Жанр: Электронное издание
belyj02
...как пламень - на пламень зари; чуть
прихрамывая, не махая руками, летел он с букетцем цветов голубых,
останавливался, точно вкопанный: "Ах!" - рывом локоть под руку мне (весна
его делала благожелательным); вскидывал нос и ноздрями пил воздух:
"Идемте, - не знаю куда: все равно... Хочу солнца, безумия, строчек - моих,
ваших!"
Раз, меня усадивши на лавочку, в капах дождя, стал закидывать фразами:
"Как меня видите?" - "Трудно сказать!"- - "Говорите! - Но прямо: как
видите?" - "Вижу вас нежитем". Он - огорчился... "Но в пышном венке!!!"
Просиял, как дитя. Этот метафорический стиль, им предложенный, был тяжел; но
он требовал; два часа рывом таскал по дождю, так что я - насморк схватил; а
ему - нипочем!
Он в стихиях - воды, промоканий, пурги - точно рыба в воде; трубадур,
поспевающий всюду, где строчки читают; он - последний поэт, проживавший в
XIII веке среди сицилианской природы, дерущийся строчкой своей с
мавританским поэтом, Валерием Брюсовым, а не в Москве, не в XX столетии;
переполнял все журналы; вопили: "Довольно! Бальмонт да Бальмонт!" Он,
придумав себе псевдоним "Лионель", заключал альманахи; "Баль-монт" -
открывал альманахи; и радовался, что он, всех перепевши, точно змея,
ужалившая себя в хвост, есть омега и альфа; совсем трубадур, позабывший
шестьсот лет назад умереть и принявший обличье безлетного юноши; Пушкин
ему - прапраправнук; задания русской поэзии были ему, сицильянцу, - чужие;
он, анахронизм, - играл в сказки, желая на отблесках лунных пройти по водам;
возвращался - промокший, растрепанный, жалкий; романтики - стилизовали то,
чем - Бальмонт жил; влюблялся в пылинки, в росинки, в мушинки; влюбившись,
бросал, увлекаясь - вуалеткой, браслеткой; неверный, от верности мигу
последнему, он воплощал - то, что Брюсов гласил лишь:
"Мгновение - мне!"
Как зарница, помигивал; и - потухал; и таким же прошелся по жизни моей:
лишь миганием издали: слабой зарницею; и - не припомнишь: когда начинало
Бальмонтом помигивать.
Раз забежал я к нему; очень усталый, в подушках лежал он: "Говорите,
сидите: что делали вы? О чем думали?" - квакало еле; я что-то свое,
философское, начал; раздался отчаянный храп; я хотел удалиться; Бальмонт,
точно встрепанный, переконфуженно квакал: "Я - слушаю вас: продолжайте!" Я
рот - раскрыл; и - снова всхрап; я - на цыпочках, к двери. Он вскочил,
посмотрел укоризненным, очень насупленным взглядом: "Я этого вам - не
прощу!"
Мог быть мстительным; Брюсов рассказывал:
- "Раз он таскал глухой ночью меня; он был пьян; я боялся: его
пришибут, переедут; хотел от меня он отделаться: стал оскорблять; зная эту
уловку его, - я молчал; не поверите, - он проявил изумительный дар в
оскорблении, так что к исходу второго, наверное, часа я... - Брюсов
потупился, - я развернулся и... и... оскорбил его действием; он перевернулся
и бросил меня".
- "Ну, и...?"
- "На другой день - подходит ко мне и протягивает незлобиво мне руку!"
И Брюсов вздохнул:
- "Добр!"258
И я испытал на себе незлопамятную доброту в инцидентах, меж нами
случавшихся (без инцидентов - нельзя с ним).
