Жанр: Электронное издание
Bersen02
...то говорит,
по какому делу?
- Да ничего не говорит. С вами, говорит, хочет поговорить.
- Хорошо, я жду, - решила Лера. - Объясни, Сережа, куда идти.
Женщина, вошедшая через пять минут в её кабинет, была Лере незнакома.
"Да точно я её не знаю, - подумала Лера, как только та осторожно
приоткрыла дверь. - Но что же тогда?.."
Было в облике этой пожилой женщины в черном шерстяном платье что-то такое
знакомое, чего не узнать было
невозможно. И Лера даже вздрогнула, пытаясь узнать, и непонятное предчувствие
сжало ей сердце.
- Вы извините, что я вас побеспокоила, - сказала женщина сбивчиво и
смущенно, - но мне Игорь сказал,
Зелинский Игорь Андреевич, что вы его знаете и что я могу сказать, что от
него...
- Вы проходите, пожалуйста, садитесь, - сказала Лера, вставая из-за стола.
- За что же извиняться! Конечно, знаю
Игоря Андреевича. Что-нибудь случилось?
- Да... Нет... С Игорем ничего не случилось... - тихо произнесла женщина.
И тут Лера поняла, кто это! В одно мгновение поняла, как только женщина
подняла на неё глаза и удивительная,
невыцветшая синева блеснула в них сквозь слезы.
Лера ахнула и руку прижала к губам.
- Вы... Санина мама? - спросила она, остановившись посреди кабинета. -
Боже мой, что же с ним случилось?!
- А Сашенька умер, - сказала женщина с такой простотой и отчаянием, что у
Леры занялось дыхание. - Его убили.
Они стояли посредине комнаты в мучительном, звенящем молчании. Невозможно
было говорить, они обе не могли
говорить.
Наконец Санина мама первой нарушила эту невыносимую тишину.
- Вы понимаете, - сказала она, - я давно о вас думала, но только не знала,
кто вы. Я только фотографию вашу
видела, но не у кого было спросить - Сашеньки уже не было, когда я фотографию
вашу увидела... А я думала, что должна
вам сообщить, раз он вашу фотографию так при себе носил...
Какую фотографию, она не давала ему никакой фотографии... Господи, да что
же это, как же это?!
Лера по-прежнему молчала, но, наверное, смятение в её глазах было
красноречивее слов и расспросов.
- Он в ладанке носил, - сказала Санина мама, словно отвечая на безмолвный
Лерин вопрос. - А ладанку мне потом
передали, я и увидела. Я тогда друзей его стала спрашивать, не знает ли кто, и
Игорь говорит: я знаю. Сашенька с Игорем
очень дружил, с самого детства, он тогда в нашем доме жил, это потом уж они
кооператив построили. А когда Саша в
колонию попал... Он ведь в колонии был, вы не знаете?
- Знаю, - с трудом проговорила Лера. - Я знаю, он мне рассказывал.
- Ну вот, Игорек к нему и туда ездил, и потом, как Сашенька вернулся,
очень ему помогал, - продолжала она, попрежнему
стоя посреди комнаты и не замечая этого; правда, и Лера не замечала
ничего, кроме глаз этой женщины. - Я
думаю, может быть, Игорь даже вину за собой чувствовал - что Саша попал в
колонию, а он нет. Хотя ведь все по суду
решилось, а не то чтобы там как-нибудь... Но он мне и сейчас говорил, на
поминках: если бы не Саня, жизнь моя по-другому
бы повернулась. Я думаю, Саша очень вас любил, - вдруг, без паузы и перемены
интонации, сказала она.
Сердце у Леры по-прежнему билось стремительно, словно выскочить хотело из
груди, но она смогла наконец взять
себя в руки.
- Присядьте, пожалуйста, - попросила она. - Как вас зовут?
- Зоя Петровна, - ответила Санина мама. - Первачева Зоя Петровна.
- Как же это?.. - спросила Лера. - Как же это... могло случиться?
Санина мама снова подняла на неё глаза, и сердце у Леры снова сжалось.
