Жанр: Электронное издание
belyj02
...ечно же! И понимать-то тут нечего!" В эти же дни я Сереже
рассказывал:
- "Да, - и намучился же: но - прекрасный, сердечный, несносный,
мудреный, вполне изумительный!"
- "Очень талантливый", - строго прибавил Сережа.
- "О да: понимаю теперь, почему от него улепетывают декадентские дамы,
поэтики грифские! Вынести им эту мудрую головоломку, просиженную в
катакомбе, нельзя: лишь Грушке, Соболевскому; он - настоящий поэт,
воспевающий эпиграфический камень; конечно, и это - поэзия!"
После уже изменил свое мнение; В. И. Иванов рос быстро: в большого
поэта; тогда же досадовал: не разбираясь ни в чем, приходил в восхищенье 191
от всякого кукиша.
- "Очень пронырлив", - отрезывали.
- "И назойлив!"
Иванов в рассеянности укреплял этот "миф", проявляя бестактность,
настырство какое-то; в поисках себе сторонников, он, разрываясь в чужих
мировоззрениях, как бы идя на них, в сущности, производил кавардаки: во
всяком.
Его ощущали сплошным беспорядком в гостиных, весьма утомительным, хоть
интересным; хотелось - на воздух, к цветам, мотылькам; я жил мыслью: в
деревню бежать; а Иванов стоял на дороге, как пересекая мой путь и как бы
нападая с мудреными витиеватыми спорами - о Дионисе, Христе, евхаристии,
жертве.
Охая, я шутливо восклицал, встретив моего друга Сережу:
- "Нет, Ивановы - будущее!"
Я надеюсь, читатель, что вы поймете меня: если вообразите вы, что
"Ивановы" - будущее мировой культуры, то выкажете неостроумность по
отношению к показу Иванова в этом отрывке, достаточно марионеточному и
унижающему В. Иванова, который заслуживает уважения; "будущее" разумел я -
мое будущее: будущее последующих пыльных дней весны 1904 года; и "будущее"
меня ужасавшее: будет, будет нападать на меня этот рассеянный теоретик,
затаскивая в невыдирные чащи своих мудрословий; а я после пережитого хотел в
поля, в тишь: прочь от этого мне навязанного и казавшегося непереносным
"будущего" прения с тщетным тщеньем понять.
Но я был пленен, побежден, умилен, посетивши Ивановых, остановившихся в
доме, стоявшем в том месте, где ныне возвысился памятник К. А.
Тимирязева:192 дом тот сгорел в Октябре; в меблированных комнатах, в
маленьких, перед столом, заливаемым чаем, осыпанным крошками, скрашенным
розой в стакане, сидела чета: оба - сорокалетние и подпыленные, мило
чирикали, точно воробушки, глядя друг другу в глаза; Вячеслава Ивановича
только понял при Лидии Дмитриевне Аннибал, полномясой, напудренной даме,
увидев которую вскрикнуть хотел: "О, закрой обнаженные ноги свои!" Но
осекся, увидев, что - руки: такие могучие! Была в пурпуровой тряпочке;
может - кумач, может - ситец: не шелк. А на кресле валялась огромная черная
плюшка, не шляпа (наверно, сидели на ней); лицо - дрябло, болезненно; алые
губы, наверное след оставлявшие: розовый; глаза - большущие, умные, синие,
милые, девочкины; так что тряпочка, губы и чьим-то посидом промятая
шляпища, - все отметалось, как вихрем, потоками слов.
Понял я, что тряпчонка пурпуровая, под хитон, - не ломанье и не
безвкусица, а детская радость быть в "красненьком"; стиль "романеск" в
пересыпе пылей, себя переживание в Делякруа; т. е. бездна неведенья, где, в
каком веке живем, что подумают, как "оно" выглядит в "Грифе"; и тут я
представил: шалэ193 среди зелени, комнатки бедные, разброс предметов (среди
словарей - пудра); в окнах синеет Женевское озеро;194 и десять лет - никого!