Он спал, ненавидел, любил, ходил в гости не с кодексом нашего века, - с
кодексом века тринадцатого, - видя перед собой не Тристана, Тангейзера и
Лоэнгрина259, а Бунина, Амфитеатрова; не удивительно ли, что прошел без
зацепок он с кодексом этим; Бальмонт-трубадур, заключенный в застенок
мещанского быта, последние делал усилия - вежливым быть до момента, когда в
представленьях его, трубадуровой, чести предел наступал: что казалося
Амфитеатрову дерзостью, - было рипостом260 оплеванного; кабы Амфитеатров
помыслил об этом, конечно, не навалился б мужик здоровенный на слабенького
Ланчелотика261 в сцене ужасной, весьма унизительной - не для Бальмонта:
последнее дело бить связанного! И отсюда сквозь все - неисчерпанное:
Переломаны кости: стучат!262
Иль:
Как будто душа о желанном просила.
Но сделали ей незаслуженно больно:
И сердце простило...
Но сердце застыло:
И плачет, и плачет, и плачет невольно263.
Терпеть он не мог Мережковского; Д. Мережковский выпыживал из себя свои
бредни о будущем; и о далеком прошлом тосковал романтик Бальмонт.
Мережковский его в те года презирал. Я однажды застал их сидящими друг
против друга; Бальмонт, оскорбленный на хмурь, изливаемую на него
Мережковским, славил "поэта" вообще: назло Мережковскому, вне религии поэзию
отрицавшему. Очень напыщенно бросил он, разумея "поэта":
Как ветер, песнь его свободна!
И Мережковский с ленивым презрением - осклабился; не поворачивая головы
на Бальмонта, он бросил в ответ:
Зато, как ветер, и бесплодна!
Бальмонт, прибежавши домой, написал стихотворное послание, посвященное
Мережковским; там есть строфа:
Вы разделяете, сливаете,
Не доходя до бытия.
О, никогда вы не узнаете,
Как безраздельно целен я264.
Но не "нашинской" цельностью целен он был.
Точно с планеты Венеры на землю упав, развивал жизнь Венеры, земле
вовсе чуждой, обвив себя предохранительным коконом. Этот кокон - идеализация
поэта - рыцаря; Бальмонт в коконе своем опочил. Он летал над землею в своем
импровизированном пузыре, точно в мыльном.
Пузырные "цельности" лопаются; мыльный пузырь очень тонок: он рвется;
сидящие "в таких пузырях" - ушибаются, падая; оттого-то Бальмонт, когда
выходил из состояния "напыщенности", то имел очень пришибленный вид.
ВОЛОШИН И КРЕЧЕТОВ
В те же дни, т. е. весной 1903 года, я встретился с Максимилианом
Волошиным;265 Брюсов писал о нем несколько ранее: "Юноша из Крыма... Жил в
Париже, в Латинском квартале... Интересно... рассказывает о Балеарах...
Уезжает в Японию и Индию, чтобы освободиться от европеизма" ("Дневники".
Февраль 1903 года) и: "Макс не поехал в Японию, едет... в Париж. Он умен и
талантлив" ("Дневники". Осень 1903 года)266.
Эти короткие записи Брюсова - характеристика М. А. Волошина тех
отдаленных годов: умный, талантливый юноша, меж Балеарами267 и между Индией
ищет свободы: от европеизма, и пишет зигзаги вокруг той же оси - Парижа,
насквозь "пропариженный" до... до... цилиндра, но... демократического: от
квартала Латинского; демократическим этим цилиндром Париж переполнен;
Иванов, по виду тогда мужичок, появлялся с цилиндром в руке, как Волошин.
Москва улыбалась цилиндру.
Здесь должен сказать: я зарисовываю не "мудреца" коктебельского, М. А.
Волошина: с опытом жизни, своей сединой пропудренного, а Волошина - юношу:
Индия плюс Балеары, деленные на два, равнялись... кварталу Латинскому в нем.
Этим кварталом, а не категорическим императивом он щелкал, как свежим
крахмалом, надетым на грудь; этот юноша, выросший вдруг перед нами, в три
дня примелькался, читая, цитируя и дебатируя; даже казалось, что не было
времени, когда Волошина - не было.
Так же внезапно исчез он.
Его явления, исчезновения, всегда внезапные, сопровождают в годах меня;
нет - покажется странным, что был, что входил во все тонкости наших кружков,
рассуждая, читая, миря, дебатируя, быстро осваиваясь с деликатнейшими
ситуациями, создававшимися без него, находя из них выход, являясь советчиком
и конфидентом; в Москве был москвич, парижанин - в Париже.
