Жанр: Электронное издание
belyj02
...сы, сардины, сыры, мармелад, фрукты, финики, рахат-лукум, семга,
прочее - чего изволите-с! Выгодчиков - за прилавком: курносый, двубакий,
плешивый и розовый, в паре прекраснейшего василькового цвета, в пенснэ,
перевязанный фартуком:
- "Сыру?.. Мещерского? Есть... Вы, сударыня, видите сами: слеза...
Поворачивайтесь!"
Молодцы - поворачиваются; и - летит молодец: с колбасой, и - летит
молодец: со слезой от мещерского сыру!
- "К которому часу прислать?.. Так-с: будет прислано!"
И отвернется солидно, достанет часы золотые с массивной цепочкой,
зевнет; лишь для шика он, собственник дачи, весьма элегантный своим котелком
и покроем пальто, когда бродит с газетой в руках по бульвару Пречистенскому,
зажимая тяжелую трость с набалдашником, - здесь подпоясался фартуком, как
молодец с молодцами; сынок, "коммерсант" [Ученик коммерческого училища],
третьеклассник, бивал поливановцев, нас, при заборе, - как раз под балконом,
с которого граф Салиас, старичок-романист, любовался закатом весною, когда
поливановцы, мы, возвращались с экзамена Денежным; раз, поплевавши в кулак,
этот Выгодчиков-третьеклассник, воскликнув "не хочешь ли в рожу", - с
размаху скулу мне взбагрил; я - бежал от него, подняв ранец. Он после стоял
за прилавком, указывая на слезу от мещерского сыра.
Как Выгодчикова мне забыть, коли первое слово мое продиктовано им:
поднесли годовалым к окошку; в колониальном магазине Выгодчикова зажигали
огонь; я затрясся; и первое слово, "огонь", - произнес; Прометеев огонь для
меня просто - "Выгодчиков".
Над ним жил симпатичный профессор Угримов, Иван Александрыч, а в гости
ходил к нему Александр Иваныч, профессор Чупров; и Иван Александрыч и
Александр Иваныч с Ивановым, Иван Иванычем, сиживали у Ивана Иваныча:
Янжула, где и Иван Христофорович Озеров сиживал, не Христофорова, не
Клеопатра Петровна, которая сиживала не у Янжула: у Стороженки.
Дом - Старицкого, генерала, который садился в пролетку, в кровавых
лампасах, запахиваясь в свою бледного цвета шинель на кровавой подкладке;
бифштекс - не лицо: бритый; серая в яблоках пара несла его; он - прототип
"генерала": ребенку, мне; "Старицкие" - говорил я, бывало, увидевши двух
генералов: что это есть род стариков, что командуют армиями и воюют, - не
знал; и все думалось: серая в яблоках пара под синею сеткой по улицам носит
их: тоже - род жизни.
И "Старицких" я уважал; офицеры с пунцовым околышем, полненькие, при
портфелях, - не трогали; много их бегало вкруг шоколадно-кофейного дома
Военно-окружного суда; и меж ними - "брелок", офицеришка; прежде он розовый,
нежный, околыш носил; бегал пыжич-ком (грудь - колесом, зад - другим
колесом), с двумя бачками, рыженькими, на кривеньких ножках, дугою волоча за
собою длиннейшую саблю; а мама, Екатерина Ивановна, с ними Надежда Ивановна,
Вера Ивановна - как в один голос:
- "Ну как с ним в мазурку пойду я! Его бы брелоком на часики!"
Папа же морщился, рявкая:
- "Сальник".