- Мне так тяжело, если бы вы знали... - почти прошептала Зоя Петровна. - Я
понимаю, таких нету, кому бы такое
легко было. Но мне ведь все кажется: я его мало просила, чтоб он по-человечески
жил бы, это я сама виновата... Он такой
способный был, если б вы знали! Прямо ко всему способности, даже удивительно - в
кого, мы-то с отцом покойным совсем
простые люди. Мне учителя, помню, в школе все время говорили: Саша у вас очень
способный, хоть к химии, хоть к
литературе, но все нахватом, все с ходу, а терпения совсем нет! Надо у него
воспитывать терпение, а то ему трудно придется
в жизни. А я вот не смогла... - Она замолчала, глядя перед собою остановившимся
взглядом. - Может, я сама виновата, -
произнесла она наконец. - А может, что Богом дано, того уж не переделаешь. Он
всегда такой был, ещё с роддома. Грудь не
сразу смог взять, и так сердился, так плакал! Другие детки потихоньку-полегоньку
- и научатся, как взять, а он - прямо
заходится. А уж когда с колонии вернулся - конечно, мне его не удержать было...
Я и Игоря просила: поговори ты с ним, он
тебя уважает, что ж он не работает нигде? Может, связался с плохой компанией,
это ведь до добра не доведет! А тот: Саня
что задумал, тетя Зоя, то и сделает, разве вы не знаете? Знаю, конечно... Но вы
не думайте, - она отрицательно покачала
головой, - это не то чтобы ему деньги голову вскружили! Хотя он, конечно,
молоденький ещё был, да пофорсить любил...
Но он очень щедрый был, а для нас с Танечкой - это дочка моя - совсем ничего не
жалел. Мне, знаете, прямо страшно
становилось. - Зоя Петровна посмотрела на Леру с таким наивным удивлением, что
та едва не улыбнулась, хотя ей было
совсем не до улыбок. - Как можно жить с такими большими деньгами? Уж откуда они
- про это вообще думать не
хочется... Но куда их тратить? Добро бы взрослый человек, серьезный, как Игорь,
а то ведь мальчик неразумный... У Тани в
школе вечер был, так он ей купил платье за три тысячи долларов! Я чуть языка не
лишилась, как она мне сказала, что, мол,
видела по телевизору, Саше рассказала, и он купил в каком-то доме моделей, в
иностранном. Я уж её ругала, ругала... И
ничего особенного в этом платье, соседка наша не хуже могла бы сшить.
Лера вслушивалась в её голос, в эти удивленные и наивные интонации, и
вспоминала, как Саня рассказывал ей о
матери, стоя на балконе над сияющим ночным городом. О её нежелании переехать в
хорошую квартиру, уйти с завода, и как
же можно так жить, в таком убожестве... И что такая жизнь - не по нему.
Лере хотелось спросить, как он погиб, но она не могла решиться задать
такой вопрос матери. Да и знает ли она?
Но, опять словно догадавшись, Зоя Петровна ответила сама:
- Меня ведь к нему даже не сразу пустили, хотя он уже мертвый был. И
ничего не говорили - как, почему... Там
милиция разбиралась, и ко мне следователь приходил, но что я ему могла сказать?
Сашенька ведь уже давно с нами не жил,
он отдельную квартиру снимал. Приходил только, да звонил часто. Как раз за день
до всего этого был, но только на минутку
забежал, книжку взял у Тани. Так что я и не знаю ничего - только то, что Игорь
сказал. Игорю, вроде, назначили встречу,
люди незнакомые, и он Сашу попросил о них узнать. А тот не стал ничего узнавать,
а сам на встречу эту поехал. Разве так
можно? - спросила она так печально и доверчиво, словно Лера могла ей ответить. -
Игорь прямо плакал: кто ж его просил,
как же так неосторожно! И все, и они его застрелили прямо там, это в Лосинке
где-то... - Голос её застыл. - Я так и не
знаю, за что, даже Игорь не знает. Говорит, это просто беспредельщики,
отмороженные какие-то, говорит. Да Сашенька,
может, и сам не знал...
Лере показалось, что она не выдержит этого больше - взгляда этой женщины,
которая не знает, за что, по какому
праву перемололи её сына эти страшные жернова, и никто никогда не сможет ей
объяснить.
