Жанр: Электронное издание
Bersen02
...торчать у мамы в офисе.
Самое удивительное, что во время репетиций она сидела тихо, как мышка - это
Аленка-то, для которой десять минут
неподвижности были подвигом! А когда сидеть становилось невмоготу, бегала по
парку, лепила снеговиков, пока не
сгущались сумерки и вахтерша не загоняла её обратно в особняк.
Лера понимала, что невозможно навязывать Мите ребенка постоянно.
Невозможно, чтобы он оглядывался во время
репетиции: здесь ли ещё это искрометное создание?
- Может, тебя в детский сад отдать, а, ребенок? - спрашивала она Аленку.
Но та тут же начинала хлюпать носом, и Лере становилось стыдно: ее-то мама
в сад не отдавала.
А главное, она боялась разительного перелома, который и так уже произошел
в Аленкиной жизни после смерти
бабушки. И как усилить его ещё и детским садом?
Лера возвращалась домой поздно, и в голове её вертелась одна мысль: вот
это и называют выжатым лимоном - вот
это существо в светло-сиреневом пальто, которое выползает из машины, хлопает
дверцей, забыв включить сигнализацию,
идет по затоптанному снегу к подъезду, возвращается, все-таки включает - как
автомат!
Аленку сегодня взяла Зоська и повела на четверговое чаепитие в
феминистский клуб. Лера только вздохнула, узнав об
этом, но - дареному коню...
Лера подняла голову на полукруглые чердачные Зоськины окна: не вернулись
ли? Зоськины окна были темны, и
Митины тоже - то есть окна их с Митей квартиры: теперь Лере не приходилось
бегать туда-сюда через двор...
Она уже взялась за ручку подъездной двери, как вдруг услышала женский
голос, прозвучавший одновременно со
скрипом несмазанной дверной пружины.
- Что-то ты, мамаша, долго гуляешь! Куда ребенка-то дела?
Лера узнала бы его из тысячи, этот хрипловато-мелодичный голос - наяву, во
сне, в бреду! Отделившись от стены
дома, Роза Юсупова стояла в двух шагах от неё и смотрела сурово и настороженно.
- Опять ты? - выдавила Лера. - Так и будешь всю жизнь меня преследовать?
- Тебя! - хмыкнула Роза. - Много мне дела до тебя! Мне девочку жалко, при
живой матери сиротку!
- Прекрати! - Лера почувствовала, как ярость закипает у неё в груди. - Да
как ты можешь...
- А что такого? - перебила её Роза. - Разве бабушка дала бы, чтобы Леночка
до ночи у людей? А тебе-то что - у
тебя дела всегда найдутся!
Лера замолчала, не зная, что ответить.
- Мужчина, и то больше понимает, чем ты, - продолжала Роза. - Он меня
гнать не стал, он послушал...
- Он - другое дело, - тихо произнесла Лера. - Ты все уже забыла, сама себе
все простила? А я не могу...
Розины глаза сверкнули в тусклом свете лампы над подъездом, как будто она
собиралась сказать что-то резкое. Но
вместо этого она проговорила изменившимся, печальным голосом:
- Как я сама себя могу простить? Самой нельзя... А от тебя мне прощенья
никакого не нужно. Так что и не простит
меня никто, и мамаша твоя умерла... Она хорошая была женщина, и на суде за меня
сказала: что звонила я, успокаивала её,
как могла. Ладно, что теперь! Я по Леночке так тоскую, сил моих нет. В тюрьме
она одна мне снилась - ни мать, ни
мужчины мои, никто. Я и пришла, как выпустили - что мне было делать? Она у тебя
совсем большая стала, рассуждает так
умненько, стишок английский мне рассказывала...
Роза махнула рукой и торопливо пошла к подворотне.
- Подожди! - неожиданно для самой себя крикнула Лера. - Да подожди же!
Роза остановилась на мгновение, но не обернулась, а пошла ещё быстрее.
Лера догнала её, когда та уже вышла из арки
на улицу.
Они стояли на Неглинной, глядя друг другу в глаза со странным,
необъяснимым чувством.
