Жанр: Электронное издание
belyj02
...ре; вообразив, что это Р..., о котором слухи, что в
прошлом - он избиватель, Эллис отдернул руку; и провизжал:
- "Руки не даю" .
Офицер заявил окружающим: недоразумение; он доведет инцидент до
Офицерского общества и вызовет на дуэль. Общество постановило: в случае
смерти офицера или его ранения, каждый следующий вызывает Эллиса; с
величайшими усилиями ликвидировали и этот инцидент, грозивший не только
преследованиями, но и смертью.
Кабы не семь нянек, Эллису не бывать бы живу.
Интересная дама, которую Эллис остервенил, гонялась за ним: нанести
оскорбление, не понимая, кто кого любит, любовь или ненависть между нею и
Эллисом на почве разговоров о "Падали" Бодлера? Она вышла замуж; Эллис
объявил, что она изменила "мечте", вступив в брак с идиотом; оскорбленная
этим дама, настигнув Эллиса, закатила ему затрещину перед возом с капустой:
у входа в "Дон"; он, сняв котелочек... подставил... другую щеку; дама - в
обморок; Эллис - в истерику.
Несносно совал нос в жизнь друзей, не считаясь с ними; в случае
сопротивления своим фикциям - гонялся с палкой: за ними; изживалась
по-своему понимаемая любовь; считая меня "безумцем", которого участь -
распятие в камере сумасшедшего дома (высшая награда Эллиса), хмурился, когда
мне везло; когда ж доводила до чертиков жизнь, то он ликовал; подуськал меня
послать резкое письмо Блоку; Блок ответил еще более резким; я вызвал на
дуэль Блока, Эллис, схватив котелок и вызов, понесся в ливень из Москвы в
Шахматове: без пальто; протрясясь восемнадцать верст по ухабам, явился
промокший к Александру Блоку; но, убедившись, что Блок не "мерзавец",
прилетел обратно: отговаривать от дуэли103. В другой раз, узнавши, что
нарастает дуэль между мною и Брюсовым, дрожал от мысли, что не позову его
секундантом 104.
Бывало - лежишь: с компрессом на голове; Эллис - ликует:
- "Пересечения жизни с мечтою. - нет: безумие; и - нни-ка-ких!"
В самые мрачные периоды жизни я гулял с ним; кубы домов лепились
ночными тенями; взревала метель; дворник в бараньем тулупе отряхивался в
приворотне; фонарь вытягивал из-под ног наши тени; я, бывало, - показываю на
тени:
- "Они - двойники".
- "Черные контуры?" - усмехается Эллис; несемся в глухую ночь:
безвесо, легко; Эллис в ухо нашептывает свои сказки-фантазии:
- "Рассказ напишу про беднягу, у которого в голове кавардак; он,
понимаешь ли, сунет нос в книгу, а книжные строки расстраиваются".
- "Как?"
- "Буквы считывает; уткнется в страницу: и все -
расползается; строчки червями ползут на руку; ползут клопами в кресло;
они - кусаются; в книге - белое место; вдруг "ща", скорпиоником, переползает
по томику".
- "Фу, гадость какая!"
- "Игигиги!" - он заикается смехом.
И продолжает, фантазией побивая фантазию:
- "Раз стоял желтый туман над Москвой; и метались, тоскуя, в нем
люди... Когда ж разорвался туман над Арбатом, в разрыве над крышею дома из
неба - бычиная морда; как замычит, - мир разрушится".
Он укреплял во мне миф обо мне: будто я потерял свою тень; и она-де
контуром бродит где-то; раз ночью я бегал по улицам; Эллис явился ко мне: не
застав, меня ждал; мать спала уже; вдруг ему показалось: в комнате - кто-то;
обертывается и видит-де: черный контур. Бросился через переднюю, к выходу,
позабыв закрыть дверь.
Сколько раз пробегал я гостиничный коридор; с тоскою врывался в
снимаемый Эллисом номер; застав его спящим, бывало, усаживался на краю
тюфяка; будил и жаловался: на свои обстоятельства; Эллис, зевая, садился; и,
подпухая несвежим лицом, растравлял тоску:
- "Здесь" - быт; "там" - мечта; быт - падаль; нет, нни-каких
утешений!"