- Я все время об этом думаю, - едва слышно произнесла Зоя Петровна. - Все
время думаю: неужели он сам убивал,
а потом его убили? Не могу я в это поверить, не могу...
Эти слова вывели Леру из оцепенения.
- Нет! - сказала она со всей решительностью, на которую была способна. -
Никого он не убивал, это я точно знаю!
Поверьте мне, Зоя Петровна, я ведь давно в бизнесе работаю, я все это знаю! -
Она говорила так уверенно, словно её работа
действительно предполагала знание этих немыслимых законов. - Сейчас все подругому,
у него другая была работа...
Можете даже Зелинского спросить, он вам то же самое скажет! Это какая-то
страшная случайность, с ним не должно было
этого произойти!..
Санина мать посмотрела на Леру с благодарностью.
- Вы правда знаете? - спросила она. - Спасибо вам... И в самом деле, Игорь
то же говорит...
Зоя Петровна открыла небольшую сумочку, лежащую у неё на коленях, и
достала оттуда что-то, завернутое в чистый
носовой платок.
- Вот, я вам ладанку его принесла, - сказала она, разворачивая платок. -
Но только вы знаете... Вы извините, я вам
её только покажу, ладно? А оставить я не могу. Вы не думайте, не потому, что она
дорогая, что бриллианты...
Она произнесла это таким извиняющимся голосом, который слышать было
невозможно.
- Ну что вы, Зоя Петровна, - сглотнув ком в горле, сказала Лера. - Разве я
могу так думать?
Она взяла из рук Саниной мамы золотую коробочку - ту самую, с эмалевой
иконой Нечаянныя Радости - нажала на
выступ сбоку...
Сама она смотрела на себя с маленькой цветной фотографии, неизвестно
откуда у Сани взявшейся. И вдруг Лера
вспомнила! Ну конечно, это тем вечером было, когда их сфотографировал стильный
фотограф, у которого Саня отнял
пленку! А потом она так безобразно напилась, и Саня на руках отнес её домой...
Она тогда сказала что-то смешное, стоя возле заминированной дискотеки, и
они оба рассмеялись. И вот она смеется
под иконой Нечаянныя Радости. И значит, где-то есть Санина фотография, на
которой он тоже смеется, сияя синими
глазами... Только фотография и осталась.
Наверное, Лера всматривалась в Санину ладанку так долго, что Зоя Петровна
спросила:
- Вы на меня обиделись?
- За что? - вздрогнув, подняла глаза Лера.
- Да вот за это - что ладаночку вам не отдаю... - И тут же добавила,
словно оправдываясь: - Но я вам письмо его
принесла, письмо отдам, он же вам его написал.
- Письмо? - удивленно переспросила Лера. - Он мне письмо написал?
- Ну конечно! А я не сказала разве? Забыла, значит. - Снова щелкнув замком
сумочки, Зоя Петровна достала оттуда
незаклеенный конверт. - Вот оно, письмо. Вы уж извините только: я прочитала...
Но я же не знала, что оно вам! А оно в
книжке лежало, которую Сашенька у Тани брал, как раз за день до того... Он,
наверно, его не дописал, даже без конверта
было, это я вложила потом.
Медленно, как во сне или в немыслимом кино, Лера взяла из её рук конверт.
Она хотела прочитать письмо сейчас, но
не могла этого сделать при матери. И, словно почувствов это, Зоя Петровна
встала.
- Я пойду, - сказала она полувопросительно. - Я так рада, что вас нашла. Я
думаю, Саша очень вас любил, -
повторила она.
- Подождите, Зоя Петровна! - воскликнула Лера, и та остановилась у двери.
- Как же так... Может, я... Помочь вам
как-то?.. Пожалуйста, разрешите мне это сделать! У вас ведь дочь...
- Ну что вы. - Зоя Петровна ответила с такой безнадежной, ни на какие
уговоры не рассчитанной тоской, что Лера
не решилась настаивать. - Разве нам много надо? И нам ведь Игорь помогает, даже
слушать ничего не хочет. Я, говорит,
деньгами того все равно не отдам, что Сане должен... До свиданья, береги вас
Бог.