- Ты... Он... говорит, я тебя понять не хочу. А ты меня можешь понять? -
медленно произнесла Лера. - Кто я для
тебя - плохая мать, не больше. И что мне, оправдываться теперь перед тобой? Если
бы не Аленка... Она тебя любит,
думаешь, я не знаю? И с этим теперь тоже ничего не поделаешь... Приходи завтра с
утра, Митя дома будет. Пойдешь с ней
погуляешь, если хочешь, или вообще - что хочешь... А я тебя видеть не могу.
Лера почти вбежала в арку, захлебываясь слезами.
"Так она и будет теперь рядом - вечное напоминанье... - нерадостно билось
у неё в голове. - И ничего я с ней не
сделаю, и будет она приходить, и всегда я буду это помнить, как если бы она
вслух мне говорила: все, что ты смогла сделать
для своей дочери, - лечь с мужиком в постель за деньги, да и то оказалось
напрасно".
Но, как ни странно, Розу она не видела совершенно. Та приходила каждый
день, это Лера знала: гуляла с Аленкой,
водила её в английскую студию и в зоопарк - и исчезала прежде, чем Лера
открывала дверь; в окно её, что ли,
высматривала? Аленка не говорила о Розе ни слова. Она прекрасно чувствовала все,
что происходило со взрослыми, и
молчала, как рыбка, обо всем, что происходило днем. И Митя молчал об этом, и не
с кем было поговорить.
"Но ведь невозможно так! - в отчаянии думала Лера. - Что же, так и будет
теперь, так и будут от меня скрывать, как
живет моя дочь?"
Впервые в жизни она почувствовала, что такое ревность. Пожалуй, это вообще
было единственное чувство, которого
она до сих пор не знала, - как странно! Сколько книг о нем было прочитано,
сколько слез с детства пролито над этими
книгами. Лера помнила, как долго не могла прийти в себя, прочитав "Кавказ"
Бунина: звук выстрела из двух пистолетов
стоял у неё в ушах... И "Легкое дыхание", и "И эти губы, и глаза зеленые" - да
разве все перечислить!
Но что это такое на самом деле, она узнала только сейчас. Слышать Аленкин
смех - и понимать: и с Розой она так же
смеется... Ловить её взгляд - доверчивый, безмятежный - и думать: может быть, он
предназначен вовсе не мне...
Отдельность жизни её пятилетней девочки, которая прежде лишь смутно
тревожила Леру, теперь пугала её и мучила.
Ей вообще было теперь нелегко. То есть ей редко бывало легко в самой для
себя выбранной стремительной жизни. Но
сейчас все навалилось одновременно.
Пока была жива мама, они жили с Митей вместе - и все-таки немного
отдельно. Это "немного" почти не
чувствовалось, они никогда не говорили об этом - и все-таки оно было.
Все-таки не надо было готовить обед на Митиной кухне, где в каждой чашке и
ложке чувствовалось неисчезающее
прикосновение рук Елены Васильевны, и поэтому их невозможно было переставить на
другое место.
И когда Митя занимался, можно было уйти с Аленкой к маме и не думать, что
ребенок слишком шумно бегает по
коридору.
Теперь все переменилось, исчезло незаметное "немного" - и Лера впервые
растерялась перед тем, что ей предстояло.
Ей предстояло наполнить этот дом своей жизнью, а она не знала, как это
сделать, и вообще сомневалась, имеет ли на
это право. Этот дом был особенный, не такой как все, и иногда Лере казалось, что
она здесь лишняя. Какое-то слишком яркое
пятно на благородном фоне этих стен, картин, книг... А собственная
немузыкальность, которая и без того угнетала Леру с тех
пор как она стала жить с Митей, здесь казалась ей просто убийственной.
Она даже завидовала Аленке: та знать не знала подобных сомнений. Спокойно
вытаскивала из шкафа старые,
дореволюционные еще, детские книжки, не слишком расстроилась, разбив старинную
вазу из саксонского фарфора. А Лера
чуть с ума не сошла, увидев на полу осколки! И вообще, по всему было видно, что
благоговение перед устоявшейся жизнью
её дочери не присуще.
