Жанр: Электронное издание
Bersen02
...я смотрел какой-то концерт. Лера вошла в комнату и присела рядом с ним
на диванный подлокотник. Она не
знала, что играет виолончелист на экране, но лицо музыканта потрясло её больше,
чем музыка! Страдание было на нем, такое
страдание, которое невозможно имитировать, которое вызывается страшным
потрясением и всегда связано с чем-то
неизбывным...
Он играл с оркестром, и в те моменты, когда в его партии была пауза, -
было видно, что эта невыносимая мука не
уходит, не дает ему передышки. Лера никогда не видела, чтобы музыка так властно
держала человека в руках.
Она испуганно посмотрела на Митю, словно ожидая объяснения. Но он
вглядывался в экран так, что она не решилась
даже спросить, что же это играет виолончелист.
Потом Митя сказал ей, что это была музыка Шостаковича.
И вот теперь Лера снова вглядывалась в лицо музыканта, словно ища на нем
следов той неподдельной муки. И,
вглядываясь, понимала: то страдание и это веселье - одно, их не разделить в этом
необыкновенном человеке. И в Мите -
не разделить.
Пока она думала об этом, разговор о рыбалке закончился.
- Помните, Дмитрий Сергеич - та самая пауза, когда кончился дождь и
Рахманинов вышел пройтись? - спросил
виолончелист. - Мне жаль, что он её не обозначил. Впрочем, она все равно слышна.
Митя кивнул.
- Слышно, когда он вернулся, - ответил он.
Лере стало даже страшновато, хотя они говорили так спокойно, как будто
речь шла о недавних делах общего
знакомого, которого оба они хорошо знали.
Лица их были освещены золотистым светом лампы, стоящей на низком круглом
столе, и было что-то волшебное даже
в этом неярком свете.
Словно почувствовав Лерино волнение, Митя прикоснулся к её руке
мимолетным, легким движением, да так и оставил
её руку в своей. И Лера тут же успокоилась под его огромной и чуткой ладонью.
- Валери, Валери! - услышала она. - Ей плохо, ты видишь?
Лера мгновенно очнулась от воспоминаний, даже не успев о них пожалеть.
Натали смотрела на неё испуганными
глазами, едва не плача.
Личико Отиль, и без того бледное, стало белее мела - это было видно даже в
темноте автобуса. Наклонившись к
девочке, Лера заметила, что губы её синеют. И тут она испугалась - так
испугалась, что даже руки у неё задрожали!
Что, если она умирает? И никого, кто мог бы помочь... Если бы знать хотя
бы, что с ней! Сердце, обморок от духоты?..
- Открой дверь! - закричала она так, что даже Натали отшатнулась, хотя
Лерины слова обращены были не к ней. -
Дверь открой, тебе говорят! И посмотри аптечку, должна быть у водителя гденибудь!
- Какую тебе дверь! - ответил Петя с неожиданной злобой. - Чтоб меня через
неё пристрелили?
Лера сама готова была его пристрелить. Аптечку он, правда, нашел, и даже
сам принес Лере. И остался стоять рядом,
глядя на белое лицо ребенка.
Лера лихорадочно порылась в дерматиновом ящичке. Можно ли давать ребенку
нитроглицерин? Об этом она понятия
не имела... Но размышлять было некогда.
Она выковырнула из упаковки красный мягкий шарик и, приоткрыв рот
неподвижно лежащей девочки, выдавила
нитроглицерин ей на язык.
Лера и Натали не отрываясь смотрели на Отиль; террорист дышал у них за
спинами.
Через несколько минут лицо у девочки порозовело, она открыла глаза и
обвела всех мутным взглядом. Лера вздохнула
было с облегчением, но тут же поняла, что радоваться нечему: значит, сердце...
- Вот что, - сказала она, поворачиваясь к ненавистному Пете, - больше её
здесь держать нельзя. И везти никуда
нельзя в таком состоянии. У неё сердечный приступ, не видишь, что ли?
- Что ж мне, "Скорую" вызывать? - сказал он зло, но не слишком уверенно. -
Ничего не поделаешь...
Лера сжала кулаки, чтобы его не ударить. Хотя, может быть, следовало это
сделать.
