Жанр: Электронное издание
Bersen02
...гоуханный сортир и цветной телевизор
ничем вашей маме не помогут.
- Нет, я не думаю... - Лера покраснела от собственной невольной
неловкости. - Извините...
- Если понадобятся какие-нибудь особенные лекарства, я вам тут же сообщу,
- знакомо-успокаивающим тоном
произнес завотделением. - Но вообще-то... Вы ведь знаете, сколько лет у неё
энцефалопатия, а теперь ещё гипертония, да
сердце, да возраст... Хотелось бы надеяться на благоприятный исход!..
- Можно к ней зайти? - тихо спросила Лера.
- Можно, - пожал плечами врач. - Но она едва ли вас узнает.
Лера вошла в палату, села на стул у кровати. Работал какой-то прибор,
прозрачная трубочка от капельницы вела к руке
Надежды Сергеевны. Но Лера видела не прибор и не трубочку, а все то же -
застывшее, оцепенелое, не изменившееся с
ночи - мамино лицо.
Она редко впадала в отчаяние - понимала, что отчаяние только мешает найти
единственно правильный выход из
любой ситуации. Но то, что происходило с нею сейчас, было именно отчаянием, и
Лера не находила в себе сил ни на какое
другое чувство и действие.
Это было как раз то самое, о чем говорил врач... Нет, Лера, конечно, не
думала, будто все в жизни можно купить за
деньги. Она вообще не слишком верила в могучую силу денег, которая для
большинства её коллег-бизнесменов была
бесспорной.
Но и не много было в её жизни ситуаций, изменить которые было бы не в её
силах, не в её власти. Одна была когда-то
- с Аленкой - и Лера не выдержала тогда, попыталась не жить...
И вот теперь ничего не зависело от нее, всей её жизненной силы, всей её
души было мало, чтобы вдохнуть жизнь в
неподвижные мамины черты. И Лера вглядывалась в них, задыхаясь от отчаяния и от
собственной беспомощности.
Она не помнила, сколько просидела так, не двигаясь. Из оцепенения её вывел
голос медсестры, вошедшей в палату.
- Вы пошли бы отдохнули, - сочувственно произнесла сестра. - Я понимаю,
каково вам, у меня у самой дочка как
вы... А все-таки - ну что сидеть, сердце себе надрывать? Ей ведь сейчас все
равно. Телефончик ваш оставьте, мы позвоним,
если что. Поезжайте, деточка, домой, а утречком завтра опять придете.
То ли голос медсестры был таким убедительным, то ли усталость сломила, -
но Лера послушно встала и, с усилием
заставив себя отпустить мамину руку, вышла из палаты.
Она шла по коридору, и собственные плечи казались ей тяжелыми, как будто
она несла ведра с неподъемной,
свинцовой водой.
Лера понимала, что ни в чем, наверное, не виновата, но чувство вины не
отпускало её. Она так мало думала о маме! Не
то что мало заботилась - пожалуй, делала для неё все что могла, чего никто не
смог бы для неё сделать, - но вот именно
мало думала.
Душа её была заполнена Митей, всеми едва уловимыми переливами жизни, день
её был заполнен работой - а мама
жила себе и жила, и Лера только чувствовала краем сознания спокойный и тихий
отсвет её жизни. И что значили по
сравнению с этим внутренним невниманием дорогие лекарства, и комфортный отдых, и
американские витамины!..
И вот его не было, этого света, которого она прежде почти не замечала, - и
Лера почувствовала, что темная яма зияет
у неё внутри.
- Дмитрий Сергеич звонил, - встретила её Валя. - Я ему сказала...
- Зачем, Валюша? - устало спросила Лера. - Правда, я тебя не
предупредила... У него концерты, ему все равно
приехать нельзя, к чему зря его беспокоить?
- Да он все равно в больницу позвонил, где ты лежала, - объяснила Валя. -
Там ему и рассказали.
Больница, палата... Безнадежная череда этих унылых атрибутов так прочно
вошла в последнее время в Лерину жизнь,
что все это уже казалось привычным. Правда, сейчас она чувствовала себя так, как
будто и не было месяца сплошного
лежанья: снова все болело, тянуло и кружилось. И мальчик то испуганно бился в
ней, то, наоборот, совершенно затихал.
- Валя, ты побудь пока, хорошо? - заплетающимся языком сказала Лера. - Я
прилягу, я что-то устала...
Когда Митя позвонил снова, язык у неё все ещё едва шевелился. Впервые в
жизни Лера услышала в его голосе
оправдывающиеся нотки.
- Лера, милая, я не могу приехать, - говорил Митя. - Если бы ещё хотя бы
три дня... Но сейчас - совершенно
невозможно!
- Да и не надо, Митя, правда не надо, - тусклым голосом произнесла она. -
Она все равно без сознания, зачем тебе
приезжать?