Но самое удивительное заключалось в том, что Аленка оказалась музыкальна!
Лера даже предположить этого не могла
и постоянно отгоняла её от пианино, вспоминая вазу и боясь, как бы девочка не
утворила ещё что-нибудь подобное -
например, не вылила на инструмент воду от каких-нибудь цветов, не переводившихся
в доме после Митиных концертов.
Но Митя обнаружил Аленкину музыкальность очень скоро.
Однажды, вернувшись вечером домой, Лера ещё в прихожей услышала её голос.
На "ля-ля-ля" Аленка повторяла
мелодию "Осенней песни" Чайковского. Музыку Лера узнала сразу: когда-то, лет
десяти, сама пыталась её играть, занимаясь
с Еленой Васильевной. Но точность, с которой звучал тоненький Аленкин голос,
поразила ее!
- Отлично, милая Елена, - услышала Лера. - Ну-ка, послушай - я ещё сыграю,
а ты опять повторишь, хорошо?
- А похлопать? - напомнила Аленка. - Когда кто-то что-то спел, надо
похлопать!
Митя похлопал и проиграл на пианино следующую мелодию, а Лера на цыпочках
прошла в спальню, чтобы им не
мешать.
Они говорили об этом вечером, когда Аленка уже уснула.
- Я подозревал, что у неё должен быть хороший слух, и наконец собрался
проверить, - сказал Митя, глядя, как Лера
перед сном снимает перламутровые серьги, похожие на крылья странных птиц. -
Знаешь, что она мне сегодня заявила?
После репетиции?
- Что?
Лера положила серьги в шкатулку и расстегнула браслет, волною охватывающий
её запястье.
- Сказала: "У тебя дядя плохо играет на трубе"! Подожди, браслет не
снимай.
- Почему?
- Красивый. Тебе - красиво. Да, плохо играет на трубе, это совершенно
точно. Тромбонист играет плохо, я давно
это слышу и все отчетливее понимаю, что он безнадежен и придется с ним
расстаться. Но ведь это было даже не соло - она
услышала в оркестре! Я проверил: у неё абсолютный слух.
- Но откуда? - поразилась Лера. - Я - ты же знаешь... А Костя - тот и
вовсе, по-моему, музыки не слышал.
Митя помолчал.
- Ну и что? - произнес он наконец. - Ты её в память мамы назвала - неужели
случайно? И потом... - Он
посмотрел на Леру коротко и чуть настороженно. - Она же теперь и моя дочка,
правда? Почему не быть слуху...
- Правда, Мить. - Лера судорожно сглотнула, чтобы не выдать волнения. -
Конечно, у неё должен быть
абсолютный слух, как же иначе?
Митя сам заговорил о Розе, и Лера даже обрадовалась, что это наконец
произошло. Она не могла первой решиться на
разговор.
- Ты должна мне что-то сказать. - Митя только что закончил играть и ещё
сидел на стуле в кабинете, положив
скрипку на колено. - Хотя бы даже запретить, понимаешь? Я глупо чувствую себя
перед ней - не знаю, что можно, а что
нет. И перед тобой ещё больше - мне все время кажется, что я тебя обманываю. Я
приезжаю днем, она говорит: нет на обед
второго, ребенку надо, я сварю? Я не знаю, что ответить...
Лера вспомнила, что на днях действительно не было второго. Но ей казалось,
никто этого не заметил. Аленка всем
первым и вторым предпочитала мороженое, а Митя был так занят в ливневском
театре, что вообще редко обедал дома, даже
если и заезжал днем на полчаса.
- Все равно Лена весь день с Розой, не одна же она остается, - продолжал
Митя. - Зачем делать вид, что ты этого
не знаешь?
- Я хотела бы не делать вид, Мить, - тихо произнесла Лера. - Но мне так
тяжело, если бы ты знал! Я вот именно
это как представлю - что она весь день с Розой...
- Почему "если бы знал"? Я очень хорошо это знаю. - Одной рукой попрежнему
придерживая скрипку, другую
Митя положил Лере на талию. - Это ревность, правда? Но что же делать, милая? Это
не та ревность, которой нельзя
преодолеть. Я вижу, как они разговаривают, что они делают, - не часто, но вижу.
