами карикатур на Андреева, Брюсова, Иванова, профессора химии
Каблукова, профессора Хвостова он укладывал в лоск и стариков и молодежь; в
этом и заключалась суть его: заражать показом жеста; он был бы великим
артистом, а стал - плохим переводчиком, бездарным поэтом и посредственным
публицистом и экс-ом (экс-символист, экс-марксист и т. д.); "бывший человек"
для всех течений, в которых он хотел играть видную роль, он проспал свою
роль: открыть новую эру мимического искусства.
В эпоху начала знакомства со мной он признавался, что порывает с
деятельностью "марксиста"-пропагандиста; скоро он бросил и свою диссертацию,
порвал с Озеровым, университетом и перенес арену действий в среду художников
и поэтов; но и там он любил назиднуть нас, профанов, своим якобы особенным
знанием марксистской методологии; впоследствии, разъясняя мне Маркса, он
уверял, что разъясняет его "по-марксистски"; с 1905 года он снабдил меня
списками книг, комментировал главу "Капитала" о прибавочной ценности,
потрясая рукою: "Кто правильно понял эту главу, тот овладел мыслью Маркса".
Разумеется, мне, очень наивному в проблемах марксистской идеологии, вполне
импонировал он во время этих "лекций"; во всех действиях его уже выявился до
конца хаотический анархизм, объективный, непереносный (он дезорганизовал
все, к чему ни прикасалась его "организаторская" рука), однако я еще верил:
поступки одно, а сознание - другое; и внимал с увлечением его лекциям о
Лассале, Прудоне, Рикардо и теории Мальтуса; я полагал, что все это
преподается им в терминах эпохи увлечения Марксом, особенно когда он
выступал перед нами с цифрами в руках; мне невдомек было, что выступал мим,
в минуты игры начинавший серьезно верить в свои роли; раз, позднее уже,
воспламенясь (это было в эпоху, когда он вообразил себя оккультистом), он с
такой потрясающей яркостью изобразил мне жизнь мифической Атлантиды, что
меня взяла оторопь.
Эти "мимические" таланты открылись позднее; сперва он явился пред нами
в роли трагика-теоретика, "экс"-ученика, простирающего свои руки к поэзии;
нам было невдомек, что и эта роль - "роль".
И, вероятно, роль (искренняя) - объяснение его нам несоответствия между
фанатиком и надломленным скептиком; он был фанатичен во всех видимых
проявлениях; но после воспламенения показывался в нем и скептический хвостик
по отношению к предмету культа; иногда я его заставал не верящим ни во что;
а через пять минут уже наступал приступ фанатизма; он казнил, сжигал или
возводил в перл создания: с необузданным догматизмом. Сам же он проповедовал
нам теорию собственного раздвоя, напоминавшую учение о двойной истине;74 но
базировал ее на поэзии соответствия Бодлера: в центре сознания - культ
мечты, непереносимой в действительность, которая - падаль-де; она - труп
мечты75.
Помню припев, сопровождавший меня в эпоху, когда я всерьез увлекался
социологическими проблемами:
- "Социология для создания, живущего песней, - тюрьма; это - бред; но
он проведен с железной логикой; "безумец" не должен иметь никаких касаний к
марксизму: пост, видения из экстаза иль гашиша, - все равно; только в
видениях - жизнь; "и - никаких", - взлетал надо мной его палец, а красные
губы, точно кусаясь и брызжа слюной, прилипали к уху; и, вдруг вспомнив
былого "марксиста", он теребит свою черненькую бородку с видом солидного
приват-доцента:
- "Но если уж касаться социальной проблемы, то, - и дьявольский
хохот, - извините пожалуйста: нет - не по Бердяеву, не по Булгакову, жалкие
путаники! Марксистская логика - железная логика; и нам с тобой надо бежать
от нее; остальное - бирюльки!"
Логику ж он в те годы отрицал до конца; и, вопреки лозунгу "бежать",
тут же начинал углублять во мне мои "марксистские" интересы подкидом то
"Эрфуртской программы" Каутского, то "Нищеты философии" Маркса76.
Одно время он меня убедил в том, что в то время, когда в одном
полушарии мозга его стоит бюст Карла Маркса, в другом вспыхивает видение
Данте с мистической розой. Многое он мне в жизни напутал; напутал всем нам;
в 1913 году я с ним разорвал77.