ВЯЧЕСЛАВ ИВАНОВ
Встретясь с ним через год, оценил этот путаный профиль: культур
синкретических; он меня удивил, предлсь жив перейти с ним на "ты"; летом
пара исчезла в Швейцарию195, куда поехал и Эрн, где скрепилася
парадоксальная и бестолковая дружба фанатика от православия с этим Протеем
196.
Зимой 905 года, в конце ноября, в декабре, в Петербург переехал на
жительство он; 197 золоторунная, изумрудно-глазая его голова с белольняной
бородкой, которую он отпустил, наклонялась лоснящейся красною лобиной с
загнутым носом, ронявшим пенснэ, к дамским ручкам с пугавшей, свирепою
вежливостью, обрывавшей оборки спо-тыком о юбку; опускалась пред старцами,
впавшими в детство, политиканами-мастодонтами, юными девочками, перед
пупсами, перед багровой матроной, пред светскою львицею; стадами поэты
стекалися к доброму пастырю, чаровнику, даже уши дерущему так, что,
казалось, щекочет: под ухом.
Вселились Ивановы в выступ огромного здания, ново-отстроенного над
потемкинским старым дворцом, ставшим волей судьбы Государственнои думой,
впоследствии выступ прозвали писатели "башней Иванова"; 199 всей обстановкой
комнат со старыми витиевато глядящими креслами, скрашенными деревянного
черной резьбой, в оранжево-теплых обоях, с коврами, с пылищами, с маскою
мраморной, с невероятных размеров бутылью вина, с виночерпием, М. М.
Замятиной (другом жены) 200, с эпиграфикою, статуэткой танагрской, - Иванов
над Думой висел, как певучий паук, собирающий мошек, удар нанося
декадентским салонам; однажды в присутствии сутуловатого гостя, пленительно
певшего в нос, 3. Н. Гиппиус - грубо ко мне:
- "Боря, вы молодой человек; Вячеслав же Иванович вас старше лет на
двадцать; вам не пристало бы "ты" говорить".
В. Иванов, покрывшись багровыми пятнами, впившись лоснящимся носом в
меня, фистулою резнул:
- "Ты, Борис, может, против?"
И тут же споткнулся, вильнув черной фалдою. - "Что ты?"
Достав носовой свой платок, он моргал, растирая платком запотевшие
стекла.
Я был у него через день.
- "Неужели, - обрушился он, - Мережковским ты веришь?"
И, в золоторунные кудри свои заиграв тонким пальцем, посеял сомненья;
свисал над салонами Гиппиус, Розанова с своей "башни", скликая известнейших
профессоров, хлыстов, мистиков, старых народных учительниц, даже
писателей-знаньевцев, в косоворотках ходивших, устраивая литературоведческие
семинарии "батюшкам" или развешивая орари на склоненных поэтов.
Одна беда: всякий юнец мог в житейском его объегорить; в мире идей всех
затаскивал в дебрь; был период, когда я подумал: не волк ли сей овцеподобный
наставник? Пушился, горбатясь за черным чайком, точно кот; а поставив вам
профиль, являл вид орла, застенавшего кличем: орлиною лапой на шнуре пенснэ
перекидывал; и человечность при этом какая! Дверь - в улицу: толпы валили;
лаская, журил; журя, льстил; оттолкнув, проникал в ваше сердце, где снова
отталкивал.
"Бык" был преставлен овцою; четыре животных - библейских (лев, человек,
бык-овца и орел), кувыркаясь друг в друге, являли колеса пророческие у
колесницы библейской, с которой он, перетряся руном завивающихся белольняных
волос, улыбаясь устами пурпуровыми из портрета художника Сомова [Сомов писал
портрет В. Иванова 201], напоминая раздвоенною бело-льняной бородкой Христа
по Корреджио [Известный тип лика Христова, данный Корреджио], - многим
являться стал; недоставало, чтоб он, возложивши терновый венец на себя,
запахнувшись во взятую у маскарадного мастера им багряницу, извлек
восклицания:
- "Се человек!"202
Прошу не смешивать с евангельским текстом; в контексте с показом
Иванова "се человек" означает:
- "Се шут!"