Бывало, валится в подушку зеленою лысинкой; часа через два, выерзнув
голыми ногами из одеяла, топочет, натягивая штанину; зима; темно; он -
показывает на фонарь: за окном; одевается; тащит в кино: к передрогам
мелькающих образов; он изучал кино, чтобы изображать эти сцены; кино -
пропаганда, что жизнь - тень теней; и что мы - изъятия, контуры - в шляпах и
в шубах по тумбам стучим крючковатыми палками; думают, будто - есмы;
нас-де - нет!
Эллис-пропагандист с блеском распылял образы жизни; ходил - к рабочим,
в "Эстетику", к капиталисту Щукину, к судье Астрову, к социал-демократке К.
Б. Розен-берг, к анархистам, к мадам Кистяковской: проповедовал Бодлера и
Данте.
А то тащил к Астрову: деятели судебного мира сидели по стенкам с
супругами, чтобы выслушивать проповедь
Эллиса; с 1906 года я бросил ходить в это гиблое место; а Эллис -
таскался, рассказывая мне:
- "Понимаешь, - седой человек, лысый; докладывает, как студент на
экзамене, мне: Брюсов ближе-де ему таких-то писателей; а Роденбах нам-де
нужней Златовратско-го105. А? Понимаешь? Моя пропаганда!.. Седой человек,
почтенный, - читает "Шаронь"...106 Игиги!"
И, вогнав свою шею в спину, рыдает, бывало, икающим смехом: в
мухрысчатом сюртучке с проатласенными рукавами.
Мне - жутко: в великолепных, припадочных пародиях, подвинчивая себя
музыкой, изображал он что угодно; мать, бывало, садилась играть ему
кинематографический вальс; он изображал, как бы протанцевали вальс -
меньшевик, эсер, юнкер, еврей, армянин, правовед, Брюсов, Батюшков, князь
Трубецкой, передавая движением дрожанье экрана кино; и до Чаплина, Чарли,
явил собою - Чаплина, Чарли; импровизации переходили в дичайшую пляску:
вертелся, как дервиш.
Раз собрались у меня: Шпет, Балтрушайтис, художник Феофилактов,
Ликиардопуло; отодвинули стол, усадили мать за рояль; Эллис - ринулся в
верч; не прошло трех минут - как уже завертелись: и Шпет, и Ю. К.
Балтрушайтис (с угрюмыми лицами); братья Астровы стали возить "вертуна" по
знакомым; знакомые же - приглашали на Эллиса; так: однажды был съезд
естествоиспытателей; группу ученых с научного заседания приволокли в частный
дом: показать Эллиса; не прошло получаса, - завертелись профессора,
подкидывая ноги, тряся сединами.
Отправились с Эллисом раз в летний сад; сели около сцены; грянула
музыка: явился негр; увидев его, Эллис - прыгнул на сцену (не успели
схватить за фалды); отстранив негра, пустился за негра по сцене выплясывать:
под звуки барабана; публика недоумевала; вдруг пришла она в восторженный
раж; сняли с эстрады: подкидывали на воздух; на другой день - Эллису
посыпались письма: "Дорогой Лев Львович, правда ли, что вы, литератор,
плясали в шантане..." Или: "Как не стыдно..." Или: "Левушка - остановитесь!"
Урезонивали "семью семь" нянек.
Вся его жизнь в это время - какое-то сплошное радение: смесь из рыданий
и хохотов; действовал, заражал, вредил; узнав, что одна барышня хочет идти в
монастырь, - зачастил к ней, доказывая: жизнь - ужас; в монастыре -
спасение: таки упек!
Безо всякого основания в уме повенчал своего друга с барышней, к
которой сам был неравнодушен; у нее явился настоящий жених; Эллис кидался на
него: как смеет-де он отнимать у друга суженую; и все это - наперекор:
другу, барышне, жениху!
Бывало, - взрыв гнева:
- "Ну и дела... Подать Эллиса!"