- Ты, скотина, - медленно произнесла она, - если сам не понимаешь, что
делать, то хотя бы меня послушай. Надо
её выпустить отсюда немедленно. - И, чтобы ему было понятнее, добавила: - Так-то
тебя, может, кто-нибудь и примет с
твоими баксами. Но если ты детский труп привезешь, едва ли кто посмеет, понял?
- Чего ты, чего на меня шипишь? - сказал он. - Думаешь, ты такая
добренькая, а остальные звери? У меня, может,
у самого такая... Как я её отпущу? Она ж и идти не может. Сам, что ли, понесу?
- Она понесет. - Лера кивнула на Натали, которая поддерживала голову
Отиль. - Какая тебе разница, сколько
человек с собой тащить?
Петя явно нервничал. Вроде бы, Лера говорила убедительно. Но, наверное, он
нюхом чуял: до сих пор все шло гладко
только потому, что никто не знал, что происходит в закрытом автобусе. И он
боялся выпускать отсюда свидетелей.
- Ну давай так, - предложила Лера, заметив, что он начал колебаться. -
Ведь уже все равно вот-вот собирались
отъезжать. Скажи по телефону: на две минуты открываю дверь, выпускаю двоих, и
тут же трогаемся. Да ты даже к двери
можешь не подходить!
Она видела, что он колеблется все больше.
- Не забудь, что я сказала: привезешь труп - совсем другое к тебе будет
отношение! - подлила она масла в огонь.
Наверное, он все-таки собирался лететь не в Чечню, иначе его не испугала
бы Лерина угроза.
- Ладно, хер с вами! - наконец решился он. - Но смотри: если слово
пикнешь, к двери подойдешь...
- Что я, дура? - успокаивающим тоном сказала Лера. - Звони давай!
Петя переговаривался по телефону, а Натали укутывала в свой плащ немного
порозовевшую девочку.
- Как же ты останешься... - Слезы стояли в глазах у милой дворяночки. - Я
боюсь за тебя, Валери, хотя ты так
бесстрашна...
Но Лера думала не об этом.
- Наташа... - медленно сказала она. - Тебя ведь музыке учили, наверное?
- Да...
Натали посмотрела на неё испуганно. Скорее всего, она решила, что Лера
тронулась умом от волнения.
- Что такое sostenuto? - спросила Лера. - Ну вспомни, пожалуйста! Неужели
не знаешь? Это по-итальянски,
музыкальный термин...
- О Боже! - произнесла Натали. - Это так важно тебе... сейчас?
- Да! - воскликнула Лера. - Да, важно, сейчас, именно сейчас! Что это
значит?
- Это... ничего особенного! Просто значит - "сдержанно, выдерживать звук".
Валери, давай лучше ты её понесешь?
- самоотверженно предложила она. - Ведь я имею за них ответственность...
- Об этом речи нет, - махнула рукой Лера. - За неё ты тоже несешь
ответственность, так что совестью не
угрызайся.
Натали уже стояла близ дверей, держа Отиль на руках. Лера ждала, когда
откроется дверь, и ей казалось, он звучит в
тишине - этот пугающий звук жизни, сдерживаемый силой Митиной души.
- С Богом! - сказала она, когда дверь наконец медленно отошла в сторону и
прохладный утренний воздух хлынул с
улицы.
Глава 18
- Говорят, движение перекрывают, - сказал Петя, отнимая от уха телефон. -
Трошки, говорят, ещё надо подождать.
А иди проверь...
Натали с девочкой на руках вышла пятнадцать минут назад.
В Петином голосе звучал тоскливый страх.
- Чего ты волком смотришь? - заметил он Лерин взгляд. - Хорошо тебе,
повезло москвичкой родиться. Свою
копейку тут всегда можно заработать. А нам что делать? Вы нас бросили, простому
человеку - хоть сдохни.
- Простота хуже воровства, - ответила Лера. - Слышал народную мудрость?
Про тебя.
- А чем детей кормить? - не унимался Петя. - Про детей же ж своих думал!
Взял кредит, вертелся... Не повезло!
Что было делать?
На мгновение Лере стало его жаль: очень уж искренне он он это произнес. Но
что-то мешало ей поверить - как будто
эти искренние слова он говорил не о себе.