Она хотела его успокоить, но голос её не слушался.
- Прошу тебя, будь осторожнее. - Его голос дрогнул. - Ты не очень хорошо
себя чувствуешь?
- Не очень, - подтвердила Лера. - Но знаешь, Мить, мальчик уже
шевелится... Он замолчал. Лера слышала в трубке
его далекое дыхание.
- Я скоро приеду, - сказал наконец Митя. - Ты любимая моя, я скоро приеду.
Несмотря на усталость, Лера не могла уснуть всю ночь. Она думала о маме, и
воспоминания детства чередой
проплывали перед нею - такие ясные, как будто они не были отделены годами.
Всегда, с самого детства, мама казалась ей робкой, нуждающейся в защите -
да, пожалуй, так оно и было. Надежда
Сергеевна всегда и во всем слушалась свою Лерочку, даже когда дочке было пять
лет. И вместе с тем она всегда умела
создавать тот незримый и надежный покров, который защищал Леру - покров уюта,
домашнего тепла и ясных, простых
чувств.
Лера представила, что теперь этого покрова может не быть, - и
содрогнулась.
Когда-то - она тогда только что познакомилась с Костей - ей казалось
странным, что мама не вышла замуж,
расставшись с отцом. Ведь он ушел, когда Лере было всего два года, а Надежда
Сергеевна всегда казалась ей красивой -
почему же? Лера даже не помнила, чтобы в их доме появлялись какие-нибудь
кавалеры, чтобы маме звонили незнакомые
мужчины - то есть не помнила ничего такого, что было бы совершенно естественно
для одинокой привлекательной
женщины, какой была её мать.
Она однажды даже спросила её об этом. Надежда Сергеевна улыбнулась той
слегка смущенной улыбкой, которая
проясняла её лицо, делала отчетливым его самое главное выражение.
- Я и сама не знаю, Лерочка, - ответила она. - Мне как-то не хотелось, вот
и не вышла. Зачем себя понуждать?
Мне и Кира говорила, что, мол, надо, да и сама я иногда думала: надо бы хорошего
мужчину в дом, тебе было бы легче, ты
же у меня с детства обо всем заботилась... Но все равно, как посмотрю на них,
даже на самых приличных - и не могу. Все
мне казалось: вот вломится сейчас в нашу с тобой жизнь, все в ней нарушит, все
на свой лад переделает. Разве тебе этого
хотелось бы?
- Да мне-то, конечно, не хотелось бы, - улыбнулась Лера. - Но разве дело
во мне? Ты же все-таки не старая была, и
всегда одна.
- Ну и что? - пожала плечами мама. - Я же не слишком темпераментная,
Лерочка, ты совсем не в меня - в отца...
- А почему ты с ним разошлась все-таки? - пользуясь случаем, спросила
Лера. - Он нашел другую?
- Да никого он не нашел, - махнула рукой Надежда Сергеевна. - То есть,
может быть, потом и нашел, он мужчина
ох какой был видный. Я же говорю - ты в него внешностью пошла, и походкой тоже.
Но ушел он не поэтому. Я и сама не
знаю, почему... Он странный был человек, Лера! Нет, не то чтобы психически
какой-нибудь не такой, а просто никогда
нельзя было понять, чего он хочет, что ему вообще в жизни надо. Для меня семья,
дом - это же было самое святое, ради
этого всем можно было пожертвовать. А для него совсем по-другому. Все его кудато
тянуло, все ему хотелось что-то новое
попробовать, а мы с тобой только мешали - вот он и ушел.
Мамин голос неожиданно стал суровым, и Лера посмотрела на неё удивленно.
- Ты так его за это и не простила? - осторожно спросила она.
- Не простила, - подтвердила Надежда Сергеевна. - Как я могла его
простить? Какие такие могут быть в жизни
радости, чтобы ни разу не приехать, даже дочкой своей не поинтересоваться ни
разу? Я для него была - так, эпизод, да и ты
тоже. Нет, такое простить нельзя. Да он и не просил никакого прощенья. Даже
деньги только по исполнительному листу
приходили, строчки единой не написал!
Лера знала, что последние алименты пришли от отца с Уренгоя и
действительно прекратились, как только ей
исполнилось восемнадцать, день в день.
И вот теперь, лежа без сна и прислушиваясь к сжимающим, похожим на боль
точкам внизу живота, Лера думала о том,
как прошла жизнь её матери - в вечном противоборстве разрушительным силам жизни,
в вечном создании той незримой
защиты, без которой она, Лера, выросла бы совсем другою.
Она уснула только под утро, в том состоянии тоски и тревоги, которое
началось с Аленкиного ночного звонка.
Звонок и разбудил Леру всего через два часа.
- Валерия Викторовна? - услышала она в трубке мужской голос. - Из
кардиологии беспокоят. Приезжайте,
пожалуйста, поскорее.