Первая весть о нем - весть об изувере-фанатике, готовом декапитировать
всех: во славу Маркса! Эту весть принес Сережа Соловьев, прибежавший от
Марковых; Кобылинский привел его в дикий восторг: "Знаешь, Боря, фанатик;
а... увлекается Ницше; как-то странно подмигивает, лезет красной губою в
лицо и хватает за локоть: "Надо стать сумасшедшими: и - нни-ка-ких!"
Скоро в Художественном театре Сережа толкает меня:
- "Смотри: вот... вот..."
- "Что такое?"
- "Вот Кобылинский".
Смотрю: между публикой мелькает белое, как гипсовая маска, лицо
студента, обрамленное черной, как вороново крыло, бородкой; он прижал
подбородок к высокому синему воротнику, ныряя в сюртуки белою лысинкой;
вдруг мимолетом стрельнули в нас неестественным блеском зеленые его
фосфорические глаза: из узких разрезов; а красные губы застыли рассклабленно
как-то; вот он с нервными тиками (плечо дергалось), точно в танце, легчайше
юркнул мимо нас, сопровождая даму, с которой я потом познакомился (мадам
Тамбурер); поразил контраст сюртука с выражением лица, едва ли приличным для
обстановки, в которой мелькнуло оно: сюртук - некогда великолепный:
надставленные широкие плечи и узкая талия; покрой изысканен; Кобылинский
выглядел бы в нем настоящим франтом, если бы не явная поношенность сюртука
(видно, таскал бессменно четыре года); в таких сюртуках щеголяли пошлые
фаты; лицо - не соответствовало сюртуку; лицо - истерика, если не
сумасшедшего: мертвенная белизна, кровавость губ, фосфорический блеск глаз;
такое лицо могло бы принадлежать Савонароле, Равашолю или же... провокатору,
если не самому "великому инквизитору".
"Светскость" - сюртук на вешалке!
А что касается "провокатора", то, конечно, фантазии мои разыгрались; не
провокатор, а, так сказать, самоспровоцированный, ибо сознание этого чудака
никогда не ведало, что разыгрывалось за порогом его до момента, когда в
сознание это врывалось что-то ему постороннее; и тогда - трах-тара-рах:
сознание "символиста", разрываясь, как бомба, осколками, рушилось ему под
ноги.
"Провокатор", сидевший в Эллисе [Литературный псевдоним Кобылинского]
"марксисте", устраивал провал Эллису-"марксисту" в пользу
Эллиса-"символиста", чтобы через несколько лет провалить и последнего;
провоцировал же он и нас - отраженно: скандалы с собственною персоной
происходили в нем часто не в уединении, а где-нибудь в шумном обществе; и
тогда он ранил нас своими собственными осколками, ранил больно, до желания
его побить, до вспышки ярости к нему; но его выручала его же беспомощность;
натворив бед себе и другим, он раз пятнадцать погиб бы в настоящем, а не
переносном смысле, если бы многочисленные друзья не бросались со всех ног
выручать этого беспомощного, безответственного в такие минуты, больного
ребенка; так в решительный миг кулаки, над ним занесенные, разжимались; им
же оскорбленные люди его же и утешали.
- "Ничего, Лева, - успокойся!" Он казнился и плакался.
Устраивал скандал за скандалом; очередной скандал кончался истерикой;
истерика принимала такие формы, что мы говорили:
- "Тут ему и конец!"
Но "труп" Кобылинского восставал к новой жизненной фазе: из пепла
"марксиста" вылетел "феникс" символизма, когда вообразилось ему на моих
воскресниках, что пять-шесть дерзких юношей могут разнести символизм по всем
российским захолустьям; в конце концов мы с ним расходились даже в понимании
символизма; но он тотчас же в кружке "аргонавтов" присвоил себе самочинно
роль "агитатора", который в агитацию глубоко не верил; он нам ее, так
сказать, "всучил", до сюрприза, до неприятности, навязав на шею глубоко
чуждых, явившихся из другого мира ни более ни менее как четырех братьев
Астровых: мирового судью, думца, профессора и Владимира Астрова , да с
женами, да с матерями жен; он заставил нас с год влачить на себе тяжкое
инородное тело, пока не выявилась кадетская, и только, сущность четырех
братьев, ни аза не понимавших в Бодлере и Брюсове, но из смирения перед
Кобылинским протвердивших:
- "Брюсов, Бодлер - Бодлер, Брюсов!"