Таким мне казался; казалось, что за год вырос он из немецкого учителя в
какого-то "Мельхиседека"; прошу не смешивать с Мельхиседеком библейским;203
в контексте с показом Иванова "Мельхиседек" означает: почти... шарлатан;
таким казался не раз; и - как я ошибался!
Бальмонт - менестрель запевающий; Брюсов - глаголящий завоеватель;
взывающий - Блок; Мережковский, Д. С, - Аввакумик, в салоне своем вопиющий.
Иванов как бы собирался: глаголить, вопить, петь, взывать; но пока еще был
не глагол: разве филологический корень; не пел, а гнусавил; покрикивал,
взвизгивая, с неужасным притопом, а не вопиял; не взывал, - придыхал
[Читатель на этот раз, надеюсь, поймет меня: "поюще, вопиюще, взывающе и
глаголяще" взято вполне в ироническом смысле в отношении к Иванову].
Блок пугался, узнав, что В. И. пламенеет попасть к Блокам в дом,
покрывался от нетерпения красными пятнами и припадая к плечу моему головой
златорунной:
- "Борис, отвези меня к Блокам!"
- "Нет, Боря, - не надо: боюсь! Он - профессор; мы с Любой совсем
растеряемся с ним!"
Вячеслав оказал просто невероятную чуткость к поэзии Блока, разрушив
мой миф о себе: не поэт, - теоретик; я сватал Иванова с Блоком; сама Любовь
Дмитриевна помогала мне в этом; стремяся на сцену, она откликалась на мысли
о новом театре мистерий, на игры в театр без подмостков, на импровизации
выспреннего "феоретика"; к этому времени ветхопрофессорский лик
перегримировав под персону из "страсти Христовы", протей Вячеслав собирался
створить свою "башню" в Обераммергау [Местечко в Баварии, где разыгрываются
старинные мистерии] какое-то (с примесью критских обрядов); я не разглядел,
что стремление к новому быту в нем - вздерг; через год пре-одолеватели
"только искусства" явили гримасу подмостков.
Но в 905 я сам способствовал встрече Иванова с Бло-ком , в ней видя
начало отбора людей в коллектив; В. И. Иванов Чулкова привлек; Чулков влек
Мейерхольда и Мейера; Блок - Городецкого; и - что-то лопнуло меж
символистами, когда Чулков на газетах и на альманаши-ках "се человек" повез,
между тем как В. Брюсов скомандовал: "Трапы поднять! Символистам быть только
в "Весах"!"
Рассужденья Иванова о перестройке квартир под игру начались для меня в
тот несчастный денек, когда я потащил на извозчике к Блокам его, созерцая
сутулую, скрюченную под огромною шубой персону в пенснэ, выставлявшую свою
бородку, подстриженную под Корреджио, думая, как бы профессорским видом
своим не спугнул бы он Блоков; тогда разговор оборвется.
Так золоторунная голова Вячеслава Иванова в шапке мехастой явилась в
передней; стряхнувши снега, косолапую сбросивши шубу, в которой он выглядел
сущим попом еретической секты, - вошел; Блоки встретили "батюшку"; "батюшка"
в светло-оранжевой теплой столовой, впиваясь взглядом своим то в того, то в
другого, трясясь, с перетиром, с лукавым мурлыком подкрадывался: де театр не
театр, разумеется, и не... трапеза, а, - ну, допустим; и - хнык носовой; и
лоснящимся носом меж мною, Л. Д. и А. А. переныривал, точно пушившийся,
спину свою выгибающий кот; хорошо собираться в интимном кружке:
- "А что будем мы делать?"
И выяснилось: то, что ритм продиктует; Л. Д. осторожно спросила:
"Одежда обычная ритм не нарушит?" Иванов повел деликатные речи о том, что
пурпурный оттенок есть знак дионисова действа; а... впрочем; и - хнык,
перетир!