Ходил капитан, екатеринославец, с околышем красным, Банецкий, мазурки
откалывавший на балах, - с Пустоваловой, с мамой, с Мазуриной, с Лесли, с
графиней Ланской, с Гамалей, с Востряковой, мамашей, - комплексом тогдашних
московских бэльфам;208 как породистый конь, жеребец, бьет в конюшне копытом,
так бил сапогом о сапог лакированный мысленно он день и ночь, приготавливая
разговор за мазуркой на бале ближайшем с московской красавицей; он
перещелкивал всех, открывая мазурку; плясал в первой паре; и редко плясал во
второй; Подгорецкий и Постников, - те вырезывали на Патриарших прудах
вензеля ледяные: коньками. Банецкий, подняв эполет, оборвавши полет над
паркетом, схватясь двумя пальцами за бакенбарду и даму оглядывая сверху
вниз, придробатывал лишь каблуками подкованными, превращайся в мумию, как
фараон, Рамзес, - корпусом; и наводили бинокли; и дама не знала, что делать,
как перетоптывать ей - перед задержью этой.
Вдруг, щелкнув и пав на колено, швырнув вкруг себя свою даму, вскочив,
как взрываясь ногами, стрелою разрезывал воздух; и, точно пловец на
саженках, вывертывал правым и левым плечом и скользил на носках, точно на
плавниках, - нежно-нежно; потом - боком, скоком, как конь, сапогом воздух
храбро забрасывал; и сапогом о сапог - бил.
Играли - на тотализаторе; и - на Банецком: с какою красавицей? И - в
какой паре: второй, первой, третьей? Сжигаемая, как огнями, красавица,
стиснувши веер, бледнела и падала в обморок - от ожидания ангажемента, глядя
вожделеющим оком, как вздрагивает в ожидании мазурок икра его, когда
беседовал, не приглашая.
Уже - пригласил!
С кем он шел в первой паре, той - выдан диплом; на всю жизнь:
"Танцевала с Банецким"; и значило это, что первая, или вторая, иль третья по
счету красавица; уже с шестою по счету не щелкал; круг тесный танцорок; к
нему пробивалися, сил не щадя, перепудриваясь, оголяясь, ресницы черня,
протыкая прически эгретками, к Минангуа приставая, чтобы туалет был такой, о
каком только грезил парижский портной, чтобы Минангуа улетала в Париж; а
Банецкий ходил по Арбату, под Пашковым, под парикмахером210. Тот - тоже
центр: утонченнейше Пашков стриг бороды; рукою белою, нежною, взявши
щипцы, - завивал парики; он, подстриженный и подвитой, в кудерьках
бонвивана-художника, в белом жилете, худой и высокий, с бородкою острой,
а-ля италъэн, простирал свои хлопоты над процветанием волосяного покрова
макушечной и подбородочной части - у Янжула, у Комарова Мишеля, у К. Д.
Бальмонта, меня, Соловьева; весной, разрешенные батюшкой Марковым от
окаянства и грехов, разрешались у Пашкова номером первым машинки от
волосяного покрова; здесь сиживал я: гимназистом, студентом, писателем
"Белым", пока благодатная бритва "жилет", мною приобретенная, не перерезала
связей с родной парикмахерской, где, схватив за нос, бывало, меня, черноокий
поляк (в услуженьи) беседу со мной заводил о Тетмайере и Пшибышевском; два
пашковских сына, художника-строгановца, увлекались "Весами", читали меня и
Бальмонта; и в "третьей волне символизма" участвовали; их папа, уж седеющий,
нежную руку протягивал к полу:
- "Знавал-то - таким вот, еще не писателем, - Бо-ренькой-с!"
Входишь - сидит промыленный и белою простыней закрытый Бальмонт,
вздернув кончик бородки в шипящие одеколонные токи.
Попова старинная "Виноторговля" граничила с Пашковым; кофейно-кремовый
домик как тортик; проезд со двора дома собственного Комарова, Мишеля, с
венгеркою, мимо кирпичного, красного дома, где "Ремизов";211 коли я был
обут, в том "заслуга"212 сапожника Ремизова.
Дом Нейгардта, одноэтажный, кисельный; и после - фисташковый; окна -
зеркальны: барокко; дом в пупринах, три этажа; цвет - крупа "Геркулес"; и -
чулочно-вязальное в нем заведение; дом угловой, двухэтажный, кирпичный:
здесь жил доктор Добров; тут сиживал я, разговаривая с Леонидом Андреевым, с
Борисом Зайцевым; даже не знали, что можем на воздух взлететь: бомбы
делали - под полом; это открылось позднее уже.