П. И. Астрова более всего влек священник Григорий Петров; Н. И. Астрова
интересовали отчеты городской думы; остальные два брата даже не мымкнули в
нашей среде; а между тем: мы полтора года протяготились друг другом; даже
сообща издали никчемный сборник: "Свободная совесть" [В 1904 г.79].
Это одно из насилий, учиненных Львом Кобылинским над всеми нами;
насилий не перечислишь; сочинит, бывало, себе перл создания и тотчас
примется: насильничать... из любви; ты - "перловый", не смей же тускнеть;
сияй, сияй, сияй - во что бы ни стало! Хочешь есть, - скандал: бриллианты не
оскверняются пищей; хочешь жениться, - не смей: "бриллиантовые" люди не
женятся: они несут в сердце культ - "розы".
Оттого все увлечения Кобылинского тем или другим человеком обрывались
внезапно проклятиями по его же адресу; и желанием отмстить за предательство
"мечты"; проклинавшийся уже два года Брюсов в 24 часа взлетел на
недосягаемый пьедестал. С 1911 года Эллис исчез из России 80 так же
алогично, как алогично он некогда, по его словам, "воскрес" в социализме; с
1916 года даже слухи о нем не достигают меня;81 он, кажется, еще жив, что -
означает: ежегодно умирает в одном аспекте, чтобы воскреснуть в другом.
Высокоодаренный мим, сжигающий все дары, в нем живущие, преждевременным
воспламенением, вечно бездарный от этого и прозоленный собою, влекущий к
дикостям невероятным словесным блеском, внушал он ряду людей нежную жалость
к себе; производил штуки, которые для всякого другого кончились бы плачевно;
но выручали: то Астровы, то Брюсов, то Штейнер, то какая-то дама из
Голландии, то Нилендер, то я, то Сеня Рубанович, то Метнер; выручал рой дам;
выручали лица, не имеющие никакого касания ко Льву Кобылинскому.
Позднее, знакомясь с воспоминаниями о Бакунине82, я все не мог понять,
почему иные черты в нем мне так знакомы; и вдруг осенило:
"А - Эллис?"
Та же неразбериха: блеск, дар обворожать и что-то отталкивающее; та же
неразборчивость в средствах в соединении с героизмом подчас; разумеется:
Эллис - не Бакунин; но что-то от личности Бакунина теплилось в нем.
Сюртук, поразивший меня в первой встрече, - портной плюс игра в
дэнди... по Шарлю Бодлеру; игра длилась недолго; скоро "дэнди" предстал в
своем подлинном облике: десятилетие таскался сюртук, пропыленный и
выцветший, в обормотках, но - с тонкою талией; десятилетие на голове давился
тот же выцветший котелок, надвинутый набок, в сочетании с дьявольской черной
бородкой, с приподнятым воротником перетертого пальтеца, с кончиком трости,
торчавшим при ухе (засунута тросточка ручкой в карман), с фосфорическим
блистанием узких, сдвинутых глаз; котелок издали придавал Кобылинскому вид
парижанина.
Подойдя к нему, прохожий бы мог подумать: "парижанин" - приступит с
рукою:
"На ночлег благородному!.."
Кобылинский же, выгнув голову, закрутив нервно усик и шею втянув в
воротник, несся мимо танцующим шагом; и поражал дергами дрожащего плечика:
дергалось, точно прилипая к уху.
О котелке: экспроприаторы-максималисты в 1906 году спали на нем:
водился и с ними; трясясь от волнения, тогда меня спрашивал: надо ли им
открыть дверь, чтоб очистили помещение богача-лоботряса, которого мать
состояла при нем в няньках; разумеется, - на революционные цели:
- "Понимаешь, - ночую в квартире его!" Я выражал фигуру недоуменья.
- "Иги-иги!" - передергивал он плечом, заливаясь икающим хохотом:
- "Знаю сам, что - безумие!"
Жест Равашоля83, а все - кончалось историей:
- "Третьего - нет: или - бомба, или - власяница; или - анархизм, или -
католицизм", - развивал он мне, как новый свой лозунг (в тысячный раз): меж
миром мечты и действительности нет места; это было в... кабинете Игоря
Кистяковского, в 1907 году; икающий, трепаный Эллис, трясущий манжетой (пара
резиновых старых манжет промывалась с вечера и надевалась с утра - пять
битых лет) над башкой белокурого Кистяковского, Игоря, глупо выпучивающего
свои голубые глаза из тяжелого кресла, обитого крепкою, носорожьею кожею;
зрелище единственное в своем роде: хищный хапила, впоследствии прихвостень
Скоропадского, тупым голосом соглашался, но поневоле (Эллис мог кого угодно
на что угодно принудить: словесно, конечно); "анархист" - загребал миллионы;
а Лев - не обедал: неделями!