Отовсюду кидаются в "Дон"; комната - пуста; след - простыл; Эллис
где-то за чертой досягаемости; оттуда зажаривает пудовыми письмами, в
которых рвет с нами; руки сжимаются в кулаки; достать - невозможно.
Так и открывали убежище это - у Рубановича, Сени; родители Рубановича,
как и многие, души не чаяли в "Леве"; там прятался он: его мыли, кормили,
причесывали; он, зажив припеваючи, - письма строчил; отдохнувши, со всеми
порвав, являлся: мириться до... следующего скандала, под шумок созревавшего
и тушимого - с величайшим усилием; в экстренных случаях вызывалися братья
Астровы: П. И. или Н. И.; нажимались педали, чтобы разобрать путаницу как
"музейскую", в которую чудак впутал министра Кассо, профессора Цветаева,
прокуратуру, Муромцева, Астровых, прессу, "Весы", "Скорпион", всех нас;
инцидент вскрыл вонь тогдашней прессы; его коснусь ниже;107 не хвалю чудака:
тоже хорош! Но следовало бы его венчать лаврами за "вор", над ним грянувшее:
во всерусском масштабе; делали вид, что - "вор": "Весам" досадить; полтора
года длилось поганое обвинение, едва снятое усилиями нас, Астровых,
Муромцева; прокуратура покончила с "делом", которого не было, отказываясь
обвинять; в либеральных редакциях - шепот стоял:
- "Вырезал страницы из книг в Румянцевской библиотеке".
В шесть утра он являлся в убогую комнату, выпустив где-нибудь фейерверк
слов, чтоб строчить перевод: в два часа - десять стихотворений откатано, к
ужасу нашему: что делать с ними? Отдав блеск таланта салонам, садился
работать, как выкачанный, к восьми утра - валился в постель; все же было
бельишко: какая-нибудь дама-нянька. Спал, выставив бородку из драного
одеялишки.
Пробуд - тот же: кто-нибудь, в пальто, в шляпе, в калошах, садился,
войдя, на постель: пинал не желающий проявить жизнь труп: лицо "трупа" - в
морщинах; опухи глазных мешков; трясясь, "труп" протирал глаза кулаками,
приподымался из гроба, вникая в то, что ему говорилось.
- "Лев Львович, - бубнил сидящий в ногах Сергей Бобров, - Тристан
Корбьер пишет..."
Или:
- "Левушка, - доказывал сидящий в ногах Николай Иванович Астров, - вы
должны извиниться".
Или:
- "Вы меня не знаете, а я знаю вас", - доказывает, бывало, неизвестная
личность, отдавливая полуспящему ноги.
Эллис, прижав подбородок к коленям, придя в себя, тряс из постели
пальцами, часов до пяти; вокруг постели - нарастала группа; пускала дым; не
постель - каша: фуражка, носок, пепел, галстук, манжетка, босая нога; тут и
рабочий, и "аргонавт", и сноб, свидетельствующий уваженье сотруднику журнала
"Весы", и неизвестный, подобный юноше, утиснувшему "золотые часы". Эллис же
в драной сорочке, горбя широкие плечи, тряс пальцем, кропя всех слюною:
Бодлер, Роденбах, Брюгге!108 Не оторвешься: "Бакунин"!
Поехало: до шести утра!
Спохватившись, что где-нибудь его ждут, он выпрыгивал из одеяла:
схватив губку, морщась от ужаса перед холодной водой, растирал ей нос, не
трогая глаз, лысины, щек; напяливался закапанный соком дюшесов сюртучок с
неоторванной обормоткой, с гвоздикой в петлице; схватывались пятилетние
манжеты; ни чая, ни хлеба. С постели - на улицу: в "Весы"; а то -
расхлебывать какой-нибудь инцидент.
Где-то застрянет, чтобы оттуда уже - ко мне, к Метнеру, к
Христофоровой, к мадам Конюс, к Кларе Борисовне Розенберг: где не бывал!