Меж Никольским и Денежным серый забор заграждал неприятные пустоши,
посередине которых уныло валялись могильные памятники, продаваемые на
Ваганьково; не понимали еще: это есть аллегория: в месте сем будет Арбату -
капут; полагали: под памятниками тот уляжется, этот; и - только. Перед самой
войной с места этого встал дом-гигант, унижал Арбатский район, двухэтажный,
облупленный, - восьмиэтажной своей вышиной213, чтобы в дни Октября
большевистскими первыми пулями в стекла приниженных "юнкерских" особняков -
тарарахнуть; единственный дом-большевик победил весь район; стало быть: и
надгробные памятники назначались - Горшкову, Мишель Комарову, маман
Байдаковой, Зензиновым, Старицкому или - "старому Арбату": всему!
Здесь кончаю обходы домов; знавал - все: от Горшкова до Гринблата;214
мог бы представить отчет о развитии писчебумажной "Надежды"215 (зеленая
вывеска, принадлежавшая сестрам, двум); сестры, "Надежды", бумагой,
чернилами, которыми написано все, что писал, меня долго снабжали, надежду
двоя; и позднее, наверное, стали "кадетками"; мог бы отчет написать о
седеньи мосье Реттере (специальный кофейный магазин), чернявом, проседом,
седом (в Новодевичьем - крест), о явлении Белова, колбасника, тяжким ударом
колбас поразившего Выгодчикова, отчего он торговлю свою передал; мог сказать
бы еще о "Распопове", мастере дел золотых, и о "Бурове", в буреньком домике,
угол Никольского: "Трости, зонты ".
В детстве круг интересов и знаний о мире граничил с Арбатскою площадью,
где - "Базбардис парфюмерия" ("Келлер" - потому) и где "Чучела" Бланка -
Харибда и Сцилла; и - океанская неизвестность за ними ("Америка" же -
Моховая); и далее - только стена шоколадного цвета и вывеска строгая в ней:
"Карл Мора"216 (а магазин "Друг школ" появился поздней); кто и что "Карл
Мора" - неизвестно; она, он, оно? Горизонт! Подведут меня маленьким; я
постучу в "Карл Мора"; и - назад: на Пречистенский.
Смутно лишь чуялось - там океан опоясывает, ограничивая "нашу" площадь:
Арбат, Поварскую, Собачью площадку, Толстовский, Новинский, Смоленский,
Пречистенку; домики, что над бульваром; и снова: Арбат; круг - смыкался:
арбатцы свершали свои путешествия в круге, прогуливаясь на бульваре
Пречистенском и воз-вращаяся Сивцевым Вражком домой: на Арбат.
Зато все, что свершалось в пределах арбатского мира, - опознано было:
подъехал купец Окуньков под портнихину вывеску (тут, на Арбате, портниху
завел); знают, что будут делать портниха и он, сколько времени (когда на
ночь, когда на вечер); едет, а от букиниста - Распопов идет; глядь-поглядь -
и мальчонку к Горшкову за рыжичками посылает - Горшчихе шепнуть; а Горшчиха
в бурдовом платке, всем и каждому - с лисьим лицом:
- "Под портнихой стоят окуньковские лошади".
Это всезнание вместе с домами и личностями сохранилось до самого до 901
года; бывало - студентом идешь; а из правого дома, за шторкою, - око; из
левого дома, из форточки, - высунутся: и согласно решают, что "Боренька",
мол, Николая Васильича сын, с "Апокалипсисами" под мышкою шествует в дом
Осетринкина, что у Остоженки, чтоб о семи громах мудрствовать; все же
эдакого вездесущего знания, как у Петрова (магазин его часовой на
Остоженке), - нет: седовласый, почтеннейший, интеллигентный Петров не
районный всеведец; он есть московский всеведец; и он - всемогущий: бывало,
билеты распроданы на бенефис Ермоловой; мать - прозевала: в отчаянии; и
Каблукова, профессора, - просит:
- "Иван Алексеич - билет". Он разводит руками:
- "Никак невозможно: одно остается - Петрова просить".