Парадокс судьбы устраивал встречи; мадам Кистяков-ская с Муромцевой
появлялись у нас; Эллис был моден в те дни: в декадентских салонах; трепаный
вид придавал его "номеру" стиль; дамы, осыпанные бриллиантами, слушали
Эллиса; Кистяковский, пройдоха, ему не перечил; и соглашался: на бомбы!?!
Попробуй-ка быть несогласным: Эллис мгновенно устроит скандал! Коли зовешь
на дом дикого, то и терпи, не перечь и выслушивай, как тебе взрывают
вселенную.
И Игорь терпел: наскоки на себя невымытой лысинки; мылся же лишь кончик
носа: Лев Кобылинский боялся холодной воды, протирая губкою кончик изящного
носика, пока Нилендер, студент-филолог, не взял на себя роль питателя и
омывателя; у Эллиса было не семь, - семью семь - нянек:
"Дитя" продолжало откалывать штуки; шел гул:
- "Правда, - Эллис остриг космы В. И. Иванову?"
- "Правда ли, что, поступивши в шантан, он нарушил контракт и ушел в
монастырь?"
Факт, но... почтенный, известный профессор, позднее кадэ, раз, явившися
в "Дон", где жил Эллис, найдя его спящим и сев на кровать, разбудил; и -
конфузясь, краснея, стал спрашивать:
- "Вы понимаете, Левушка, - я не верю, но... но, - он запнулся, -
настолько упорные слухи, что я... пришел; но не думайте, чтобы я верил".
- "В чем дело?"
- "У вас, говорят, так сказать, удлинилась... кость копчиковая: говоря
в просторечии, - появился хвостик... Скажите: ведь - вздор? Ну, конечно же,
вздор!., ха-ха-ха!"
Говорили: "Музей обокрал!"
Описание этого невероятнейшего поклепа, взведенного на Кобылинского, - Но с поднятым челом и с возгласом "Свобода"...91
- "Прекрасно-с: не Брюсов!"
"Подлец" Кобылинский, поддакивая, считал: стихи Мельшина - не
конкуренция Шарлю Бодлеру. Тут - я:
- "Лев, это ж подлог!"
Он на подлог был готов: для Бодлера!
В апреле 1902 года вышла первая моя книга "Симфония"; "Боря" Бугаев
испуганно прятался под псевдонимом; книга в кругу знакомых имела успех
скандала; Кобылинскому ее не подкидывал я; но он прибежал говорить о ней:
- "Книга написана погибшей душой; писал - безумец; и никаких!" -
взлетал палец; и дергалась лысинка; быстро увлек он гулять, в черном старом
пальто, но казавшемся легким, изящным, в надвинутом черном, проломленном
вбок котелке, передергивая кончиком трости, торчавшим при ухе (ручка палки
была засунута рукою в карман), он бежал, меня сталкивая на мостовую:
- "Ужасная, Боря, - надломленность в книге; особенно там, где сказано:
"Все кончено для севшего на пол" - ги-ги-и-и-и", - и тут сел неожиданно он
на карачки перед тумбою, изображая философа, изображенного мною, - к
недоумению проходящих и к радости дворовых мальчишек; сидел он и склабился;
встал, надвинув на лоб котелок; и пустился, держа под пролеткой меня:
- "Цивилизация - храпы мещан: все спят, открыв рты; визионеры,
революционеры - погибнут! Ги-ги-ги-и-и! Потому что погибнут все лучшие!"
Он посвятил в свою жизнь меня: как в шестом еще классе себя он веревкою
к креслу привязывал по ночам, чтобы не заснуть над изучением экономических
книг; как в университете отметил его тотчас Озеров; как задружил он с
профессором; как они ночами вместе безумствовали за разговорами; как
агитировал он; как был должен он временно скрыться (полиция насторожилась);
как... ну, - и так далее; вывод: жизнь - не пересекающиеся параллели; а я
возражал: его теория двух миров - просто логическая ошибка; он же искренно
заклинал меня: попасть в желтый дом; и этим выправить себе патент на
порядочность; я в пылу разговора признался ему, что я автор "Симфонии"; не
удивился нисколько он:
- "Я так и думал!"