Наверное, ею владело то, о чем сказал её тезка: человек этого понимать не
должен.
- Три миллиона - кредит? Да кто бы дал столько такому, как ты! Врешь ты,
понял? - сказала она с твердой
злостью. - Даже сейчас врешь, хоть и разжалобить меня хочешь. Про детей своих он
думал... Хрена ты про них думал, когда
деньги брал на авось! Про себя ты думал, жадность твоя тебя душила. Ты и сейчас
с запасом попросил: чтоб и долг отдать, и
на хорошую жизнь припасти. "Свою копейку"... Вон, баксы небось не забыл собрать,
тряпочкой прикрыл! - Лера кивнула на
аккуратно укрытый промасленной ветошью кейс. - Хорошо жить надеешься - после
всего этого?
Голос у неё срывался на крик.
"Жалко тебе его стало! - думала она со злобой на себя. - Бедняжка, деток
своих любит! Вот они, детки, всю ночь
здесь сидят, чего ещё дождутся? А он деньги сунет в семейные трусы и заживет
себе - порадуется, что живым вышел!"
Но раздумывать об этом было глупо. Все равно что объяснять террористу
Пете, что такое тяжесть жизни и как её
выдерживает человек.
Кажется, Лера вообще напрасно говорила с ним об этом. Он и без её слов был
взведен многочасовым ожиданием, а
теперь просто затрясся.
- Ах ты, сучка! - хрипло пробормотал он. - Крутая сильно, да? Счас рвану к
ебеням вместе с выблядками или
пристрелю, чтоб не гавкала тут!
Он сунул руку за пазуху, и внутри у Леры похолодело.
"Что же я наделала? - промелькнуло в голове. - Какая же я дура, как можно
было его доводить!"
Окажись у Пети в руках пистолет, он наверняка выполнил бы свою угрозу. Но
пистолет он убрал ещё раньше, а
"рвануть" едва ли входило в его планы. Это Лера все-таки прочитала на его, в
шаге от неё трясущемся, лице и уже вздохнула
с облегчением...
И вдруг лицо его переменилось! Петя смотрел куда-то Лере за спину, и
животный, ничем больше не контролируемый
ужас наползал на его потное лицо.
Лера даже не поняла, оборачивалась ли она, чтобы тоже увидеть тень,
стремительно мелькнувшую снаружи, у самого
окна. Но закричала она пронзительно, одновременно со взмахом Петиной руки.
И выстрел прозвучал одновременно с её криком. Лера даже не поняла, что это
выстрел - только почувствовала
обжигающий промельк у самой щеки, услышала обвальный треск стекла и увидела на
лбу Пети что-то, показавшееся ей
круглой черно-красной дыркой.
Лере всегда казалось нарочитыми замедленные киношные движения: вот он
падает, держа в руке гранату с
выдернутой чекой, вот его рука вырывается вверх... Но сейчас она именно так все
и видела.
Все казалось ей медленным, как во сне, - и казалось вдобавок, что сама она
тоже двигается невыносимо медленно:
падает одновременно с Петей, хватая его за вскинутую руку... Дети кричат...
- Все, все, пусти, я же держу! - услышала Лера и открыла глаза.
Она лежала на чем-то мягком, вцепившись обеими руками в мужской кулак,
стискивая его короткие мертвые пальцы.
В кулаке была ребристая граната, и ее-то как раз и держала другая мужская рука -
живая, не мертвая.
- Не взорвется уже, отпусти, - повторил мужчина.
Лера подняла глаза. Молодое лицо под какой-то необычной каской, губы
совсем детские - какой красивый...
- Не могу, - сказала она. - Правда, не могу, не шевелятся.
Парень легонько сжал свободной рукой одновременно оба её запястья - и,
вскрикнув от боли, Лера разжала пальцы.
- Ну вот, извини, - сказал он. - Леш, подыми девушку!
Кто-то подхватил Леру сзади под мышки и поставил на ноги, придерживая за
плечи, чтобы она не упала. Взглянув себе
под ноги, она поняла: то мягкое, на чем она лежала, был труп Пети.
Лера почувствовала, как тошнота подкатывает к горлу. Дырка чернела
посередине Петиного лба, голова плавала в
луже крови.
"А я думала, это просто так говорят - "плавает в луже крови", - медленно
подумала она.