Вячеслав пленил Блоков; в Л. Д. осозналась артистка; недаром под
Блокову "Даму" приигрывала; и я слушал хвалы, расточаемые Вячеславу; так
складывалось настроение "Факелов" [Альманах мистических анархистов 205],
"Ор" [Издательство Вячеслава Иванова 206], по которым поздней канонаду
открыли "Весы"; в связи с ним изменились и "среды" Иванова, первая "нового
стиля" - запомнилась; я на нее затащил староколеннейшего Безобразова, П. В.,
профессора, годы страдавшего дико боязнью пространства; он все умолял меня,
чтобы под локоть его я поддерживал, когда с усилием, с кряхтом тащился по
лестнице он; Вячеслав, увидавши впервые профессора этого, перетрясенный
нечаянной радостью, с носа пенснэ уронил от усилия очаровать П. В., не
понимавшего, что происходит на "башне":
- "Польщен чрезвычайно! Вы - старший средь нас! Господа, предлагаю
избрать председателем импровизации Павла Владимировича!"
П. В., переконфуженный, но очарованный и отошедший от страха в набитом
пространстве, поплелся воссесть председателем:
- "Кхе, кхе, кхе, кхе, но ведь я - сторона тут!" Заложен был первый
фундамент составивших эру
"блистательных сред";207 были: Д. Мережковский с женою, Бердяев с
женою, Блок, Розанов; тема беседная: "Что есть любовь?" Л. Бердяева томно
поведала: "Есть розы черные: страсти!" Не помню, кто что говорил, но у всех
вырывались слова: "Эротическое крыленье Платона!" П. В., председатель,
покряхтывал:
- "Кхе, - ничего не пойму!"
Ставши в России поэтом, почтенный "профессор" Иванов совсем обалдел,
перепутавши жизнь с эпиграфикой, так что история культов от древних Микен до
руин Элев-зиса, попав из музея в салон, расцвела в чепуху; видно, бросилась
в голову кровь, застоявшаяся в семинариях.
Уединенно росла большелобая эта персона, очертив себе круг интересов от
прикосновения к старым камням и германским музеям; проверив историей Ницше,
Элладу и взгляды на музыку Вагнера, он педагогическим культом, им вырытым,
Ницше удобрил, крича о восстании мифа, схватись за витую резьбу черных
кресельных ручек и ставя свой профиль на фоне оранжевых стен под свисающей
мраморной маской; Деметрой в пурпуровой тряпочке Лидия Дмитриевна выходила
из каре-бурявых ковров.
Я уехал; увиделись полуврагами; он, густо увешанный "мистиками", как
лианами дерево, им отдавал сок идей о грядущем театре, сошедшем с
подмостков, чтоб укрепиться в гостиных, которые звал он "коммунами", для
ошалелых артисток, газетчиков и... педерастов (и "эти" явились); я,
взорванный тем, что таинственный, золото-рунный учитель, с плечей обвисающий
мягко кудрявыми кольцами, с женственной грацией из колесницы своей
рукоплещет козлам, зубы стиснув, смотрел на него, - каюсь, - с ненавистью.
Сразил завтрак: у Е. В. Аничкова;208 этот последний и Щеголев,
толстоживотые оба, испивши вина, зашалили; Сергей Городецкий, "анфан",
закощунствовал в крупном масштабе над тем, что Иванов чтил; этот последний,
горбатясь, как кот, закатавши кулак по ладони, "анфана" приветствовал
смехом; я - бурно взорвался; Иванов же, топнув ногою, взвизжал на меня: "Со
своею ты провинциальной, московскою этикой!" Я же ушел в разговор с
Куприным, пока что не напившимся; но я решил: этот визг распустившегося
"мистагога" - разрыв отношений: война! Я открыл по нему свой огонь изо всех
батарей (из газет, из "Весов"), утверждая в статье своей "Штемпелеванная
калоша": ногою в калоше штампуют святыни: "презренье ломакам"; ["Арабески",
стр. 281 209] "истинный художник... предпочтет до времени облечься бронею
научно-философских воззрений... а если уж будет говорить, то честно назовет
имя своего бога"; ["Арабески", отдел "На перевале" 210] писал против "Ор",
против "Факелов". "Восхищались, что символ... дерзновения - золотой,
булочный крендель. Мистический анархизм создал еще нечто более смелое:
резиновую штемпелеванную калошу. Калоша - вот знамя мистического анархизма"
["Арабески": "На перевале", "Штемпелеванная калоша" 211].