Зоя Петровна вышла, а Лера так и осталась стоять посреди комнаты с письмом
в руке и застывшим лицом.
Глава 15
Лера не помнила, как доехала домой.
Весь вечер она просидела за столом, почему-то в Аленкиной комнате, и
Санино письмо лежало перед нею. Она не
знала, в который раз перечитывает его. Или просто повторяет шепотом, не обращая
внимания на немыслимые Санины знаки
препинания и слыша вместо них его голос...
"Здравствуй, Лера! - было написано посередине строки, как будто из
пионерского лагеря. - Я так хотел с тобой
поговорить, потому что письма писать не умею, даже матери два или три только
написал. Но я не могу с тобой поговорить,
даже не знаю почему. Поэтому придется написать. И я решил писать, как будто
говорю, на ошибки не обращать внимания, а
то и написать не смогу тебе. А ты, если хочешь, сама запятые расставь как надо.
Я тебе хотел сказать, что я тебя люблю. Но не мог сказать. Я же понимаю,
тебе после этого со мной будет нехорошо,
неловко, а я не хочу так.
Перечитал, что написал, и все тоже нехорошо получается, совсем не так, как
хотелось. Так скованно, как будто не
своим голосом. Я тебе много хотел сказать, но если так говорить, как я пишу, то
ты мне просто не поверишь. Но ты мне всетаки
поверь. Все это правда, я просто высказать не умею.
Я тебя сразу полюбил, как только увидел. Когда мы в парк вышли и ты сидела
в этой беседке. Я на тебя тогда смотрел
и думал: что ж мне так хорошо-то, наверно, я её люблю? Вот не поверишь - так. Я
и сам тогда себе не поверил.
Мне с женщинами почти всегда было скучно, и если я ухаживал, то всегда
знал, что это просто потому, что надо же
поухаживать, не скотина же я, чтобы сразу в постель. А так - я всегда сразу
знал, что они мне скажут, как глазками будут
стрелять, что попросят и вообще. И я не особенно об этом думал.
А в тебя влюбился просто как мальчик. Хотя я ведь и правда не такой
молодой, каким кажусь, и не только внешне, а в
душе особенно".
Тут Лера улыбнулась: представила, как Саня старается выглядеть постарше,
как щурится, чтобы не заметна была
детская синева его глаз...
И в то же мгновение подумала с леденеющим сердцем: да ведь его нет, нет
его, и не щурится, и глаз синих нет!
"Я сначала думал, что ты меня тоже, может быть, полюбишь. Но почти сразу
понял, что этого не будет: когда увидел,
как ты на него смотришь и как он на тебя. И уже не ждал. Но я же тебя все равно
любил и хотел хотя бы просто тоже на тебя
смотреть. Поэтому старался не замечать, что тебе со мной, скорее всего, скучно.
Я сначала думал, меня к тебе потому так тянет, что ты умная, красивая. Но
потом понял, что это не так. Я и умных
видел, и красивых, и они мне были совершенно безразличны. Я думал: почему же так
с тобой? И понял, что люблю тебя, нет
других объяснений. Но это все совсем не так было, как получается, когда
напишешь. Когда напишешь, так просто не
получается, как оно на самом деле есть. Выходит, будто я раздумывал, взвешивал.
А на самом деле все было в один миг".
Почерк у Сани был разборчивый и не очень крупный; только теперь Лера
дочитала до конца листа и перевернула его
обратной стороной. Там Саня писал другой ручкой - уже не чернильной, дорогой,
как в начале, а обыкновенной,
шариковой.
"Я вот написал, что когда пишешь, так просто не получается, как
чувствуешь. И вдруг вспомнил, как ты мне сказала,
что у Пушкина все просто, все уже без объяснений. Что так и есть, как он сказал.
Помнишь - про дуб у лукоморья? И я
поехал специально, взял у Таньки книгу. Просто стыдно кому сказать, ей-Богу!
Стал читать - думал, найду что-нибудь про
себя. Конечно, нашел. Я ведь тебя тоже не ревную к твоему мужу за то, что ты его
любишь, а совсем по-другому.