Тот, первый, красивый парень осторожно делал что-то с гранатой в мертвой
руке.
- Пошли, пошли. - Леша тихонько качнул её за плечи. - Нечего тебе на это
смотреть.
- Не взорвалось? - спросила Лера, не отводя глаз от черной дырки и от
гранаты.
- Все в порядке, пошли, - повторил Леша. - Ты молодец, кончилось все.
Он снова подхватил Леру под мышки, легко поднял на полметра вверх и,
перенеся через труп, передал другому парню
- в такой же необычной каске, стоящему на улице у открытой двери автобуса.
С сухим потрескиванием осыпались разбитые стекла. Воздух после дождя был
свеж и прохладен, голова у Леры
кружилась, она не могла понять: в ушах у неё шумит, или действительно шум стоит
вокруг?
Пошатываясь, она пошла вперед, с трудом переставляя затекшие ноги.
Ей не верилось, что все кончилось, и она боялась оглянуться - как будто
могла увидеть у себя за спиной черную яму
вместо автобуса с разбитыми стеклами.
Все вокруг - мужчины в необычных касках, плачущие дети, "мигалки" на
"Скорых", купола Василия Блаженного и
Иван Великий в тусклом утреннем свете - казалось ей нереальным. Или себя она
чувствовала отдельной от реальности?
Лера не знала, куда идет и куда идти. И просто шла по все ещё пустой улице
туда, откуда - сто лет назад - пришла к
одинокому автобусу.
"Вот и все, - стучало у неё в ушах в такт шагам. - И что теперь?"
Она подняла глаза и увидела Митю. Он стоял в двух шагах и смотрел на нее.
Лера почувствовала, что не может
больше идти, - и остановилась.
- Митя... - сказала она. - Митя, ты навсегда меня разлюбил?
- Ну и женщина, ну и тезка! - ахнул рядом знакомый голос. - Откуда вышла -
и про что спрашивает?!
Но Лера не слышала этих слов.
- Я тебя люблю больше жизни, - сказал Митя, не отводя от неё глаз.
- Все, Дмитрий Сергеич! - весело произнес тот же голос. - Больше я тебя
связать ведь не грожусь, что же ты?
"А я - что же?" - подумала Лера, и тут же в глазах у неё потемнело.
Когда Лера снова открыла глаза, Митино лицо было совсем рядом. Голова её
лежала у него на согнутой руке, и она
чувствовала его пальцы на своем виске. Пальцы чуть вздрагивали, а Митины глаза
смотрели на неё неотрывно.
Лера хотела что-то сказать, но не могла произнести ни слова: губы не
шевелились.
- Надо её в "Скорую" перенести! - услышала Лера. - Пустите, Дмитрий
Сергеевич.
- Нет! - Ей показалось, что она громко крикнула, но на самом деле вышло
очень тихо. - Митя, не пускай... Я хочу
с тобой...
- Со мной, - услышала она. - Только со мной, подружка моя любимая, куда я
без тебя?
Приподнявшись, Лера увидела, что лежит на брезентовых носилках, а Митя
стоит на коленях у изголовья.
- Я не поеду... - сказала она. - Я лучше встану...
Она испугалась, представив над собою низкий потолок "Скорой" - опять
какую-то замкнутую духоту, опять
полумрак. Она даже в комнату не смогла бы сейчас войти: мысль о потолках была
невыносима, и надо было как-то объяснить
им это, но у неё не было сил объяснять.
- В машину - не надо, - сказал Митя. - Мы пойдем пешком, по улице пойдем,
да?
- Да, - кивнула Лера, обрадовавшись, что он понял. - По улице... - И,
словно боясь, что столпившиеся вокруг
люди не отпустят их идти пешком, она добавила: - Я там оставила машину... На
стоянке, она там... Мы потом поедем...
- Не сможет она пешком. - Взглянув на произнесшего эти слова, Лера наконец
узнала тезку, Валерия Андреевича.
- У неё же шок.
"Шок? - про себя удивилась Лера. - Разве я ранена, отчего же шок?"
Она села на носилках, потом схватилась за Митино плечо, и они вместе
поднялись с земли. Даже ноги у неё почти не
дрожали.