Таков звук полемики, длившейся год; Вячеслав бесконечно обиделся на
сочетание слов "штемпелеванная калоша", увидев намек на издательство "Оры":
его марка "Ор" - треугольник; и марка калош - треугольник.
В конце ноября 1907 года появился в Москве он; я старался не видеться с
ним, хоть скорбел за него; он ходил как раздавленный: смертью жены; но
"Калоша" задела настолько, что он - передавали мне - всюду кричал о ней; С.
Соловьев мне рассказывал:
- "К Брюсову я захожу; Иоанна Матвеевна встречает словами: "В. Я. с
Вячеславом Ивановым занят". Сидим в смежной комнате; вдруг из закрытых
дверей тишину разрезает взвизг птичьего голоса: "Но, - штемпелеванная
калоша, Валерий!" Молчание мертвое; и - снова взвизг: "Нет, позволь, а -
калоша?" "Не может простить", - улыбнулась Иоанна Матвеевна"213.
А при намеке на Эллиса он багрянел, как петух.
Вдруг явился в "Кружок", где читал реферат я о драме, направленный
против него, за который мне руку жал Ленский; тащился средь тренов и
смокингов с видом Эдипа, ведомого прочь от злосчастного места, где рок
раздавил ему зрение; он спотыкался о юбки, пропятясь орлиною лапой,
положенной скорбно на плечико падчерицы, почти девочки, Веры, сквозной,
точно горный хрусталь, с волосами белясыми, гладко зачесанными: во всем
черном; от-весясь рукою, он шел; на меня протянулся сутуло; широкую черную
ленту пенснэ он за ухо, прикрытое мягко пушащейся бледной космою, отвил;
поразил похудевший, страдальческий, как перламутровый, профиль.
А из-за плеча - головища, тяжелая, одутловатая, каменной "бабы",
изваянной древними скифами, - в черном мешке, а не в платье; мочалом
растрепаны желтые космы, затянутые в тяжкий узел затылочный; толстой,
короткой рукой приставляла лорнеточку к щурам безглазым, которые разорвались
вдруг ужаснейше - в два колеса, в две бездонные серые пропасти: Анна
Рудольфовна Минцлова, выросшая при Эдипе слепом, по пятам его следовавшая,
вернее, водившая медленно "пастыря доброго", ею превращенного ныне в "овцу".
Каюсь, - остолбенел, когда черная тройка пошла на меня: Вячеслав со
свисающей, длинной сюртучною фалдой споткнулся; сквозная, тишайшая Вера вела
на меня его; забултыхался за ними живот из мешка-балахона торжественной
Минцловой; бросился жать его слабую кисть.
Скоро мне у Герцыков, где остановился, доказывал:
- "Ты, Борис, еще не веришь: боишься меня; ты страдаешь химерами; ты
меня видишь чудовищем, слушай, - тебе говорю: изменись; и - восчувствуй
доверие к людям, тебе все же близким!"
Своим выцветающим золотом косм щекотал нос, склонялся безброво
растерянным лбом, такой добренький; глазики серо-зеленые, став незабудками,
детски просили: "Давай же водиться!" Ослабнул, поклевывая исхудалой щекою,
под кольчатым локоном.
Я - угрызался!
Так фаза почтения перед профессором, фаза сомнения перед
слащаво-сомнительным мистом сменилась рождающейся человеческой дружбой: мы
облобызались с ним.
Вышел "Пепел". Приехав в 909 году читать лекцию в Питер и остановись у
Д. С. Мережковского, я занемог; 3. Н. Гиппиус мягко отхаживала; тем не менее
с кряхтом поехал в Тенишевский зал: 214 вместе с Гиппиус; гляжу из
лекторской: шапочка, мягкенькая, меховая, - в дверях; стуча громко калошами,
с видом Терезия 215, в шубе, напомнившей шубу священника, бросился, руки
сжимая под бороду, В. И. Иванов, сутуло протянутый, как бы валясь на меня:
придыхать мне под ухо:
- "Я только прочел книгу "Пепел" твою; эта книга - событие;216 вечером
нынче же должен с тобой говорить".