Это хорошо для Ленки, у меня никаких
сомнений нет. Ведь наша жизнь мало изменилась, а её - изменилась очень сильно
после того как бабушка умерла. Ты
хотела бы, чтобы она проводила целые дни с равнодушным, наемным человеком?
- Я не знаю, что мне делать, Митя...
Лера едва сдерживала слезы.
- Да ничего тебе не делать - довериться времени. Роза несчастный человек и
совершенно искренний, она Ленку
действительно любит до беспамятства. Я понимаю, это странно должно звучать после
всего, но её не надо бояться, Лера.
- Что бы я без тебя делала, а, Мить? - Лера не выдержала и всхлипнула. -
Сидела бы, наверное, и ревела -
видишь, слезливая какая стала.
- Не знаю, - улыбнулся Митя. - Что бы я без тебя делал - знаю, а что ты
без меня - представить не могу.
- А что бы ты делал без меня? - тут же заинтересовалась Лера.
Что и говорить, Митя умел переключить её внимание!
- Не скажу. - Он встал, держа скрипку и не отпуская Лериной талии. - А
сейчас я уезжаю в театр, но вечером
приеду, так что ты недолго без меня пробудешь, не рассчитывай!
- В воскресенье - в театр? - удивилась Лера.
- Ну, что делать, - пожал он плечами. - Сейчас много дел, может быть,
потом будет поменьше.
В воскресенье Митя уезжал теперь часто, и Лера только вздыхала.
Действительно, что можно поделать? Она и сама
знала, что значит налаживать какое-то дело - вот именно эти первые месяцы что
значат - и сколько это требует времени.
Всего времени требует, без выходных и праздников, что и говорить!
Именно так она работала, когда на неё свалился "Московский гость". Все
надо было делать одновременно: вникать в
такие тонкости, которых не может знать никто кроме руководителя, и отдавать
кредит - Стрепет сразу объяснил ей, что
"Горизонту" нужен на таком месте владелец, а не исполнитель - и знать, что от
каждого твоего шага зависит твое же
будущее, а другую работу в случае чего не подыщешь...
Конечно, Лера понимала: невозможно сравнивать то, что делает сейчас Митя,
с её тогдашними заботами. В конце
концов, "Московский гость" - это только бизнес, и он требует тех усилий, которых
требует бизнес.
Но каких усилий требует театр, оркестр - этого Лера не знала. И
чувствовала перед Митиными занятиями
благоговение. Это с самого начала было что-то совершенно ей недоступное, от неё
отдельное - и Лера представить не
могла, что эту отдельность можно преодолеть.
Она знала, что Митя занимается тем, что вообще-то казалось ей странным для
главного дирижера, даже если он и
художественный руководитель театра - ремонтом особняка, например. Она даже
спрашивала его:
- Мить, а это обязательно - самому следить, как перекрывают крышу?
- Обязательно, - отвечал он. - От этого зависит акустика. Там уникальная
акустика, а испортить её ничего не
стоит.
Лера только вздыхала: действительно, если акустика... Может быть,
действительно нельзя, чтобы директор сам, без
Мити, занимался ремонтом такой крыши!
Директора ливневского театра она видела только однажды - и он ей не
понравился. Но Лера не стала высказывать
Мите своих соображений, потому что не понравилось ей мягкое и влажное
директорское рукопожатие. Говорить об этом
было просто смешно. Директор Таловеров был опытным администратором, успел
поработать и при советской власти, и при
народившемся капитализме, он знал, как говорили, "всю Москву". Лера прекрасно
понимала, что такие люди - на вес
золота. И что было обращать внимание на глупости!
Но она понимала и другое: всегда следует доверять безотчетному
впечатлению. И сама ни за что не взяла бы на работу
человека, который вызывал у неё необъяснимую неприязнь. Но то она, директор
турагентства. И совсем другое - Митя с его
театром, акустикой, операми... Как она может решать за него?
И Лера думала о том, что должна была решить она, - об отношениях с Розой.