- У тебя на коленях брюки мокрые, - сказала Лера. - Как же ты пойдешь,
Митя?
- Дворами, - ответил он. - Мы с тобой дворами пойдем, моя родная. Только
ты пиджак сними. А мой надень. То
есть не мой - мне Валера дал вместо фрака. Смотри, отличный пиджак, тебе пойдет.
Говоря все это, Митя осторожно снял с Леры длинный, кофейного цвета пиджак
и провел руками по её плечам, по
груди. Она не поняла, зачем он это делает, и только когда он бросил её пиджак на
асфальт, заметила, что весь он испещрен
бурыми пятнами крови.
- Это не моя... - сказала Лера, вздрагивая. - Это его...
Митя обнимал её за плечи. Они шли медленно, и идти ей было легко. Только
никак не проходило мучительное
чувство: что она словно вынута из реальности, словно видит все вверх ногами.
- Скажите, у вас есть ощущение, которое принято называть стокгольмским
синдромом? - вдруг услышала Лера
громкий голос.
Журналист в голубой джинсовке вынырнул откуда-то сбоку, словно из-под
земли, протягивая прямо к Лериному лицу
микрофон. Парень наверняка старался для западного радио - это чувствовалось по
особенному, принятому на солидных
западных радиостанциях, тембру его голоса.
- Убью... - произнес Митя так, что Лера испуганно схватила его за руку.
Схватила она, конечно, слишком слабо, и неизвестно, что произошло бы
дальше, если бы тут же не возник рядом тезка
Валерий Андреевич.
- Бляха-муха, откуда ж ты взялся на нашу голову? - Он положил руку на
плечо репортера, и тот слегка изогнулся. -
Вы идите, идите, - обратился он к Лере и Мите. - Я ему сам объясню про синдром,
даже показать могу, - не обещающим
ничего хорошего тоном добавил он.
Жизнь уже вовсю кипела на Васильевском спуске, мгновенно наполнив
движением недавнюю напряженную пустоту.
Но они шли, словно окруженные незримым кольцом, и тишина охватывала их
посреди общего шума.
Было часов шесть, не больше, и утро казалось сумрачным сквозь пелену
вчерашнего дождя. Они вышли на пустынную
Тверскую.
- Во-он там я машину оставила, - зачем-то сказала Лера.
Она совсем не думала о машине, ей вообще казалось, что это в какой-то
другой жизни она оставила её на платной
парковке у тротуара. Но все происходило с нею словно во сне, каждое её действие
и слово было бессмысленным.
- Митя, я сама не понимаю, что говорю, - сказала Лера. - Зачем мне машина,
что мне делать? Что же это со мной?
- Пойдем, подружка, посмотрим на машину, - сказал Митя. - Видишь, все
хорошо: вот дома стоят, вот мы с тобой
идем, вот твоя машина. Квитанцию прилепили.
Серебристая "Ауди" действительно стояла на прежнем месте, и к её ветровому
стеклу была прижата белая бумажка. В
этом не было ничего удивительного: ведь время оплаченной стоянки давно прошло.
Лера смотрела на белую квитанцию, как на послание с того света.
Ей казалось, мир перевернулся за последние сутки. А здесь, в двух шагах от
Васильевского, на самом деле все было
по-прежнему. Люди подъезжали и уезжали, заходили в магазины, назначали встречи и
опаздывали. Квитанцию вот выписали,
надо было платить вовремя...
И, глядя на эту немыслимо белую, немыслимо реальную бумажку на стекле,
Лера во весь голос расхохоталась! Смех
душил её, она словно выкашливала из себя что-то и не могла остановиться. И не
понимала только: почему Митя прижимает
её голову к своему плечу и гладит - ведь она смеется, а не плачет?
Но ей было так хорошо оттого, что голова её прижималась к его плечу, - она
бы всю жизнь так стояла...
- Ми... Митенька... - всхлипывала Лера. - Неужели это кончилось, неужели -
все?!
- Все, моя единственная, все, - приговаривал он, прижимая её к себе все
крепче. - А сейчас совсем кончится, ты
сама почувствуешь.
Она действительно почувствовала - ведь всегда было так, как он говорил!
Лера подняла наконец глаза и, утирая слезы, огляделась.