Разговор - в Благородном собраньи, в антракте концерта; на счастье,
средь тонных причесок, проборов, профессорских лысин серебряная борода и
серебряные, пыш-новейные кудри Петрова; к нему: обещается: может, - достанет
билет.
Достает!
Всемогущий, всезнающий и вездесущий Петров, - часовщик, заводящий часы
у Толстого и многих великих людей, - спутник жизни; сразил меня с первого же
появления к нему: починить часы; он - часы взял, повертел, записал, выдал
номер; и с тонкой иронией (не признавал декадентов, читая, конечно же,
"Русские ведомости"):
- "Что же, все продолжаете посещать Гончарову? Ну - как? Деньги -
дбстаны? Что теософия, - нравится?"
До посещения этого думал я, что вездесущие духи Петрова, ну, там -
аллегория; но посетивши - уверовал.
Средний арбатец, конечно, не тем был: он - Выгодчи-ков плюс Горшков,
разделенные на два; и недосягаемой высью, Ивановою колокольней над
"Выгодчиков плюс Горшков, разделенные на два", стояла культура не Дмитрий
Иваныча Янчина вовсе, а Иванова, Иван Иваныча, критика, или Ивана Иваныча
Янжула, оси пролеток ломавшего (грузен и толст); коли оси пролеток ломал,
предводительствуя всем арбатским районом, умопостигаемо производя свой
подсчет кулаков - староносовских, городовых и антоновских, дворничьих,
будучи даже фабричным инспектором, - делалось страшно за мысли немногих
юнцов, катакомбно живущих, считавших Иван Иванычей, двух, - не Ивановыми
колокольнями, в небо торчащими, скорей - Ивановой ямой; что, если Янжул
узнает про то да дворовым Антонам расскажет? Антоны, надевши тулупы,
студентов бивали ведь.
Делалось страшно: нас - мало; "их" - много; мы - хилые юноши; "они" -
мясистые мужи; меж ними и бытом Арбата - естественная эволюция: с
Доргомилова до Моховой; мужик сено приехал продать: на Сенную, на площадь;
глядь - уже с лотком на Сенной; глядь - уж он Староносов: лавчонку завел;
передвинулся, лавку расширил - Горшков; дело сладил - Мозгин, в котелке,
даже Выгодчиков; уже он Байдаков, уж Рахманов, имеющий собственный дом и
ученую степень: хозяин наш; сын будет Янжулом; а коли так, каждый - Янжул,
или - естественное увенчание сил, синтез духа тяжелого с телом
десятипудовым.
А мы?
Ощущали отрыв.
Хорошо вспоминать, когда прахом рассыпались камни канонов арбатских; в
описываемое время ведь "камни канонов" еще не стояли в музеях: над нами
висели, грозя раздавить.
Я раздав ощущал, по Арбату бродя и обдумывая свои мысли... о символах
под домом Старицкого, под Миколой на камне, глаза поднимая, чтобы не видеть
прохожих; и ласточки реяли, тихо вывизгивая, над крестом колоколенным.