Утром в понедельник Лера осталась дома. В последнее время, с появлением
Розы, постоянно возникала неловкость с
утренним уходом. Лера не хотела сталкиваться с нею, но и оставлять Аленку, не
зная, придет ли она сегодня, тоже было
невозможно. А Роза не приходила, пока Лера не выходила из дому - за углом, что
ли, караулила? Значит, надо было
выходить так, чтобы Роза приходила уже без нее. Но Митя рано начинал заниматься
- значит, уйти надо было ещё раньше,
чтобы Роза пришла до начала его занятий и потом его не отвлекала.
От этих бесконечных "если" и "значит" кружилась голова, и Лера понимала,
что долго так продолжаться не может.
"Даже если на бульваре где-нибудь ждет, пока я выйду, - подумала она. -
Ведь придет же когда-нибудь?"
Роза пришла в половине одиннадцатого, когда Лера уже не чаяла её
дождаться.
Она вздрогнула, услышав звонок в дверь. Даже звонок у этой женщины был
какой-то особенный - деликатный и
властный одновременно. Лера открыла, и они несколько секунд стояли друг против
друга, разделенные дверным порогом.
- Ты зашла бы все-таки, - сказала наконец Лера. - На лестнице хочешь
разговаривать?
Поколебавшись ещё мгновение, Роза переступила порог.
Лера впервые разглядела её получше. Прошлый раз они виделись в темноте, на
улице, а впервые... Впрочем, ту,
первую их встречу в кабинете на Петровке Лера помнила так ясно, как будто в
сердце ей гвоздями вбились впалые Розины
щеки, лихорадочно горящие глаза и рыжеватая прядь.
Роза сняла серый козий платок, пальто с потертым норковым воротником и
осталась в мешковатом синем платье с
проблесками. Она вдруг показалось Лере гораздо старше, чем при первой встрече.
Тогда перед нею сидела довольно
молодая, изящно одетая женщина, не старше тридцати пяти, с нервным и
выразительным лицом. Теперь же Роза выглядела
по меньшей мере на пятьдесят, и лицо у неё было потемневшее, с резкими
морщинками у глаз.
"Она несчастный и совершенно искренний человек... - вспомнила Лера. -
Господи, как же тяжело - ревность и
жалость".
Митя всегда занимался в кабинете - самой дальней комнате квартиры - а
женщины прошли в гостиную. Аленка
выглянула было из своей - бывшей Митиной - детской, но, увидев маму и Розу
вдвоем, тут же спряталась обратно.
- Сколько это может продолжаться? - медленно произнесла Лера, стоя у
кресла, но почему-то не садясь.
Роза тоже стояла, схватившись за крышку пианино, и Лера видела, как
напряженно белеют её пальцы.
- Хочешь, чтобы не приходила? - устало и как-то обреченно произнесла
наконец Роза.
- Хочу, - кивнула Лера. - Но понимаю, что это невозможно. Из-за Аленки
невозможно, не потому что запретить
нельзя. Так что не надо от меня скрываться, я и так ни свет ни заря из дому
выбегаю, чтобы с тобой не столкнуться! Ты где
живешь? - спросила она без перехода.
- Тебе какая разница? - хмыкнула Роза. - Ну, у дворничихи нашей одной,
неподалеку.
- Послушай. - Каждое слово давалось Лере с трудом от этого необъяснимого
чувства - жалости и ревности. - Все
равно ты здесь целый день, а у меня квартира пустая стоит. Я там жить все равно
не буду - без мамы... И сдавать её не
смогу. Смысла нет тебе у дворничихи перебиваться, раз ты все равно приходишь.
Думай обо мне что хочешь, но вот тебе
ключи.
Роза вздрогнула, услышав это, и недоверчиво посмотрела на Леру.
- Ну что ты так смотришь? - спросила та. - Думаешь, это я от большой любви
к тебе?
- Вот уж не думаю... - медленно произнесла Роза. - Зачем ты это?..
- Затем, что не во мне дело. И не думай, что я няню Аленке не нашла бы.
Перебирайся, в общем. Лобызаться мы с
тобой при встрече все равно не будем, но и шарахаться друг от друга теперь не
приходится. Все, мне уходить пора.