Они стояли напротив Центрального телеграфа - и Лера наконец узнавала то,
что видела вокруг: Тверскую улицу,
сталинские дома, пестрых ковбоев на щитах "Мальборо" и разноцветную, поутреннему
усталую пляску рекламных
лампочек.
Обыкновенная, сама по себе идущая жизнь принимала её в себя, наполняла
собою, и Лере вдруг показалось, что она
переворачивается с головы на ноги. Она даже чуть за юбку не схватилась,
настолько отчетливым было это ощущение.
Прохожих на улице почти не было в такую рань, но Лера и не заметила бы их,
даже если бы они и были. Она смотрела
снизу вверх в Митины глаза.
- Митя, Митя, если бы ты знал... - сказала она наконец. - Как же это было
тяжело, если бы ты знал...
Он молчал, по-прежнему обнимая её за плечи. По тому, как вздрагивают его
руки, Лера поняла, что он думает об
автобусе, о террористе.
- Нет, не там было тяжело! - горячо произнесла она. - Мне вообще без тебя
было тяжело, ты понимаешь? Я все
время об этом там думала - что я теперь вообще без тебя...
Она заглядывала Мите в лицо, и поэтому сразу увидела, как мгновенно оно
стало белым.
- Если ты меня не простишь... - выговорил он так глухо, что она не узнала
его голос. - Лера, жить я не могу...
Прости меня! - Дыхание у него перехватило.
Она не хотела сейчас думать о том, за что он просил у неё прощенья - о
Тамаре, обо всем, что измучило её
ревностью... Митя был с нею, он сказал, что не разлюбил её, и этого ей было
достаточно. Но он вдруг произнес, задыхаясь:
- Страшная эта гордыня, нет страшнее греха... Пока ты там была, только и
думал: какая ревность, Господи, да пусть
только выйдет оттуда, только пусть выйдет живая - сам к нему отвезу!
Лера не понимала, о чем он говорит. Ревность, к нему... К кому?
И вдруг она поняла! Словно вспышка осветила её сознание - осветила
бесконечные дни позади, о которых ей
страшно было вспоминать.
- Митенька... - прошептала Лера. - Так ты все это время... Боже мой,
почему же ты мне не говорил?!
Она почувствовала, что ноги у неё подкашиваются. Но наверное, и с Митей
происходило то же самое. Они
одновременно присели на корточки у какой-то стены. Митя держал Леру за руку,
словно боялся, что она сейчас встанет и
уйдет.
- Как я мог тебе сказать? - Он говорил так горячо, так сбивчиво. - Что же
я мог тебе сказать? Расспрашивать,
ждать признания? Я дышать и то не мог, не то что спрашивать. Ведь меня всю жизнь
это мучило, Лера! Сколько тебя любил,
столько и мучило... Что ты со мной - поверить не мог. Жизнь в тебе кипит, все
вокруг тебя оживает, все загорается от тебя.
И что тебе до музыки, до всего этого?.. - Он судорожно потер рукой шею - там,
где было пятно от скрипки. - Я все время
думал: ведь это не для тебя - размеренная моя жизнь, ведь это скучно тебе!
Помнишь, спросила: ты идеальный? Мне же
страшно тогда стало: показалось, ты от скуки спросила. А что я мог тебе дать -
такого, чтобы тебя увлекло? Парк, возню с
театральным особняком, хождение по чиновникам? Да к чему тебе все это!
Лера попыталась что-то сказать, положила руку Мите на плечо, но остановить
его было невозможно, боль
выплескивалась из него неудержимо.
- И тут он появляется - юный, глаза синие... Смотрит на тебя так, что у
женщины сердце должно останавливаться. Я
когда первый раз это увидел, мне жизнь стала не в радость! Подумал: ведь дороже
этого и быть не может. Вот он смотрит, а у
него в глазах одно стоит: ничего у меня нет, кроме любви к тебе, и ничего мне не
надо. И между чувством и поступком - ни
полшага. Ни звука, ни мелодии...
Митя обхватил голову руками и замолчал. Лера тоже молчала, потрясенная
тем, что услышала.
Никогда такого не было с нею! Она хватала воздух ртом, не зная, что
сказать сначала, что потом. Как сказать ему все
сразу, без "сначала" и "потом", чтобы он сразу почувствовал все, что она хочет
ему сказать!