"Свой" - многим!
Друг К. Д. Бальмонта, спец литераторы, настоянный На галльском духе,
ценитель Реми де Гурмона, Клоделя, знакомый М. М. Ковалевского, свой
"скорпионам" и свой радикалам, - обхаживал тех и других; если Брюсов,
Бальмонт оскорбляли вкус, то Волошин умел стать на сторону их в очень умных,
отточенных, неоскорбительных, вежливых формах; те были - колючие: он же -
сама борода, доброта, - умел мягко, с достоинством сглаживать противоречия;
ловко парируя чуждые мнения, вежливо он противопоставлял им свое: проходил
через строй чуждых мнений собою самим, не толкаясь; В. Брюсов и даже
Бальмонт не имели достаточного европейского лоска, чтоб эквилибрировать
мнениями, как в европейском парламенте.
М. А. Волошин в те годы: весь - лоск, закругленность парламентских
форм, радикал, убежденнейший республиканец и сосланный в годы
студенчества269, он импонировал Гольцеву, М. Ковалевскому своим "протестом",
доказанным: не мог учиться в России, став слушателем Вольного университета,
основанного Ковалевским в Париже270.
Всей статью своих появлений в Москве заявлял, что он - мост между
демократической Францией, новым течением в искусстве, богемой квартала
Латинского и - нашей левой общественностью; он подчеркивал это всем видом;
поэты "проклятые" Франции на баррикадах сража-лися; тип европейского дэнди -
не то-де, что "отстало" о нем полагают у нас, сам Уайльд кончил жизнь
социа-листом-де; 271 "Новая Бельгия" 272 - Жорж Роденбах, Лемонье и
Верхарн - друзья "социалистических" депутатов Дестре, Вандервельда;
показывал это все Максимилиан Волошин компании "передовых европейцев":
Баженовых, Гольцевых и Ковалевских.
Везде выступая, он точно учил всем утонченным стилем своей полемики,
полный готовности - выслушать, впитать, вобрать, без полемики переварить; и
потом уже дать резолюцию, преподнеся ее, точно на блюде, как повар, с
приправой цитат - анархических и декадентских: не дерзко; где переострялись
углы, он всем видом своим заявлял, что проездом, что - зритель он: весьма
интересной литературной борьбы; что, при всем уважении к Брюсову, с ним не
согласен он в том-то и в том-то; хотя он согласен: в том, в этом; такой
добродушный и искренний жест - примирял; дерзость скромная - не зашибала;
его борода, жилет, вид парижанина не то заправского кучера, русского
"парня-рубахи", хотя облеченного в черный цилиндр, прижимаемый к сердцу под
выпяченной бородою "не нашенской" стрижки, начитанность много видавшего,
много изъездившего, - отнимали охоту с ним лаяться; наоборот, - вызывали
охоту послушать его; он умел так блестяще открыть свой багаж впечатлений, с
отчетливо в нем упакованными мелочами: вот - собор Богоматери, вот - анекдот
о Бальмонте, о бомбе, разорвавшейся в отеле "Фуайо", о Жоресе, Реми де
Гурмоне, прогуливающемся ночью глухой по Парижу с закрытым лицом и тайком
(разъедала волчанка лицо), о собрании у Ковалевского, о кабачке и о том, что
Париж в освещении утреннем - "серая роза";273 все - слушали: и модернист,
и... отец, парижанин душой, откликающийся сочувственно на слова о Латинском
квартале.
Максимилиан Волошин умно разговаривал, умно выслушивал, жаля глазами
сверлящими, серыми, из-под пенснэ, бородой кучерской передергивая и рукою,
прижатой к груди и взвешенной в воздухе, точно ущипывая в воздухе ему нужную
мелочь; и, выступив, с тактом вставлял свое мнение.
Он всюду был вхож.