Лера понимала, что разговор ещё не завершен. Она не знала, на что живет
Роза, и понимала, что надо бы предложить
ей деньги, - но не представляла, как это сделать сейчас, чтобы не унизить её и
не оттолкнуть.
"Может быть, Митя - потом? - подумала Лера. - С ним-то она совсем подругому
разговаривает".
Она закрылась в спальне, чтобы переодеться перед работой, и настороженно
прислушивалась: не хлопнет ли входная
дверь?
Тишина стояла в квартире, только голос Митиной скрипки слышен был в
глубине - как напоминание о
единственном, неназываемом смысле.
Входя каждый день в свой элегантный офис в Петровских линиях, сама
неизменно элегантная и изящная, Лера с
каждым днем все отчетливее сознавала, что входить сюда ей хочется все меньше.
Это началось с того дня, когда она повесила на прежнее место в холле
фотографию отраженной Венеции. Как будто с
водворением этой фотографии завершился какой-то круг - и двигаться по замкнутому
кругу больше не имело смысла.
У Леры достаточно было душевной чуткости, чтобы понимать, почему это
произошло.
Когда-то, пять лет назад, работа восполнила ей скуку жизни с Костей, дала
уверенность в себе, да и просто
возможность не просыпаться каждый день в страхе от того, что не будет денег маме
на лекарство, Аленке на яблоки и себе на
колготки.
Мир открылся тогда перед нею, в прямом и переносном смысле: живой,
разноцветный и многолюдный мир далеких
стран - и мир собственных возможностей, оказавшийся не теснее мира внешнего.
Она была из тех женщин, которые "сделали себя сами" - хотя кто мог
сказать, сколько людей на самом деле
принимали в этом участие?.. Лера, во всяком случае, точно знала, что её
самообретение было бы невозможно, если бы не
Елена Васильевна Гладышева, или профессор Ратманов, лекции которого об
итальянском Возрождении она когда-то слушала
с замиранием сердца. Не говоря уже о Мите...
Лера сидела в своем, недавно заново оформленном кабинете - небольшом, но
казавшемся просторным из-за умело
подобранных разноуровневых потолков, из-за полукруглого возвышения, на котором
стоял её стол, и нескольких легких
кресел, стоящих вокруг низкого столика в углу.
Во всем здесь чувствовался вкус - не меньший, чем в одежде тридцатилетней
президентши "Московского гостя".
Теперь Лера с удивлением вспоминала, как это она когда-то понять не могла, в чем
состоит настоящий женский шарм - то
дуновение изящества, которое она сразу чувствовала в других женщинах, но не
умела применить к себе.
Конечно, ей очень помогла её неизменная модельерша Ната Ярусова - когда-то
начинающая, никому не известная, а
теперь считающаяся одной из лучших в Москве. Но больше всего помогло собственное
чутье, умение выбрать из всех веяний
моды то, что соответствовало только её облику - её легкой, неуловимой походке,
живому блеску прозрачно-карих глаз и
пленительно плавной линии бедер.
Лера с трудом вспоминала теперь то время, когда единственно удобной
одеждой считала джинсы, потому что в них
можно было ходить и на лекции, и в поход. Джинсы она, конечно, и теперь носила.
Но теперь удобство одежды значило для
неё совсем другое: например, чтобы собственное настроение совпадало с рисунком
на ткани... Совмещать рисунок с
настроением - это было увлекательное занятие, которому Лера отдавалась с
удовольствием.
Но она помнила о том, что было ещё глубже, и помнила всегда, даже когда
просто выбирала этот самый рисунок:
мгновенное, мимолетное восхищение в Митиных глазах, когда он смотрит на нее...
И вот она сидела в своем офисе, пила кофе и разговаривала с Зоськой
Михальцовой, только что вошедшей в её
кабинет.
Насколько чувствовала Лера перемены, произошедшие с нею за невообразимые
последние пять лет, настолько
радовалась она Зоськиной потрясающей неизменности. Это была все та же милая и
решительная Жозефиночка, которую в
детстве дразнил за необычное имя Женька Стрепет, с которой они бегали по
стамбульским лавкам, торговали на
Переделкинском рынке, на которую можно было положиться во всем, и всегда
надеяться на сочувствие.