- "Я же болен".
- "Тебе все равно, куда ехать: ночуй у меня; за вещами твоими пришлю к
Мережковским; сегодняшний наш разговор очень важен: везу тебя".
Выказал крупную долю бестактности перед 3. Н., меня сопровождавшей,
которая уже шептала под ухо:
- "Коли вы поедете с ним, - не прощу никогда; лучше не возвращайтесь!"
Обиделась на предложение перетащить мои вещи на "башню". Глядел на
бородку, - все ту же, раздвоенную; но - звонок; и я вышел дочитывать лекцию;
кончил; вбегает Иванов; меня отдирает от Гиппиус, точно я - куль; тащит, нос
утыкая в меха; совсем "батюшка"; я же, "псаломщик", - за ним.
Подымались с кряхтом на пятый этаж; позвонили; в распахнутой двери
квартиры Иванова не оказалось: как некая брешь в разговоры трехсуточные, из
которых катился, представьте, на нас ком тяжелого тела в мешке, с
запрокинутою головою, в космищах желтеющих: Анна Рудольфовна Минцлова, руки
развеся, как жрец перед чашей, с лорнеткой, блистающей в правой руке, с
пома-ханьем платочка из левой, оказывается, водворилась в квартире: входила
в заботы семейные с М. М. Замятиной, жившей здесь и управлявшей домашним
хозяйством.
Иванов, взяв под руку и передернув портьеру, нос выбросил в недра свои,
в коридорики желтые, с неосвещенными далями, где топотало всегда стадом коз
(ассамблеи М. А. Кузмина; иль - курсистки Ростовцева, подруги падчерицы).
- "Нам бы, Марья Михайловна, чаю!"
Мешок, или - толстое тело, уселся в кресло; лорне-точка затрепыхалась
на толстом его животе; завращались два глаза, как два колеса, на рисунке
утонченного Пира-нези: гравюра висела на красно-оранжевом фоне стены;
Пиранези, витое, утонченное итальянское кресло, в нем Минцлова -
воспринимались как сон, потому что Иванов в застегнутом наглухо черном своем
сюртуке, в золотых своих локонах, вьющихся кольцами, с дико-багровым лицом,
лихорадкой крапивной окрапленным, эдак часов восемь - доказывал мне:
настроение "Пепла" - действительность; "Пепел" рисует распад, наваждение,
яды, которыми мир отравляется; Минцлова двумя колесами глаз протыкалась за
стены: в пустоты космические; и уже белым днем, когда я издыхал от
усталости, он, оборвав круто речь, передернув портьеру, нос выбросил - в
коридорики желтые:
- "Марья Михайловна! Нам бы яишенки!"
И коридорики желтые протопотали, всшипевши яишенкой; я же остался
дожить у него до отъезда в Москву, чтобы не застудиться; и Гиппиус мне не
простила такого поступка.
Три дня - разговор: бурю мира, - вот что проповедовал мне В. Иванов,
предвидя в трагедии Ницше и в драмах, написанных Ибсеном, - молнии из
набегающей над человечеством тучи; Толстой-де весь - кризис сознания; весь
Достоевский есть весть о грозе. Образуем же общину из бунтарей! Он сплавлял
темы Блока, мои и свои, как бы подготовляя союз символистов, который он
осуществлял в терпеливом усилии, с Блоком миря; союз осуществился в
девятьсот десятом году, процветя в "Мусагете"; он подлинно знал: нас роднит
чувство кризиса; ось разрешения - в каждом по-разному; он ее видит в
сложеньи коммун из творцов-созидателей, пересекаясь дословно с д'Альгеймом,
сложившим коммуну такую, "Дом песни"; во мне эта ось есть проблема сознания
долга, ответственности; Блок-де искал сомкнуть ножницы между народом и нами,
Иванов заставил меня осознать, что Блок - близкий мне брат, сам став братом,
творящим мир братьям; я уж написал: "Кажется, что на черный горизонт жизни
выходит что-то большое, красное... Но что?.." ["Арабески", стр. 490 217]
Блок уже написал: "Наша действительность проходит в красном свете..." [А.