Я увидел впервые его в приложении к "Новому времени" еще до знакомства
с ним; здесь поместили рисунок художницы Кругликовой, давшей изображенье
Бальмонта, читающего в Петербурге; из первого ряда слушателей вытягивалась
борода на читающего Бальмонта; такие в Париже носили, лопатою, длинная, с
боков отхваченная; и курчавая шапка волос, вставших, вьющихся кольцами;
выпят губы из-под носа в пенснэ, с синусоидой шнура, взлетевшего в
воздух274.
Увидев зарисованного господина, подумал я:
"Кто он такой?"
"Парижанин?"
"Вот дядя-то!"
А в тот же вечер, попав на званый ужин к В. Брюсову, я увидел из
передней ту же курчавую ярко-рыжавую бороду, под рыжеватой шапкой волос,
кучерских, тот же выпят губы, то же пенснэ, с синусоидой шнура, взлетевшего
в воздух; то мой "парижанин" сидел в иллюстрации, вытянувшись, подавал, как
на блюде, вперед свою бороду, руку прижавши к груди, как ущипывая двумя
сжатыми пальцами тоненькую волосинку; и - щурился он на того же Бальмонта,
не нарисованного, а живого, мерцая пенснэ, затонувшими в щечных расплывах
глазами; когда я вошел, нас представили; он подал мне руку, с приятным
расплы-вом лица, - преширокого, розового, моложавого (он называл в эти годы
себя "молодою душой"); умно меня выслушал; выслушавши, свое мнение высказал:
с тактом.
Понравился мне.
Его просили читать; он, читая, описывал, как он несется в вагоне -
сквозь страны, года и рои воспоминаний и мнений; а стук колес - в уши бьет:
"ти-та-та, ти-та-та". Мы удивлялись ритмическому перебою их: то "ти-та", то
"ти-та-та";275 было досадно: хорошее стихотворение он убивал поварскою
подачей его, как на блюде, отчего сливались достоинства строчек с
достоинством произношения, так что хихикали:
- "Э, да он это - прочел; он прочтет про "морковь ярко-красную кровь"
так, что в обморок падаешь; падали же в обморок от прочитанного с пафосом
меню ресторанного".
Если б Волошин в те годы умерил свое поварское искусство в подаче
стихов, он во многом бы выиграл; а то иные умаляли значенье стихов его, пока
печатные книги не выпрямили впечатленье, что интерпретатор Волошин -
настоящий поэт; он в поэзии модернистической скоро занял почетное место.
Меня поразившее "ти-та-та" перечитывалось, даже - передере... оно -
оттесняло другие стихи его; этому стихотворению все удивлялись, пленялись: и
я и отец!
Появившийся вскоре с визитом ко мне, Максимилиан Волошин, округло
расширясь расплывами щечными, эти стихи прочитал и отцу; он внимательно
слушал отца, развивавшего ему свою "монадологию"; с очень значительным
шепотом, очень внушительно стулом скрипя, заявил отцу, что и он развивает
подобные же взгляды: в стихах; в подтвержденье этого, свои стихи прочел он
отцу, зарубившему воздух руками в такт ритму:
- "Так-с, так-с... - вот и я говорю: превосходно!" М. А., передергивая
бородою и брови сжимая, высказывал мягко округлые доводы в пользу научной
поэзии; и помянул про Максима Максимовича Ковалевского, отцу когда-то
близкого, так что, когда вышел он, с прижимаемым к сердцу цилиндром под
выпяченной бородою "не нашенской" стрижки, отец охвачен был старинными
воспоминаниями о Париже, о своих завтраках с "юным" Риш-пеном, о Пуанкаре,
математике.
- "Это вот - да-с, понимаю: человек приятный, начитанный, много
видавший!"