Увидев прекрасно сервированный стол с вазой дюшесов, испытывал колики
голода; мысль, что есть "проблема питания", озаряла его пред вазой с
дюшесами; с жадностью бросался и пожирал, напоминая захудалого пса; голодный
Эллис, не бравший сутками ничего в рот, набивал желудок дня на два дюшесами:
ваза пустела, к ужасу хозяек; у Эллиса открывалось... желудочное
расстройство.
Эллис, заливаясь словами о Данте и соком дюшеса, которого половину
откусывал, - картина десятилетия; пожиратель дюшесов, а не вырезыватель
книжных страниц, - монстр того времени; желудочный кризис наступал тут же,
за Данте; новый ужас хозяек: Эллис бросался надолго страдать в не столь
удаленное место, откуда являлся с зеленым, сведенным лицом; надо бы судить
Эллиса - за корзины дюшесов, похищенных у гостей К. П. Христофоровой; тайна
дюшесов: только ими питался он; не успокаивался, пока оставался последний
дюшес; тут же и тайна желудочного недомогания, открытая В. О. Нилендером;
Нилендер урегулировал питание Эллиса отнятием у него гонорарика и покупкой
на него абонемента на обеды в трактире с машиной, ревущей "Сон негра"; с тех
пор Эллис стал полнеть и белеть (до этого ходил зеленый); машина бацала
бубнами; желудок же - поправлялся.
Появление В. О. Нилендера в "Дону" - революция быта жизни; Нилендер
заставил Эллиса мыться; завел гребенку ему, урегулировал финансы; Эллис
приходил в умиление:
- "Владимир Оттоныч - обмыл, напоил, накормил!" Тем не менее шли
пререкания: из-за "орфических гимнов", которые изучал Нилендер109, разложив
в смежной комнатке огромные греческие словари; являлся Эллис, саркастически
крутя усик и отпуская замечания по адресу древних греков: словари надо
предать сожжению. Нилендер с плачущим криком кидался:
- "Молчи, Лев!"
И после бросался - ко мне, к Петровскому, к Соловьеву:
- "Все кончено между мною и Львом!"
Эллис бежал ночевать к Рубеновичу, Сене, откуда являлся: мириться с
Нилендером.
Друзья прибирали гроши Эллиса, чтобы он их бессмысленно не метал;
личности с подбитым глазом и с усами в аршин являлись брать не Бодлера, а
эти гроши; что оставалось - исчезало у будки с холерным лимонадом, который
он лил в себя: в неимоверном количестве.
На вечерних собраниях пересиживал всех, заводя с хозяевами часа в три
ночи (для Эллиса - ранний час) удивительные беседы; их бы стенографировать;
у хозяев слипались глаза; Эллиса... гнали; уходя, прихватывал меня или
Шпета - в ночную чайную.
Великолепно протекали журфиксы Эллиса; "паства", человек до тридцати, -
гудела, сопела; с дикой решительностью пережигала она огромное количество
папирос; окурки низвергались на пол; иной раз - вместе с... плевками; все -
растаптывалось, ибо -
Отречемся от старого мира,
Отряхнем его прах с наших ног 110 -
тональность бесед, с постановкой вместо революции - "святого костра"
новой, Эллисом задумываемой инквизиции, ордена "безумцев", от которых должна
была загореться вселенная; в дыме и в вони Табаков тонули силуэты
"свергателей"; когда я сюда открывал дверь, - то отскакивал от густейших,
стремительно выпираемых клубов; из них неслось:
- "Га-га-га... Го-го-го... Шарль Бодлер... Гогого... У Тристана
Корбьера... Гага!"
Эллис под бюстом сурового Данта, с протянутым пальцем - сгорал,
окруженный кольцом самогара: сжигалися ценности; даже сжигали себя в своем
ветхом обличий; вообразите же негодование Эллиса, когда раз пошляк и циник
положил на голову Данте нечто вполне непристойное, чтобы подшутить; он был
мгновенно выгнан из клубов дыма.