Прочел "Симфонию" и братец Сергей; и отнесся к ней весьма иронически;
вероятно, - подозревал он, что автор - я, потому что раз, выведя меня на
двор из своей душной комнатки, где он выкурил без проветра, наверное,
пятьдесят папирос, строча десятки страниц кандидатского сочинения о Лотце,
он, защурясь от солнца и взяв за рукав, с ироническим благодушием прогудел
прямо в ухо:
- "А знаете, - в этой "Симфонии" есть такие фразы; например: солнечные
лучи названы "металлическою рас-каленностыо" . У меня, знаете, тут
делается, - показал он на лоб, - "металлическая раскаленность", - и
мертвенно-белое лицо, напоминающее кость, изошло морщинками
неврастенического страдания; и я подумал незольно:
"Еще бы не делаться: кандидатское сочинение о Лотце, писанное в таком
темпе, доведет и до того, что... сядешь, раскорячась, под стол".
Бедный Сергей: кандидатское сочинение о Лотце не было оценено старым
"лешим", Лопатиным; Сергей не был оставлен при университете.
Философ, свихнувшийся на Канте и севший на пол, долго пользовался
популярностью среди неокантианцев; и в 16-м году Кубицкий, с которым мы
встретились при
военном освидетельствовании 110, показывал на голые тела кандидатов на
убой; только что бывший сам телом, наклонился ко мне и иронически пробасил:
- "Они сели на пол... Помните, - как ваш философ!"94
Обиделся на философское "сиденье на полу" в те годы - философ Б. А.
Фохт.
С весны 1902 года Лев Кобылинский стал своим в нашем доме, своим у
Владимировых; он являлся и к Соловьевым; мать моя называла его попросту
Левушкой:
- "Левушка, - как же ему не позволить кричать: разве ему закон писан?"
- "Да-с, да-с, - так сказать", - поддакивал и отец95.
ЭЛЛИС
Лев стал "Эллисом"; до тринадцатого года он сплетен с моей жизнью.
Видя позднее в удобствах его, говорил себе: "Не типично!" Меблированные
комнаты "Дон", те - типичны; они помещались в оливковом доме, поставленном
на Сенной площади среди соров и капустных возов; дом стеной выходил на Арбат
(против "Аптеки"); другим боком дом глядел на Смоленский бульвар; третьим -
в паршивые домики, с чайною: для извозчиков; обедал Лев в трактиро-подобном
ресторанчике для лавочников, под машиной, бабацавшей бубнами "Сон негра"96,
изображаемый Эллисом - лавочникам Сенного ряда; и - нам.
Поссорившись с братцем Сергеем и с матерью, он водворился в "Дону",
ячейке "аргонавтизма", с дверью на площадь, с "добро пожаловать" всем; люди
в рваных пальтишках и без калош: стучали каблуками в пустом "донском"
коридоре, прошмыгивали в номер шесть, где в дымах сидели на окнах, в углах,
при стенках (на корточках) ; большинство в пальто, стоя, внимало и пыхало
дешевыми папиросами; бывало, разглядываешь: Ахрамович, Русов, Павел Иванович
Астров, хромой драматург Полевой (капитан в отставке), Сеня Рубанович
(поэт), Шик (поэт), Цветаевы (Марина, Ася) , курсистки, заезжий Волошин (с
цилиндром)93, артист, мировой судья, лысый, глухой, завезенный Астровым;
среди знакомых - незваные, подобные "черным маскам" Андреева99, возникшие
самопроизвольно: бледные, бедно одетые.
- "Кто?"
- "Не знаю: никогда не видал".
Таких было много; являлись и исчезали - во мглу; среди них были и
ценные люди, и угрожающие "субъекты": с подбитыми глазами, с усами в аршин;
они были готовы на все; Эллис передал: с хохотом:
- "Вчера кто-то будит; протираю глаза: на постели юноша, из бывших
максималистов, с золотыми часами в Руке; спрашивает: "Знаете откуда?" -
"Нет". - "Спер у буржуя". Ну, знаешь, я его таки: "Нет, ступайте, не
являйтесь". А он: "Испугались? Зовете дерзать? Сами буржуй". Я выскочил в
одной сорочке и выпроводил".