Волошин был необходим эти годы Москве: без него, округлителя острых
углов, я не знаю, чем кончилось бы заострение мнений: меж "нами" и нашими
злопыхающими осмеятелями; в демонстрации от символизма он был - точно плакат
с начертанием "ангела мира"; Валерий же Брюсов был скорее плакатом с
начертанием "дьявола"; Брюсов - "углил"; М. Волошин - "круглил"; Брюсов
действовал голосом сухо-гортанным, как клекот стервятника; "Макс" же
Волошин, рыжавый и розовый, голосом влажным, как розовым маслом, мастил наши
уши; несправедливо порою его умаляли настолько, насколько священник Григорий
Петров его преувеличивал, ставя над Брю-совым как поэта; уже впоследствии,
когда Эллис стал "верным Личардою"276 Брюсова, то он все строил шаржи на
Максимилиана Волошина:
- "Это ж - комми от поэзии!277 Переезжает из города в город,
показывает образцы всех новейших изделий и интервьюирует: "Правда ли, что у
вас тут в Москве конец мира пришел?" Он потом, проезжая на фьякре в Париже,
снимает цилиндр пред знакомым; и из фьякра бросает ему: "Слышали последнюю
новость? В Москве - конец мира!" И скроется за поворотом".
Это - шарж, для которого Эллис не щадил отца с ма-, терью. Сам же с
Волошиным был он на "ты"; их сближали и годы гимназии278, и университет, из
которого ушел Волошин, и семинарий у профессора Озерова; брюсофильство
Эллиса его делало бальмонтофобом и блокофобом; вышучивал он и Волошина; из
всех острейших углов Эллис был - наиострейший; а необходима была роль
Волошина как умирителя, не вовлеченного в дрязги момента.
Волошин понравился мне, а не Соколов, "Гриф"279, с которым в тот же
1903 год я в "Кружке" познакомился: он сразу оттяпал стихи у меня и отрывки
из четвертой "Симфонии": для своего альманаха; он с первых же шагов;
ужаснул, опечатку со смаком оставивши в корректуре; напечатал-таки "закат -
пенно-жирен".
- "Голубчик, Сергей Алексеевич, что вы наделали?"
- "А что такое?"
- "Да "пйрен" - не "жирен" 280.
- "А я думал, что это вы новое слово создали".
В отрывке том самом мне пальцем на фразу показывал: "И тухло солнце".
- "В чем дело?"
- "Перемените: скажут - "протухло"; исправьте скорей"281.
Он стал появляться у нас в квартире с корректурой; и приглашал на свои
вечеринки.
Красавец мужчина, похожий на сокола, "жгучий" брюнет, перекручивал
"жгучий" он усик; как вороново крыло - цвет волос; глаза - "черные очи";
сюртук - черный, с лоском; манжеты такие, что-о! Он пенснэ дья-волически
скидывал с правильно-хищного носа: с помор-щем брезгливых бровей; бас -
дьяконский, бархатный: черт побери, - адвокат! Его слово - бабац: прямо в
цель! Окна вдребезги! Слишком уж в цель: скажут - грубо; так лозунгами из
Оскара Уайльда, прочитанного в переводе неверном (в таком, где Уайльд может
выглядеть "Виль-де")282, отчетливо он запузыривал так, что и Уайльд - не
"уайльдил", а "соколовил".
Мочи не было слушать!
Враждебный к религиям, столоверченьем не прочь был заняться283, как и
дамским флиртом; однажды, влетев на трибуну, чтобы защитить Мережковского,
он, пнув героически пяткой прямо в доски помоста и пнув большим пальцем себе
за спину, в ту сторону, где, пришибленный его комплиментом, сидел
Мережковский, бледнеющий от бестактности, дернул он, точно "Дубинушку": по
адресу Мережковского и Зинаиды Гиппиус:
- "Они люди святые!"
Бац - в пол ногой: и - бабац: себе за спину пальцем большим:
- "Эти люди овеяны высями снежно-серебряного христианства!"
Д. С. Мережковский - так даже лиловым стал; "Гриф", озираясь надменно,
с трибуны слетел: победителем!
Точно такие ж обложки он "ляпал" на книги: и марку придумал
издательства своего: жирнейшую "грифину", думая, что "Скорпиона" за пояс
заткнул он; "Скорпион" - насекомое малое; "Гриф" - птица крупная.
В крупном масштабе он действовал: неделикатность его, точно столб
Геркулеса, торчала: в годах; антипод Максимилиана Волошина! Если последнего
сравнивать можно с упругим мячом, даже при нападениях не зашибающим, первый,
желая друзьям удружить, на их лбы падал палицей.