Но я тебе хотел ещё сказать. Я ведь раньше думал, когда из колонии вышел:
все в моих руках. Если чего очень
захочешь - то и сможешь. Мне казалось: вот теперь и настала настоящая
справедливость, а раньше только болтали про нее.
И раз так - значит, всего можно добиться.
А тебя я узнал и понял, что все это ерунда. Нет никакой справедливости и
быть не может. Мама правильно говорила:
Бог леса не ровнял. Ты меня не любишь и не полюбишь, хоть я горы сверну и лбом
об стенку расшибусь. Потому что ты
любишь другого. И какая тут справедливость? Ничего не поделаешь.
Мне этого не понять. Но я тебя люблю все равно, только, наверно, так и не
решусь об этом сказать. Я тебе лучше
выпишу стихи. Думаю, ты не будешь над этим смеяться, ты же к стихам посерьезному
относишься. Тем более, я тебе скорее
всего это письмо и не отправлю.
Я эти стихи сразу увидел, как только книжку открыл. Точно как в тебя
влюбился - с первого взгляда".
И все. Это были последние слова, написанные Саней. Дальше его почерком
были написаны уже пушкинские слова:
Я вас люблю, - хоть я бешусь,
Хоть это труд и стыд напрасный,
И в этой глупости несчастной
У ваших ног я признаюсь...
А закончить письмо он не успел - ни своими, ни пушкинскими словами.
Лера смотрела на оставшуюся пустой страницу и чувствовала, что пустота в
её душе, наоборот - заполняется,
наполняется невыносимой мукой. Даже не мукой, не тоской... Лера не умела назвать
то, что поднималось в её душе,
заполняло вязкую пустоту, которая совсем недавно казалась ей вечной!
Что разбудил в её душе мальчик, который любил её и которого она не могла
полюбить?
Ночь давно уже сгустилась за окном, пошел дождь, застучали по карнизу
частые капли, а Лера все сидела за столом, не
чувствуя усталости, бессонно глядя перед собою.
И вдруг она подумала, услышав стук дождевых капель по карнизу: вот, Саня
лежит сейчас один, в кромешной тьме, и
так же стучат над ним эти капли, а он не слышит...
Эта мысль была такой ясной и жуткой, что Лера вздрогнула и встала,
схватившись руками за край стола. Она не могла
оставаться наедине с этой мыслью, она должна была что-то сделать! Как будто
можно было сделать что-то, чтобы прекратить
эту страшную двойную несправедливость - несправедливость любви и
несправедливость смерти.
"Я даже не спросила, где его похоронили! - подумала Лера со стыдом и
отчаянием. - Одно, что я могла для него
сделать - прийти к нему на могилу, и даже об этом я не подумала!.."
Она впервые взглянула на часы. Была половина четвертого, скоро утро.
Впервые за эту жуткую ночь Лера могла
сделать что-то, приложить к чему-то простое усилие - и ей стало немного легче,
когда она это поняла.
Она набрала "09", потом номер платной справочной, но везде монотонно
чеканил автоответчик, и, значит, надо было
ждать до утра.
И вдруг она вспомнила о случайно завалявшемся дома диске с телефонами
Москвы. Это Зоська ей принесла, когда
Лера ещё работала в "Московском госте" и ей часто требовались домашние телефоны
самых неожиданных людей. Этот диск
с краденной в МВД программой сначала продавался чуть не у каждой станции метро.
Потом граждане стали возмущаться
такой наглой гласностью и диск даже начали изымать, но безуспешно.
Нужный телефон почти сразу высветился на экране ноутбука. Да и странно
было бы, если бы он не нашелся: Зоя
Петровна Первачева жила в своей квартире с незапамятных времен...
О том, что на дворе ночь, Лера вспомнила, только когда в трубке зазвучали
длинные гудки. Ей стало стыдно за свою
нетерпеливую бесцеремонность, и она хотела нажать на рычаг, но трубку уже
подняли.
Голос Зои Петровны звучал так, словно она и не засыпала.