АРГОНАВТИЗМ
Таков кружок чудаков, изображенный в этой главе, кружок в очень
условном смысле, выросший совершенно естественно; впоследствии Эллис назвал
кружком "аргонавтов" его, приурочив к древнему мифу, повествующему о
путешествии на корабле "Арго" группы героев в мифическую страну (по
предположению, в Колхиду): за золотым руном; я написал стихотворение под
заглавием "Золотое руно", назвав солнце руном;217 Эллис, прицепившись к
нему, назвал нас "аргонавтами"; "аргонавты" не имели никакой организации; в
"аргонавтах" ходил тот, кто становился нам близок, часто и не подозревая,
что он "аргонавт"; не подозревал о своем "аргонавтизме" Рачин-ский, еще
редко меня посещавший и не бывавший у Элли-са; не подозревал Э. К. Метнер,
весной 1902 года не живший в Москве218, что и он - сопричислен;
собственно, - никто не держался за кличку, и, вероятно, многие затруднились
бы определить, в чем именно заключается пресловутый "аргонавтизм";
провозглашал обыкновенно Эллис, придя в восторг от того или этого: "он -
аргонавт". Проживи мой отец еще несколько лет, вероятно б, старик-математик
удостоился почетного звания, которым награждал Эллис, повинуясь минуте и
прихоти; Блок почувствовал себя "аргонавтом" во время краткой жизни в
Москве219, и скоро забыл о нас. Но прозвище "аргонавт" существовало, как
помнится, до 1910 года, когда книгоиздательство "Мусагет" воссоединило под
кровлей редакции былых "аргонавтов"; они ютились в "Орфее", подотделе
издательства, и боролись там с "логосами", сотрудниками неокантианского
журнала, который издавал "Мусагет";220 с исчезновением Эллиса из России
никто не вспомнил об "аргонавтах"; они - "утопия" Эллиса, его мечта, которой
он защищался против твердого, нас обступившего московского или, верней,
староарбатского быта. Каково же было негодование Эллиса, когда присяжный
поверенный Соколов через пять лет "спер" у Эллиса его лозунг и преподнес
Рябушинскому в качестве заглавия журнала;221 и появился первый номер
никчемно-"великолепного" "Золотого руна", вызвавшего в публике ассоциации,
обратные элли-совским: "Золотое руно" - издатель-капиталист, которого-де
можно "стричь"; Эллис проненавидел несколько лет эту пародию на его утопию;
Рябушинскому же было все равно, как назвать, хоть - "Налаченное пузо"!
Представьте себе мною изображенный староколенный Арбат, со
староколенными тупичками и кривулями; в один из сих кривулей, еще доселе не
сломленный, в Кривоарбатский переулочек, меня водили к старушке Серафиме
Андреевне Лебедевой в одноэтажный, деревянный особнячок (он, кажется, и
доселе не сломан) с забором и садом: гулять в садике. Представьте себе кучку
полуистерзанных бытом юношей, процарапывающихся сквозь тяжелые арбатские
камни и устраивающих "мировые культурные революции" с надеждою перестроить в
три года Москву; а за ней - всю вселенную; и вы увидите, что в составе
кружка могли быть "одни чудаки" или чудящие: Эллис, я, Батюшков в эти годы -
откровенные чудаки; Эртель - чудящий лентяй и враль-лежебока. А еще:
Байдаков влачил свое пузо из Денежного переулка в Троице-Арбатскую церковь;
и моченые яблоки продавала Горшчиха; еще ди-линькала конка и с угла
Смоленского рынка; еще стояло, златело огромными буквами на черном на всем:
"Староносов".
И тем не менее "аргонавты" оставили некоторый след в культуре
художественной Москвы первого десятилетия начала века; они сливались с
"символистами", считали себя по существу "символистами", писали в
символических журналах (я, Эллис, Соловьев), но отличались, так сказать,
"стилем" своего выявления. В них не было ничего от литературы; и в них не
было ничего от внешнего блеска; а между тем ряд интереснейших личностей,
оригинальных не с виду, а по существу, прошел сквозь "аргонавтизм"; опять
отмечаю: литературная слава, карьера, имя - ничто; сколькие пустомели,
пошляки, сплошные общие места стали именами, прописаны в энциклопедических
словарях; например, Осип Дымов, когда-то имя (Чуковский назвал его
литературным лихачом);222 вспоминаю, в противовес ему, например, студента
Нилендера; неказистый, скромный бедняк-студент для меня значил более, чем
тысяча Дымовых; а Сергей Кречетов, победитель сердец в 1905 году? A... -
nomina sunt odiosa223.