"Самосгорание" тянулось до четвертого часа ночи; потом шли, гудя, из
распахнутой двери немым коридором: угрюмые люди и сизые клубы; Эллис,
Нилендер с кем-нибудь - валили тоже в извозчичью чайную, открывавшуюся в час
ночи; за желтою, пятнами, скатертью происходил обмен лозунгов; брались
клятвы; и - нни-каких! Прислуживал спиногрудый горбун: половой; храпели
кругом тяжкозадые ночные извозчики: в черных лаковых шапках; кому-нибудь из
них приносился в огромном чайнике особый вид кипятка, именуемый "водой";
спиртные напитки запрещались; и их приносили в чайнике, под видом воды;
позднее в чайную приводили - Бердяева, Вячеслава Иванова, Гершензона: с
заседания Религиозно-философского общества, происходившего в морозовском
особняке (угол Смоленского и Глазовского).
Из чайной, в пять с половиною, Эллис шел в "Дон": работать, то есть
строчить перевод иль очередной манифест в "Весы", после которого валились от
ярости - Стражев, Вячеслав Иванов, Борис Зайцев, а Иван Алексеевич Бунин
испытывал сердечный припадок:
- "Бесовская собака!.. Разбойник с большой дороги!.. Бездарность!..
Прихвостень Брюсова!"
"Левушка", отстрочив, валился на жесткое и холодное ложе, чтоб
прокошмарить: до следующего пробуда; не спал, а - "кошмарил", вскрикивая и
катаясь под одеялом: являлись-де "монстры" - душить его; рассказы об этих
кошмарах - лучшие страницы Эдгара По; но их не записывал он: все талантливое
в себе отдавал он кончику языка; бездарное - кончику пера.
Так жил годами Лев Кобылинский.
ГОНЧАРОВА И БАТЮШКОВ
В 901 году на моем горизонте являются два человека, которые ходят в
друзьях; до 901 года они не имеют касания к символизму; и уже после 905
года - отходят от нас; но года четыре мы причисляем и их к "аргонавтам".
"Аргонавтизм" - не был идеологией, ни кодексом правил или уставом;111
он был только импульсом оттолкнове-ния от старого быта, отплытием в море
исканий, которых цель виделась в тумане будущего; потому-то не обращали
внимания мы на догматические пережитки в Каждом из нас, надеясь склероз
догмата растопить огнем энтузиазма в поисках нового быта и новой идеологии;
пути, на которых блуждали мы до переворота, происходившего в каждом из нас,
и до встречи друг с другом, - что общего между нами? Владимиров, Петровский,
Челищев, Малафеев, Кобылинский - свободный художник, химик, математик и
музыкант, народник, бывший экономист до потери волос; и все - "аргонавты": в
простертости к еще неясному им будущему, в отказе от породившего их быта;
Кобылинский хвалил жизнь, построенную на параллелизме; Владимиров мечтал о
новых формах искусства, о новом восстании народного мифа; он волил коммуну
символистов; Малафеев же сфантазировал по-своему новую крестьянскую общину.
Наш коллектив силился обобществить стремления каждого, понять их как
восставшие из точки кризиса, переживаемого каждым, поскольку он отказался от
породившего его вчерашнего дня.
Вставала проблема отнюдь не подтягивания тенденций каждого к своей
тенденции, а гармонизация всех тенденций в искомом и еще не найденном, еще
только загаданном социальном ритме.
Такова была лично моя тенденция того времени: освободить каждого от
узкого догматизма его "школьной истины"; и этим разглядом расширить свое "я"
до "мы", и эта переоценка собственных сил и меня окружавших людей привела к
краху этой установки; и в этих усилиях коренятся мои прегрешения этого
периода; ими же объясняется неотчетливость и в выборе попутчиков.
И всецело этим объясняется наше братание с двумя чудаками в этот
период... Один был безвреден, благороден, но узок; другой и вреден, и
неблагороден, но широк... до ужаса. Я разумею Батюшкова и Эртеля.
Сперва о первом.