- Зоя Петровна, извините меня... - сказала Лера. - Я забыла, что ночь...
Это Лера, Лера Вологдина, вы ко мне
приходили сегодня... вчера...
- Ничего, я все равно не сплю, - ответила Санина мама.
- Я хотела только спросить: где его похоронили?
- У нас тут, в Медведково. - Лере показалось, что та ждала её звонка и
этого вопроса. - У нас тут церковь есть,
очень хорошая, Покрова Богородицы, а при ней кладбище маленькое. Там, конечно,
не хоронят уже, но Игорь за место
заплатил, чтобы мне близко было. Вы хотите к нему сходить?
- Да... - едва слышно произнесла Лера.
- Вы сходите. - В голосе Саниной мамы прозвучали просительные нотки. - Он
рад будет, Сашенька, если вы
придете... Там только памятник плохой, - добавила она. - Это какие-то его
знакомые ставили, я их даже не знаю. Я
говорила: зачем же сразу памятник, год ведь должен пройти, чтобы земля осела! А
они: ничего, пускай сейчас - неизвестно
еще, что с нами через год будет...
Зоя Петровна объяснила, как доехать до кладбища. Лера простилась с нею и
снова села за стол над Саниным письмом.
Она приехала к церкви Покрова Богородицы, как только серый рассвет
пробился сквозь пелену дождя.
Церковь была большая, старинная, то ли хорошо сохранившаяся, то ли давно
отреставрированная - так, что налет
новизны сошел со стен и купола поблескивали неярким, живым блеском.
В церкви служили заутреню, высокие печальные голоса певчих слышались из-за
двери. Лера хотела войти, но почемуто
не вошла, а сразу, обойдя церковь, пошла к небольшому кладбищу.
Она издалека увидела Санину могилу - узнала её по памятнику - и, подойдя
ближе, поняла, что узнала правильно.
Это действительно был ужасный памятник - огромный, массивный крест из
черного мрамора, украшенный
замысловатой резьбой. Резьба была покрыта ярким, толстым слоем сусального
золота, и такими же дорогими буквами было
написано на кресте Санино имя.
Но стоя в ограде перед памятником, Лера уже не видела ни креста этого, ни
золотых букв. Она смотрела на Санину
фотографию - большую, цветную, в круглом медальоне.
Это была та самая фотография, о которой Лера подумала, когда увидела свою
в Саниной ладанке.
На фотографии Саня смеялся. Лера никогда не видела, чтобы человек смеялся
на кладбищенской фотографии. Но он
же не любил фотографироваться, сам ей говорил - наверное, просто не нашли
другой.
То есть он уже почти и не смеялся, когда обернулся к незваному фотографу,
но смех ещё стоял в его широко
распахнутых глазах, и Лере показалось, будто неотстановимая синева разрывает
плотную пелену дождя.
Она не могла понять, что с нею происходит. Страшный звон стоял в голове,
вертелись какие-то слова, складывались в
строчки: на талом снеге... как будто спящий на ночлеге... недвижим юноша
лежит... - хотя не было никакого снега, и юноши
уже не было, только дождь, серый рассвет, тишина, нарушаемая далекими, едва
слышными голосами певчих.
Но то, чем начала наполняться её душа, когда Лера читала Санино письмо, -
это поднялось теперь к самому горлу,
смешиваясь с ясно звучащими строчками, разрывая её изнутри.
Вдруг Лера подумала: "Господи, ведь если бы я лежала сейчас здесь, под
этим ужасным крестом, а Саня пришел ко
мне - разве он думал бы хоть о чем-нибудь, слышал бы какие-то строки, слышал бы
голос: что ж? убит... Разве могло это
быть с ним?! Да он бы просто забыл обо всем кроме того, что меня нет, больше нет
и никогда не будет, и заплакал обо мне,
ни о чем не думая и ничего не слыша..."
И как только она подумала об этом, как только это промелькнуло в ней -
словно невидимая преграда обрушилась в её
груди.
Ничего она больше не помнила, обо всем забыла - и слезы полились таким же
неостановимым потоком, каким лилась
из Саниных глаз синева!