Вспоминая судьбы многих "знаменитых" карьер, я с удовлетворением
отмечаю: судьба "аргонавтов" в двух десятилетиях заката русского буржуазного
общества - стать неудачниками; не литераторы (а - могли б ими стать),
бедняки, - в то время как не стоящие мизинца их великолепно устраивались и
шли кто - в профессора, кто - в литературные корифеи; с виду "маленькие
собачки, которые до старости щенки" (никакой маститости!), - многие из
друзей моей юности, если бы менее думами "измеряли века" и более
заинтересовались устройством своей жизни, конечно, оказались бы не чета
Дымовым, Пиль-ским, Ликиардопуло, Кречетовым, которыми временами занималась
Москва, "вся" Москва, многопудовая Москва купчих, присяжных поверенных,
купецких сынков, изощ-ренно-протонченных, т. е. - та же "старая Москва", в
два-три года перекрасившая свои особняки под цвет "стиль-нуво", перекроившая
пиджаки в смокинги "а-ля Уайльд", а платья - в шелковые хитоны "а-ля
Боттичелли".
Подчеркнув, что никто из моих друзей юности не стал прилипалой,
выскочкой, спекулянтом, дутой известностью, проваливаясь в неизвестность и
скромно ютясь в тени музеев, редакций как ценные консультанты, я вовсе не
вменяю этим чудакам в заслугу их подчас преувеличенную скромность или
брезгливость коснуться того, что захватано: старым бытом, продажностью! Надо
было бороться, показывать кулаки; и бить рутину, не отступать перед нею; эти
"Гамлеты", с точки зрения нашего времени, были бы справедливо заклеймлены,
начинай они жизнь в наши дни. Но ведь юность каждого протекала в ужасных
условиях; и каждый вступал в жизнь переломленным; воли, мужества и чисто
физического здоровья недоставало многим.
И оттого-то судьба иных "аргонавтов" - стать не деятелями, а
советчиками, ободрителями, часто няньками тех, кто боролся иль чья
инициатива осуществлялась в ряде начинаний.
"Аргонавт" - психологический тип моего времени; и ныне он вывелся; но
тридцать лет назад он сыграл свою роль; он был среди нас; но он же,
вероятно, был рассеян по всей России; в провинции его особенно "ела среда",
и там он зачастую оканчивал жизнь самоубийством, если не попадал в клинику
для нервнобольных.
Эта слабость саморазъеда тотчас же сказалась в нашем кружке, как скоро
в 1903 году я и Эллис поволили в союзе с друзьями выход на культурную арену;
выявились: репе-тиловщина, обломовщина, в соединении с "поприщинст-вом"224
даже; выявились и Мышкин, эпилептический герой "Идиота", и Алеша Карамазов -
"герой" без продолжения; выявился и Печорин Лермонтова, и действительно
живший Печерин-католик, которому Гершензон посвятил исследование .
Кружок "Арго" напоминал впоследствии мне амебу, меняющую форму и
выпускающую во все стороны свои псевдоподии, - с тою разницей, что амеба их
вовремя втягивает, а в кружке "Арго" не раз все содержание переливалось во
внешние выросты; центр же оказывался пустым местом вроде... квартиры
мирового судьи, Павла Астрова, у которого мы собирались в 1904 году, или его
как-то сразу, с налету, вопреки Эллису, Метнеру и многим другим, занял
временно и не "аргонавт" и не москвич (в то время петербуржец)... Вячеслав
Иванов, оказавшийся "мусагет-ским" гостем, зажившим в редакции и там
правившим (это было в 1910 году). И состав тех, кого мы считали ближайшими
"аргонавтами", настоящими "своими" и неизменными, быстро менялся в годах:
если этим, можно сказать, центром неожиданно для себя оказались в 1902
году - Владимиров, Малафеев, Челищев, Эртель и Батюшков (вместе со мною и
Эллисом), то в 1906 - 1907 годах в этом центре я вижу Нилендера, братьев
Метнеров, Киселева, Сизова, Петровского, себя и Эллиса; а места, где
теплились наши беседы за чаем, - квартира Метнера, меблированные комнаты
"Дон" и "Дом песни" д'Альгеймов. Временами наш кружок делался каким-то
проходным двором, где вчера чужой, сегодня показавшийся близким, чувствовал
себя как дома и нас поучал; и мы внимали, чтоб через неделю рассориться.