- Митя, - сказала она, забыв обо всем, что хотела сказать секунду назад. -
Посмотри ты на меня... Я же тебя
люблю, я же не живу без тебя, разве ты не видишь?
Он медленно поднял голову, посмотрел на Леру тем долгим, бесконечным
взглядом, которым наглядеться
невозможно, сколько ни смотри.
Наконец губы его дрогнули, дрогнули прямые ресницы - и Митя прижался лбом
к её плечу.
Так они сидели и сидели рядом на корточках. Лера не видела Митиного лица,
её пальцы гладили то затылок его, то
висок.
- Вам что, места другого нет? - вдруг услышала Лера и, вздрогнув от
неожиданности, подняла глаза: перед нею
стояла дворничиха в синем сатиновом халате и вязаной шапке. - Взрослые люди -
уселись у помойки, как шпана какая,
обымаются еще! Постыдились бы!
Оказывается, то, к чему они прислонились, сидя на корточках, было мусорным
контейнером. И дворничиха теперь
дергала его, осуждающе глядя на бесстыжую парочку.
Митя тоже взглянул на сердитую дворничиху, и Лера увидела, что жуткая
белизна сходит с его лица и в глазах
вспыхивают живые искорки.
- Виноваты! - воскликнул он со всей мыслимой серьезностью в голосе. -
Виноваты, гражданочка, бес попутал!
- Бес... - проворчала дворничиха. - Никакого стыда не стало у людей, скоро
посередь улицы разденутся да лягут
голые!
Остановились они только в конце Камергерского, почти на углу Большой
Дмитровки. Здесь, к счастью, было
безлюдно.
- Смотри, совсем никого, - сказал Митя. - Пошли во двор во-он в тот, а?
Он показал на арку старого двора за МХАТом.
- Может, на чердак поднимемся? - улыбнулась Лера.
Она улыбалась, а в глубине души ещё жил этот страх - оказаться под
нависающим потолком... Наверное, и Митя
чувствовал его в ней. До их дома было минут десять ходу, но ведь он не сказал:
"Пойдем домой", - хотя Лера заметила, что
губы у него дрогнули.
- А что, сто лет я не лазил с девушкой по чердакам, - улыбнулся он.
- Митька! - притворно возмутилась Лера. - Что-то я не помню, чтобы ты
лазил со мной по чердакам! Ты что,
хочешь сказать, что делал это с какой-то другой девушкой?
Конечно, это была шутка, и никогда Лера не думала о женщинах, которые были
у Мити до нее. Разве что о Зинке
Юрченко с Цветного бульвара, да и то только потому, что очень уж она была рыжая
и красивая.
Митя улыбнулся её возмущенному тону - и тут же заметил, что у Леры лицо
переменилось.
Мысль о Тамаре пришла к ней невольно, но избавиться от неё было уже
невозможно.
- Что с тобой? - тихо спросил Митя, заглядывая ей в глаза. - Ну-ка, пойдем
правда во двор.
Лера послушно вошла вместе с ним в приземистую арку. В дальнем углу двора
росли густые кусты, а за кустами
стояли две скамейки, повернутые друг к другу так, чтобы можно было сидеть
большой компанией. Под скамейками валялись
пустые бутылки и остатки нехитрой закуски.
Они сели друг напротив друга.
- Ну, что с тобой, скажи мне! О чем ты подумала? - повторил Митя.
- А ты не догадываешься?
Лера не могла поднять на него глаза: ей не хотелось, чтобы Митя видел
слезы.
- Догадываюсь, - ответил он, помолчав. - Я давно догадывался, и хотел тебе
объяснить. Но потом появился этот
мальчик, и гордыня меня одолела, и я не мог. А должен был объяснить. Это так
просто было - объяснить... Я ведь, пока
смотрел на этот автобус, все время только и думал: теперь ничего не объясню уже,
даже этого не сделал... Ты понимаешь?
- Да, - кивнула Лера. - Митя, я ведь тоже не объяснила. Сане не объяснила,
а должна была - мальчику
синеглазому... Он сам понял, почему я его полюбить не могу. Но он погиб, Митя, и
на всю жизнь теперь
...Закладка в соц.сетях