Комната не запиралась: ни ночью, ни днем; с пяти до пяти Эллиса не
было; входили, сидели, высыпались, брали нужную книгу и удалялись; унести
было нечего, кроме книжек, взятых Эллисом у знакомых; их и тащили;
остальное - рвань; тяжелейший бюст Данте был не спираем.
Не комната, а сквозняк: меж Смоленским рынком и Сенной площадью; в 906
году Эллис жаловался:
- "Сплю в кресле: негде; вхожу - на постели - "товарищ"... спотыкаюсь:
на полу, поперек двери, - "товарищ"; так - каждую ночь".
С 1905 года вопреки аполитичности в лысом бодлери-анце вспыхнул
максимализм; появились старые знакомые эпохи увлечения марксизмом:
Череванин, Пигит, К. Б. Ро-зенберг и т. д.; Эллис открыл дверь нелегальным;
знакомые приводили знакомых; Пигит циркулировал с браунингами, составляя
"аргонавтическую" десятку (перед декабрьским восстанием); комната Эллиса
стала почтовой конторой для передачи: сообщение вкладывали в книгу на столе;
приходили: прочитывали, отвечали, вкладывали; с Эллисом не считались; о
"почте" он сам не знал; наткнулся случайно.
Он устраивал вечера в пользу нелегальных и боевых организаций; сидел в
Бутырках; вернулся - поздоровевший:
- "Отдохнул, выспался".
- "Ну, как отсидел?"
- "Было б весело, кабы не смертники; коммуною жили, - а, что? Были
старосты, была связь с другими коммунами; как заперли, подошел староста:
"Товарищ, - фамилия, партия?" - "Не имею фамилии: Эллис - псевдоним;
принадлежу к единственной настоящей партии: к декадентской". Так и прописали
на листке... Ты понимаешь? Ги-и... и-и-и, - он икал, трясясь смехом. -
Листик на стенке висел: товарищей социал-демократов, большевиков - такой,
эдакий: столько-то; меньшевиков, - ну, там, ты понимаешь - такие-то:
столько; такие, сякие - эсеры; столько-то товарищей
максималистов-экспроприаторов ("смертники" были)... Среди них, - понимаешь:
товарищ декадент - один".
И, вогнав лысую голову в спину, согнувшись, рот закрывал рукою,
хихикал.
- "А? Что?"
Брови вскидывал:
- "В недрах Бутырок коммуною жил, как сознательный декадент", -
перещипывал эспаньолку он.
В камере поднял шум, апеллируя к талантам мима: изображал Вячеслава
Иванова, Брюсова, Сологуба; прочел реферат: о Данте; пляс поднимал; посадил
играть на гребенках рабочих, экспроприаторов; камера заплясала; стало
досадно тюремному надзирателю: попросился смотреть на пляс; пустили; прошел
слух: в камере номер такой-то сидит декадент и штуки чешет; просились о
переводе в камеру.
Была регламентация часов дня: вечерами - веселье; а днями - работа;
саженный рабочий, грызя карандаш, сидел днями за задачником Евтушевского;100
были часы пропаганды: эсдеки агитировали среди "менее сознательных"
экспроприаторов, садились рядками: более сознательный, менее сознательный,
более сознательный; менее сознательный зажимался сознательными; сознательные
старались:
- "Товарищ экспроприатор, - вы что же такое? Дезорганизуете
революцию?"
- "Понимаешь? Что? - меня схватывал за руку Эл-лис. - Стоял деловитый
гул: "бубубу" - бубукали сознательные: несознательным..."
- "Ну, что же ты?"
- "Предложил свои знания меньшевикам; тоже в ухо садил здоровенному
экспроприатору; спать ложились рано, вставали чуть свет: отоспался,
поправился..."
Эллиса выпустили; но таки докучали потом: и слежкой, и обысками; раз
чуть не сцапали ящик: с нелегальной литературой, которую поставили к нему на
храненье; Эллису пришло в голову сесть на ящик; про ящик забыли.
К концу 906 года он завел дружбу с экспроприаторами.
Попав в южный город, увидел, как кучка зубров пристала к еврею;
размахивая палкой, - он напал, кого-то отколотил; прочие разбежались, к
восторгу прохожих; Эллиса таскали, фетировали, пели песни; пришлось
исчезнуть из города, чтобы не сесть.
Во время заседания "Свободной эстетики" подвели офицера, желавшего
поговорить о Бодле
...Закладка в соц.сетях