Зоська была на редкость снисходительна к человеческим слабостям, и это
тоже радовало Леру. Правда, и удивляло
порядком. Она никак не могла взять в толк, как это Зоськина отзывчивость
мгновенно сменяется полной непреклонностью,
едва только речь заходит не вообще о каком-то человеке, а о каком-нибудь вполне
конкретном мужчине?
Впрочем, Лера не любила обсуждать то, что связано было с чужими
отношениями, - и, наверное, Зоська тоже ценила
в ней это.
- Скучно тебе, Лер? - спросила Зося, глядя, как Лера машинально
перелистывает страницы ежедневника.
- Скучно? - Лера подняла на неё удивленные глаза. - С чего ты взяла?
Работаю, что ли, плохо?
- Да ведь сразу видно, - пожала плечами Зося. - Тебе когда скучно, ты не
то что работаешь плохо, а у тебя огонек
такой в глазах гаснет. Вот ты сейчас в блокнот смотришь - и не глаза у тебя, а
одна косметика.
- Ну-у, Жозефиночка! - рассмеялась Лера. - Пора тебе в профессиональные
психологи подаваться!
- А что? - улыбнулась в ответ Зоська. - Тут годик-другой поработаешь, ещё
не тому научишься. Нет, правда, Лер
- надоело тебе, я же вижу.
- Надоело, - согласилась Лера. - Я ещё подумаю немного, Зось, а потом мы с
тобой серьезно об этом поговорим.
По-моему, у тебя проблем быть не должно, когда ты меня заменишь.
- А ты? - поразилась Зоська. - Ты-то что делать собираешься? Дома сидеть?
- В этом все дело. Если бы я знала, что делать собираюсь, давно бы уже
отсюда ушла.
Лера знала, что говорит. Конечно, она давно могла не работать в
"Московском госте". Все равно её директорскую
зарплату даже отдаленно нельзя было сравнить с доходом, который она получала как
владелица фирмы.
Так сделали многие её знакомые бизнесмены - наладили работу одних фирм и
занялись другими, получая
положенный доход и ограничиваясь самым общим контролем. И, конечно, она тоже
давно могла поступить таким же
образом: о лучшем директоре, чем Жозефина Ивановна, можно было только мечтать.
Прежде Лера просто боялась того, о чем так удивленно спросила Зоська.
Действительно, как это она будет сидеть
дома? Но чем дальше шла её жизнь, тем более привлекательным казался ей такой
поворот судьбы. А что: целый день
проводить с дочкой, ждать Митю... Неужели это невозможно для нее?
Правда, Митя только улыбнулся, когда она его об этом спросила.
- Устала ты, подружка, - сказал он. - Устала, и вставать любишь поздно.
Ну, брось работу, что я могу тебе сказать?
- Но ты не думаешь, что это хорошо? - не отставала Лера.
- Смотря для кого, - пожал он плечами. - Для меня это было бы, может быть,
неплохо. Но я не думаю, что ты
выдержишь долго. Тебе скучно станет, Лер, и очень скоро. У тебя совсем другая
натура.
- Forse de la nature? - вспомнила Лера комплимент, сделанный ей когда-то
Валиком Старогородским.
- Ну да, сила природы, - подтвердил Митя. - Она в тебе всегда била через
край, и теперь ничего не изменилось.
Просто сейчас ты охвачена иллюзией - дом, муж, ребенок, склад и лад, ведь
правда?
- Правда, - кивнула Лера. - А почему ты думаешь, что это плохо?
- А я не хочу питать в тебе иллюзий, как ни приятно это было бы для меня,
- сказал Митя, завершая разговор.
Лера прекрасно знала, что, говоря это, Митя думает только о ней самой, о
её стремлениях и желаниях. Работай ли она
директором "Московского гостя", получай ли дивиденды - ежемесячные доходы от её
деятельности или бездеятельности
едва ли превышали его гонорар за один концерт где-нибудь в Вене.
Про себя она понимала, что
...Закладка в соц.сетях