Никогда в жизни Лера не плакала так. Прежде она всегда плакала о себе: о
том, что поссорилась с дворовой
подружкой, что приходится торговать заколками на рынке, что бросил Костя, что
жизнь трудна и безжалостна - о себе.
А сейчас у неё не осталось ни одной мысли о себе, у неё вообще не осталось
мыслей, и себя она забыла совершенно.
Она плакала только о нем, о мальчике синеглазом, о его так бессмысленно
оборвавшейся любви и жизни, об умолкнувшем
его голосе и навсегда закрывшихся глазах.
Она плакала из последних чувств, за которыми уже ничего нет, которые
отделяют жизнь от смерти.
Лера не знала, сколько времени простояла, прижавшись лбом к медальону на
черном кресте и задыхаясь от слез.
Когда она подняла глаза, ей показалось, что мир переменился до
неузнаваемости.
Она не сразу поняла, что же произошло. Ведь ничего на самом деле не
изменилось: так же моросил дождь, так же
блестел мокрый мрамор, и кусты у ограды кладбища так же шелестели желтеющими
листьями.
Но она смотрела на все другими глазами. Но в её душе все переменилось за
эти минуты.
Того, во что она была погружена уже так давно - вязкой пустоты и
безразличия, благодаря которым она только и
могла в последнее время выдерживать жизнь, - этого больше не существовало!
Все это словно вымылось из её души мощным потоком слез - и душа стала
такая как есть: переполненная болью
одиночества, ревнивой печалью, бессмысленностью жизни без Мити.
Лера не думала об этом так ясно и отчетливо. Она вообще ни о чем не
думала, обводя взглядом ряды могил в старых
оградах, - просто чувствовала, что сердце у неё вот-вот разорвется от ничем
больше не сдерживаемой боли.
Она долго ещё стояла, неотрывно глядя в Санины смеющиеся глаза. Только в
эти мгновения утихала боль, а в
остальные, бесконечной чередой маячившие впереди, - ей предстояло жить со своей
болью, не надеясь больше ни на чью
поддержку.
Лера вышла из могильной ограды, отошла на несколько шагов и оглянулась
снова. Саня провожал её взглядом, и
взгляд был все такой же - веселый и влюбленный.
"Он теперь всегда так будет на меня отсюда смотреть, - вдруг подумала
Лера. - Это же он на меня тогда и смотрел,
когда его сфотографировали..."
Ей стало немного легче от этой мысли.
В церкви Лера поставила свечку у иконы, перекрестилась и, заглянув в
печальные глаза Богородицы, попросила для
Сани царства небесного и вечного покоя - вместо счастья, о котором ей так
хотелось просить для него, живого...
Она долго ещё смотрела в зеркальце заднего вида на купола церкви и ограду
кладбища - и, ей казалось, на
фотографию на черном кресте.
Лера даже не удивилась, что подумала о Мите сразу же, как только сошел с
её души вязкий налет безразличия. Это и
не могло быть иначе.
Какой-нибудь день назад ей казалось, что пустота будет в её душе всегда,
что она сможет забыть Митю - надо только
побыть без него, дождаться спокойствия. Да она уже и была почти спокойна, и даже
размышляла, что станет делать дальше:
как ещё до его возвращения перейдет в мамину квартиру, как постепенно введет
Колю Мингалева в директорские права, как
все-таки объяснит Аленке, что для неё ничего не должно измениться...
Тщета этих мыслей стала для неё пронзительно ясна перед лицом любви и
смерти, под Саниным взглядом. Да она и не
думала сейчас, не размышляла о своих будущих действиях. Так, промелькнуло что-то
по краю сознания и тут же исчезло без
следа.
Но как же ей теперь жить, когда омытая душа стала как рана, - вот что было
невыносимо.
Что жить она не может - это Лера почувствовала сразу, как только вошла в
квартиру.
То, что разрывало ей душу, не могло существовать в тишине и одиночестве.
Больше невозможно было делать перед
самой собою вид, что жизнь идет и идет себе потихоньку. Невозможно было делать
вид, что вот сейчас возьмешь книжку,
будешь разглядывать кружева н
...Поділитися у соцмережах