Блок, т. VII, изд. "Эпоха", Берлин, стр. 17 218]
Иванов подписывался и доказывал, что я и Блок - об одном: в своих
точках исхода; в конечном Блок чувствовал: "Звон набегающей тройки" [А.
Блок, т. VII, стр. 66 219.], народной; в конечном я чувствовал: мы должны -
"струны лиры натянуть на лук тетивой" ["Арабески", стр. 16 220].
В эту пору Иванов стал суше, серьезней; прошло "обалдение" от
декадентской шумихи, в которой недавно такие он вредные плевелы сеял; не так
уже кольчато локоны падали; слегка облез; скоро, сбрив свою бороду, даже
усы, как-то выпрямившись, даже промолодев откровенною старостью, ясно
блеснув серебром седины, к нему шедшей, стал - лектор на курсах , научный
сотрудник Зелинского, от анархизма мистического отвернувшийся,
перевернувшийся к Греции, к ритмике, к "только поэзии"; уж философствовал
над современностью нашей, - не критской; явил молодевшим лицом точно
пересечение: Тютчева с Моммсеном!
Изображенье Христа - по Корреджио - стерлось с него: навсегда.
БАШЕННЫЙ ЖИТЕЛЬ
Быт выступа пятиэтажного дома, иль "башни", - единственный,
неповторимый; жильцы притекали; лома-лися стены; квартира, глотая соседние,
стала тремя, представляя сплетенье причудливейших коридориков, комнат,
бездверых передних; квадратные комнаты, ромбы и секторы; коврики шаг
заглушали; пропер книжных полок меж серо-бурявых коврищ, статуэток,
качающихся этаже-рочек; эта - музеик; та - точно сараище; войдешь, -
забудешь, в какой ты стране, в каком времени; все зако-сится; и день будет
ночью, ночь - днем; даже "среды" Иванова были уже четвергами: они начинались
позднее 12 ночи. Я описываю этот быт таким, каким уже позднее застал его (в
1909 - 1910 годах).
Хозяин "становища" (так Мережковские звали квартиру) являлся к обеду:
до - кутался пледом; с обвернутою головой утопал в корректурах на низком,
постельном диване, работая не одеваясь, отхлебывая черный чай, подаваемый
прямо в постель: часа в три; до - не мог он проснуться, ложась часов в
восемь утра, заставляя гостей с ним проделывать то же; к семи с половиною
вечера утренний, розовый, свежий, как роза, умытый, одетый, являлся:
обедать; проведший со мною на "башне" два дня Э. К. Метнер на третий сбежал;
я такую выдержал жизнь недель пять; 222 возвращался в Москву похудевший,
зеленый, осунувшийся, вдохновленный беседой ночною, вернее, что - утренней.
"Башня" висела с Таврической над Государственной думою; Недоброво, друг
Иванова, рядом жил; в том же подъезде (но первый этаж) проживал генерал
Куропаткин;223 и где-то высоко жил Гессен, философ, сын Гессена 224.
Мы же, жильцы, проживали в причудливых переплетениях "логова": сам
Вячеслав, М. Замятина, падчерица, Шварцалон, сын, кадетик, С. К. Шварцалон,
взрослый пасынок; в дальнем вломлении стен, в двух неведомых мне
комнатушках, писатель Кузмин проживал; у него ночевали "свои": Гумилев,
живший в Царском; и здесь приноче-вывали: А. Н. Чеботаревская, Минцлова; я,
Степпун, Метнер, Нилендер в наездах на Питер являлись: здесь жить; меры не
было в гостеприимстве, в радушии, в ласке, оказываемых гостям "Вячеславом
Великолепным": Шестов так назвал его 225.
Чай подавался не ранее полночи; до - разговоры отдельные в "логовах"
разъединенных; в оранжевой комнате у Вячеслава, бывало, совет Петербургского
религиозно-философского общества; или отдельно заходят:
...Закладка в соц.сетях