Стих его был скрежетом аллитераций: точно арба неподмазанная. И сюжеты
же! Кровь-де его от страстей так темна, так темна, что уже почернела она;
перепрыгивал в "дерзостях" через Бальмонта и Брюсова, а получалась какая-то
вялая "преснь". Брюсов брови сдвигает, бывало; Бальмонт же
покровительственно оправдывает преснятину эту; он Соколову мирволил,
очаровываясь почетом, оказанным "Грифом" ему: "Гриф" был Бальмонтов
"вассал": в своем "Грифе"; ну, а в Благородном собраньи ревел он потом
радикальнейшими убеждениями адвоката московского; Головину, Ходасевичу и
Духовскому весьма импонировал он; Брюсов выглядел аполитично; ну, а Соколов,
говоря о царизме, бывало: зубами скрежещет, а черные очи вращает - на дам.
Кончил - аплодисменты! Позднее он в Киев привез нас на вечер искусства;284
меня провалил там; Блока - тоже; Блок мямлил стихи; я, пзть разучась,
потерял голос свой от бронхита; Соколов же как примется на весь театр
заревать свои стихи "Дровосеки" (сюжет взял из моего "Пепла")285 под визг
киевлянок хорошеньких, затрескотавших потом:
- "Соколов-то, - мужчина красивый какой!"
Я, вглядевшись в Соколова, увидел, что - слишком пухлявые у него руки
для кречета; и точно под кожу набили ему гагачьего пуха; такого же пуха
набили под щеки: глуповато торчали они пузырем; глаза были - пуговки: с
дамских ботинок; а лоск сюртука точно вакса.
С эстрады - как кречет; а в кресле домашнем своем - само "добродушие" и
"прямодушие", режущее "правду-матку"; не слишком ли? Бывало, он так
"переправдит", что просто не знаешь, кидаться ли в объятия и благодарить иль
грубо оборвать; правда его грубостью, как Геркулесов столб, пучилась.
Имел дар: был - делец, достающий деньгу для издательства и
перекидывающий с руки на руку, точно брелоки, журналы: "Искусство" [Журнал
"Искусство" вышел в 1905 году; просуществовал, кажется, менее года 28б],
"Руно" [Журнал "Золотое руно" стал выходить с 1906 года; Соколов был
редактором литературного отдела его около полугода], "Перевал" ["Перевал" -
журнал, сфабрикованный Соколовым, выходил с осени 1906 года до осени 1907
года] - были сфабрикованы им, как и издательство "Гриф"; [Книгоиздательство
"Гриф" существовало с весны 1903 года, кажется, до войны 287] и - провалены
им, как и "Гриф"; но умел добывать себе рукописи: средь талантливых юнцов;
припростится, бывало; дымнет с томным вздохом:
- "Со мною - Бальмонт, Сологуб, Белый, Блок!" Юнец - тает; протянет
юнцу портсигар:
- "Трубку выкурим?"
И, не успев опериться, юнец - сидит уже в "Грифе"; посид такой не к
добру; ничему Соколов научить не умел птенца малокультурного, хоть и
талантливого; загубля-лись "грифята", хирели, ходили с головкой повисшей.
"Гриф" был не умен и не добр; простоватая стать, стать "поэта" и стать
Демосфена - лишь видимость; пошлость и грубость, которую он невзначай
обнаруживал, были не видимостями.
Не нравился он моей матери; и морщился как-то на него отец; и я,
неопытный вовсе, натаскивал на Соколова себя: ведь - приятели; ведь -
"почитателем" держится; не подкопаешься; и все ж - издатель. Нас всех
побеждала жена его; с ней он вскоре развелся;288 она мило пописывала: была
же - умница, очень сердечная и наблюдательная; но - больная, больная,
отравленная самопротиворечием; выглядела же просто мученицей: от "столбов
Геркулесовых"; с Ниной Ивановной складывалась настоящая дружба; они дружили
с ней: Брюсов, Бальмонт, П. Н. Батюшков, А. С. Петровский, С. М. Соловьев; и
она "арго-навткой" была одно время.