В нашем кружке не было общего, отштампованного мировоззрения, не было
догм: от сих пор до сих пор; соединялись в исканиях, а не в достижениях; и
потому: многие среди нас оказывались в кризисе своего вчерашнего дня; и в
кризисе мировоззрения, казавшегося устарелым; мы приветствовали его в
потугах на рождение новых мыслей и новых установок; в общем:
равнодействующая стремлений чалила на те образы, которые приподымались в
произведениях тогдашних новых художников слова
(Ибсена, Гамсуна, Роденбаха, Брюсова), пока только в нашем кружке
гремевшего Блока;226 и, конечно: большинству из нас говорил символизм; но
была иная тональность подхода к произведениям, связанным с символизмом,
резко нас отделявшая от "старших", от литераторов и поэтов, группировавшихся
вокруг Валерия Брюсова, которого я посещал и о журфиксах которого я
рассказывал; там провозглашали символизм как литературную школу, главным
образом связанную с традициями французских поэтов; у нас "символизм"
понимали шире, но неопределеннее; Брюсов учил: символизм появился как
течение в таком-то году; в таком-то году в таком-то кафе такие-то поэты
постановили то-то и то-то; в таком-то году в Германию перекинулись такие-то
лозунги, и т. д., словом, - выходило: от сих и до сих пор (ясно, четко,
определенно). Проблемы школы не интересовали нас; и, по правде сказать:
только Эллиса интересовали французские поэты-символисты; нас интересовала
проблема новой культуры и нового быта, в котором искусство - наиболее мощный
рычаг, но которого формулы отчеканятся в будущем; пока - о них говорить
рано; наша задача - принести посильную лепту на алтарь этого будущего,
видимого смутно и противоречиво; тут мы, конечно, преувеличивали наши силы;
и Репетилов, рождавшийся среди нас и над нами, как клубы дыма, выпускаемого
разом из двадцати папирос, - рисовал нас, "пигмеев", гигантами (это Эртель
вовсю зажаривал!); и потом: в оценке и в отрицании значимости старого и
нового искусства мы расходились существенно: для меня, например,
непререкаемо было, с легкой руки Метнера, значение германской культуры в
новом искусстве: Ницше, Вагнер, Григ, Ибсен, Гамсун и другие немцы и
скандинавы перевешивали Бодлеров, Верленов и Метерлинков - всегда; ко мне
присоединялся Владимиров; Челищев вносил ноту польского модернизма;
Рачин-ский струил из толстой своей папиросы дым хвалы немецкому романтизму,
тыкая нас носами в Новалисов, Эйхен-дорфов и Шлегелей; а Э. Метнер издалека,
в фунтовых своих письмах, читаемых мною друзьям, взывал к переоценке
по-новому Канта, Бетховена, Шумана; и слышался с его нервных, зигзагистых
строк нервный крик: "Гете, Гете и Гете!"
Диапазон наших интересов был необычайно широк, чрезмерно широк; и
оттого - расплывчат.
И кроме того: в начинавшемся "Скорпионе" не было четкого разделения на
декадентов и символистов; публика говорила: "декаденты и символисты".
Тогдашние "скорпионы" принимали вызов, доказывая, что "декаденты и
символисты" не упадочники; у нас в кружке это "и" - союз; - может быть,
впервые принял разделительный смысл: "символисты" - это те, кто, разлагаясь
в условиях старой культуры вместе со всею культурою, силятся преодолеть в
себе свой упадок, его осознав, и, выходя из него, обновляются; в "декаденте"
его упадок есть конечное разложение; в "символисте" декадентизм - только
стадия; так что мы полагали: есть декаденты, есть "декаденты и символисты"
(т. е. в ком
...Закладка в соц.сетях