Отец принял участие в судьбе П. Н. Батюшкова, оказавшегося сиротой, дав
кузинам его, Гончаровым, план домашнего воспитания П. Н.; П. Н. - внучок
поэта Батюшкова; с А. С. Гончаровой, родственницей жены Пушкина112, отец был
связан приязнью, философией, отчасти судьбою П. Н., студента, являвшегося в
день именин отца; П. Н. - длинноносый трепет в студенческом сюртучке и при
шпаге, с белой перчаткой в руке и с испуганными вороньими глазками, с носом,
достойным индусского мудреца Шанкараачария, издающим звуки, напоминающие
крик слона издалека, - свирепо отшаркивал113.
Он вызывал у одних представление о чудачливом существе; и у других - о
герое Достоевского, Мышкине, готовом повергнуться в эпилепсию: от трепета
идей в нем; П. Н. проходил естественный факультет; с пафосом говорил он,
защищая позиции Льва Толстого; споры с П. Н. о Толстом я, ребенок,
выслушивал, скорчась калачиком в кресле; П. Н., дергавший носом, подскакивал
от избытка своих впечатлений; он мне виделся помесью грача с... марабу;
прощаясь, перетряхивал руку матери; и казалося, что - оторвет; я любил его
шарк, его щелк - каблучками: по каблучку каблучком; он, вцепившийся в руку,
с пощелком летел: с середины комнаты в угол; и руку, которую рвал, отрывал.
- "Ой, ой, ой, - оторвете!" - ему моя мать.
- "Да-с, - Павел Николаевич", - бывало, отец, переживая смесь иронии с
нежностью; тронь кто Батюшкова... - отец бросится:
- "Нет-с, вы - оставьте-с!" Схватяся за нос, глядит строго:
- "Он - очень не глуп-с!"
М. С. Соловьев, встретив Батюшкова, наклонился испуганно к уху:
- "Кто этот?"
- "Да Батюшков".
- "Страшный какой: совсем индус!"
Батюшков и Гончарова сливались в моем представлении в эпоху 1888 - 1892
годов как что-то неделимое, напоминающее... двуглавого орла; "кузина" дарила
книжки по естествознанию; "кузен" являл иллюстрацию птицы марабу; "кузина"
первая из женщин взошла на Монблан; и первая из русских женщин стала
доктором философии.
С начала 1893 года исчезли: в Париж; и не являлись на нашем горизонте.
Летом 1901 года отец сломал руку; мать и я, прочтя известие об этом,
бросились в Москву, и - застали отца с забинтованной рукою, но в радостном
споре с А. С. Гончаровой; она явилась из Франции; осенью из Парижа явился и
Батюшков; он зачастил: сперва - к родителям, потом - ко мне.
Он, как и прежде, боготворил "кузину", следуя за нею во всем; она
увлекалась Шелли; и - он; она - работала у Рише; он - говорил о Рише; она -
в эстетику; он - в эстетику; она - в теософию; он - в теософию.
Но жизнь менялась: когда-то состоятельный "кузен" в 1900 году для
"высших" интересов "кузины" совсем разорился; "кузина" прилетела в Россию:
реализовать жалкие остатки денег и с ними уехать в Париж к "высшим"
интересам, но - без Батюшкова, которого жестоко швырнула в Москве, сперва
превратив в ветер его состояние; она была исключительно некрасива, умна,
начитанна и остра; но - черства, хищна, холодна; и все вздрагивала,
тонкосухая, как палка, с оливковой кожей и носом, напоминающим клюв; то
молча сидела со всосанными щеками, обрамленными вьющимися прядями каштановой
пляшущей шапки стриженых волос, закрывающих и лоб и уши; то подскакивала на
вскриках птичьего голоса, переходящего в грудное контральто, показывала
собеседнику два верхних передних зуба - желтых, огромных и точно кусающих;
потрясала интеллектуальным до жути видом и холодно-страстным пламенем
интересов своих; не то Гипатия, не то птица Гарпия; 114 сияли, не грея,
черные, вспыхивающие и проницательные глаза в такт нервно порывистым жестам
и встряхам волос: не то танец звезд, не то... пляска смерти; черное, узко
обтягивающее платье, с чем-то ярким и желтым (может быть, шалью); леденил
стрекот надетой на шею цепочки бус, которую, сухо и страстно ерзая, рвала на
себе крючковатыми пальцами; не делалось уютно, когда она, носолобая (как
сестра жены Пушкина) 115 , выскакивала из-за коричневой портьеры в холодную
коричневую гостиную, чтобы откидываться пафосом и шапкой волос, трещать
черными четками; здороваясь, схватывала руку, встряхивала ее по-мужски,
точно собираясь рвать; и, как кондор, стрелою слетала идеями на беззащитную
"курицу" - слушателя.