ДЕКАДЕНТЫ
Смущал меня первый прием декадентов: в квартире у нас;289 чтобы это
понять, надо вспомнить: везде, где являлись Бальмонт, Брюсов и Соколов,
начинались скандалы; В. Брюсов, умеющий быть безупречным, кусаемый точно
злой сколопендрой, порою выкрикивал назло дерзость; Бальмонт несомненно бы
выглядел "рыцарем": при Гогенштауфенах, в XII веке; в веке XX казался вполне
задиралой: и - немудрено: вид испанский!
Отец же был порох: расхваленный некогда И. С. Тургеневым, споривший с
Писемским, с Л. Н. Толстым; он на министров кричал непредвзято; на П. Д.
Боборыкина даже в разгаре спора раз графин поднимал; и Брандесу, Москву
посетившему , нечто дерзкое закатил он. Доселе все встречи с профессорским
миром кончались плачевнейше Для декадентов. Я думал: Бугаев и Брюсов - дуэт
роковой; были ж возгласы, что "за такие-с деянья - в Си-бирь-с!".
И притом - видел отец: его "Боренька", уж завлеченный в "скандалы" и
бросивший естествознанье для литературы, украден Валерием Брюсовым; Брюсов,
как "лесной царь", вырвал у отца сына, болеющего декадентством;291 это же
почва достаточная для внезапного взрыва:
"Позвольте-с!.. Ужасно, что вы проповедуете!.. За такие деянья!.."
Того и гляди, что слетит:
"Негодяй-с!"
Кобылинский-Эллис ярился при одном имени "Брюсов" в то время; он видел
в нем выскочку, тень бросающую на Бодлера; когда Кобылинский кидался
кусаться, то от возгласа "негодяй" - отделяла всего волосинка; "допустим,
отец, - думал я, - еще сдержится; эта ж визгливая шавка, оскалясь при виде
Валерия Брюсова, вцепится в фалду ему; и пойдет теребить; его братец,
Сергей, будет - то же проделывать".
Тогда отец, густо взлаявши, - бросится им на подмогу.
Да, спор нависал - оскорбленьями, точно плодами созревшими (и хорошо,
коль словесными!); вечера ж не избежать: все последние месяцы я пропадал на
журфиксах - у Брюсова, у Соколова, Бальмонта; и Брюсов не раз намекал, что
пора пригласить мне его; оставалось: избыть эту муку, она открывала другую:
экзамены; вечер назначен был дня за четыре до первого, письменного,
испытания.
Кто был на вечере, не помню точно; но, кажется, - Эр-тель, Владимиров,
Сергей и Лев Кобылинские; мы упросили отца: не взрываться; и он обещал нам:
взирать философски на все, что пред ним разыграется:
- "Что ж... я - не мешаю!"
Но "что ж" - поговорка отца, всегда предварявшая крик:
- "Как-с?.. Как-с?.. Как-с?.."
Он, устроив "Содом", излив "Мертвое море" на мненье, над ним с
наслаждением перетирал свои руки: блаженствовал носом:
- "Вот... поговорили!"
Звонок: появился отчетливый, вежливый, выпукло как-то внимательный,
распространяющий бодрость лукаво и молодо - Брюсов; отчетливо вычерчена была
его вежливость: с матерью; сдержанно мил и почтителен даже был он с отцом,
ему сыр подставляющим, - тоже "лукаво и молодо"; отец все-то поглядывал на
"декадента", приблизивши к нему нос и очки подперев двумя пальцами:
- "Чаю-с... Лимону-с!"
Отваливался на спинку кресла: подстаканный кружок под кружок
переталкивал, усы надув; Брюсов, усы надув, как отец, на него зауглил из
раскосов татарскими ясно-живыми своими глазами, как будто играя с отцом в
кошки-мышки, слова ж обращая ко мне:
- "Вы, Борис Николаевич, - руку, лежавшую за отворотом сюртучным,
выдергивал он на меня, - приготовите, - за отворотом сюртука прятал руку, -
нам сборник стихов: этим летом".
И тут же углил на отца из раскосов глазами татарскими он, наблюдая, как
примет отец предложение это:
- "Мы вас анонсируем!"
- "Да-с, да-с: вз
...Закладка в соц.сетях