Ледяной пафос! Низала словами, расставленными прочно и выпукло;
начинала же с интервью: мои мысли, вкусы, знакомства, намерения? Понимала -
с полунамека; и тотчас включала ответ в цепь своей мысли, вызывающей
протест, треща цепочкой и вздрагивая волосами; и появлялись тексты
"Бхагават-Гиты" [Поэма, время появления которой V век до нашей эры 116],
которую специально изучала она, проваливаясь в недра Самкьи [Самкья -
философская система древней Индии] средь серо-карих портьер, откуда она
выскакивала в пыль жизни, в бега по ростовщикам: денег, денег! Вылезали
враги мои - буддийские схемы; с чем бы ни приходил я, после разговора с А.
С. - я был обрамлен ее миром мысли; доказывалось: я-де забрался в теософские
недра, не подозревая о них.
Делалось не смешно, но досадно: цепкая кошка, черная кошка! А я -
немного "мышь"; встряхом волос и голосом, выточенным из слоновой кости,
перелицовывала она мой символизм в теософский догмат какой-то; я уходил -
раздосадованный. И у нас появлялся робеющий Батюшков, молча внимавший мне и
Гончаровой; заплетаясь, всхлипывая, он мне совал книжечки Ледбитера, Безант,
Паскаля или брамана Чатерджи: книжки подсовывались "кузиною"117.
- "Вот... Анна Сергеевна... прислала... прочесть". Прочитывал: и -
приходил в раж; что у Гончаровой, кончившей Сорбонну, выглядело остро в
оправе текстов из "Гиты", то у Безант кричало жалко; возмутила книжка: "Vers
le Temple"; 118 я, бывало, бросался на Батюшкова; и кричал, что шагаю от
Канта, Гегеля, Ницше и что не нужен мне винегрет из буддизма и браманизма.
П. Н., слабо защищаясь, пленял незлобивостью и искрой ума; виделось:
его теософия - цапкие, как у орлицы, пальцы "кузины".
Он - поникал; но вновь оживал: в простосердечной беседе, вне теософии;
был интересен как собеседник: кончал вздохами:
- "Анна Сергеевна".
Подавали к ужину... кашку, которую клевал он.
- "Зернышки! Птица небесная!" - разводил руками отец.
Через день или два я шел снова биться с "кузиной"; бить в лоб не давала
она, выслушивая, "понимая" и "принимая"; вдруг затараракав, как из пулемета,
словами, полными какого-то прикладного и очень холодного блеска, сверкая
цитатами, как перстнями, осыпанными бриллиантами, она доказывала: мой
протест - теософия же; вся культура оказывалась в своем движении вперед...
перемещением пищи в кишечнике... Будды; в ловком маневре приятия моей
революции (с подменой плацдарма) - было нечто возмутительное.
Наши споры о теософии были мне мимикрией - враждебных разведок под
флагом дружбы: разведок "мистического", древнего Востока, собирающегося
внедриться в буржуазную жизнь Европы.
Индия под флагом теософского модернизма вставала передо мной; и, если я
потом сидел над Ведантою [Система индусской философии], логикой буддизма
(тома академика Щербатского)119, многотомным сочинением Дейссена120, - это
результат годовой схватки с интересной и хищной А. С. Гончаровой, самой
образованной из теософок, с которыми мне приходилось встречаться; и - самой
холодной и черствой; видя, что взят на прицел, я принял свои меры: я
выщупывал слабые стороны буддизма и браманизма.
Видя меня удвоившим интерес к "теософии", А. С. полагала, что убедила
меня.
Игра в прятки, или дружба-вражда, охватыв
...Закладка в соц.сетях