- Что с мамой? - холодея, спросила Лера. - Ей хуже?
- Приезжайте, приезжайте, - повторил голос. - Извините, я на обход должен
идти.
Хорошо, что Валя осталась на ночь. Мгновенно и бесшумно одевшись, чтобы не
разбудить Аленку, Лера открыла
дверь и быстро начала спускаться по лестнице. Но между третьим и вторым этажом
ей пришлось остановиться: словно
короткие электрические разряды пробегали по её ногам, начинаясь где-то в животе.
На мгновение она испугалась, но
размышлять об этом было некогда, и, дождавшись, когда странные разряды
прекратятся, Лера спустилась во двор.
Она боялась, что это повторится, когда она сядет за руль. Но, к счастью,
ноги слушались её и утренние пробки ещё не
начались; Лера доехала до Пресни быстро.
В коридоре пахло хлоркой от вымытого линолеума, безрадостной казенной
кашей и лекарствами. Но Лера не
чувствовала запахов и не слышала утреннего больничного шума, когда бежала к
последней палате, где лежала мама...
Едва она вошла в этот коридор, все ей стало понятно.
Гудящий прибор был уже выключен, и трубочка от капельницы не тянулась к
маминой руке - а лицо у неё было такое
же, как вчера: та же мертвенная отчетливость была в её чертах, которую Лера
почувствовала, когда мама была ещё жива.
- Ничего нельзя было сделать, Валерия Викторовна, - сказал завотделением,
стоя рядом с неподвижной Лерой. -
Вероятно, я должен был сразу вам об этом сказать, все уже, собственно, и вчера
было понятно. Что ж, прощайтесь... Потом
надо будет её отсюда перенести. Вы сами будете всем заниматься или придет ктонибудь?
- Я сама, - едва слышно произнесла Лера. - Никто не придет.
- Примите мои соболезнования, - сказал врач и вышел из палаты.
Он сказал: прощайтесь, - но Лера не знала, как это делать. Она вообще не
думала сейчас о том, чтобы делать что-то
положенное, правильное. Вся она замерла и онемела, и только ребенок бился и
вздрагивал, и боль от его дрожи медленно
растекалась по всему её телу.
Она не сразу почувствовала эту боль, вглядываясь в неподвижное мамино
лицо. А когда почувствовала, боль была уже
невыносимой, взрывала её изнутри, красными кругами стояла в глазах.
Лера вскрикнула, переломилась пополам и села на пол, прижимая руки к
животу.
- Что с вами? - Та самая пожилая медсестра, которая вчера отправила её
домой, вбежала в палату - наверное,
услышав её вскрик. - Вам плохо?
Лера чувствовала, что начинает задыхаться. Она едва кивнула, схватившись
за руку медсестры.
- С сердцем плохо? Вот ведь, все напасти на вас разом!
- Не с сердцем, - пробормотала Лера. - Беременность...
- Ах ты Господи! - воскликнула медсестра. - И надо же такое!.. Ну ничего,
деточка, потерпите, это ж больница,
сейчас на другой этаж вас перенесем, сейчас!..
Но Лера уже не могла ни терпеть, ни ждать. Красные круги слились в её
глазах в сплошное пятно, боль зазвенела в
ушах так пронзительно, что заглушила все остальные звуки, - и она почувствовала,
что падает, проваливается в эту
бесконечную боль.
Глава 9
Лера открыла глаза и увидела над собою белый больничный потолок. Она сразу
поняла, что больничный, хотя ведь все
потолки белые...
Она совершенно не помнила, что с нею происходило недавно, но зато помнила,
что было перед тем как ей стало плохо
в маминой палате. Только вот не знала, недавно это было или давно: ощущение
времени у неё совершенно сдвинулось.
Но ощущения собственного тела медленно возвращались к ней, и главное среди
них было - тягучая, как движения
пилы, боль. И сквозь эту боль, сквозь странный угарный шум в голове Лера
чувствовала пустоту, которой была охвачена
изнутри, - пустоту и молчание.
Ребенок не двигался и не бился, этого невозможно было не почувствовать.
Перед глазами у неё стоял туман, она ощущала какой-то дурманящий,
сладковатый запах и не могла понять, что же
произошло. Ребенка не было в ней - значит, он родился?
- Кто у меня родился? - произнесла она вслух, хотя рядом с её кроватью
никого не было. - Мальчик?
- Мальчик, мальчик, - услышала она молодой женский голос. - Будет у тебя
ещё и мальчик, и девочка, все у тебя
будет!
- Что значит - будет? - заплетающимся языком спросила Лера. - Кто сейчас у
меня родился?
Сквозь пелену перед глазами она увидела молодую стройную женщину в белой
высокой шапочке, стоящую теперь
рядом с её кроватью. Лера почти не различала её лица, только ярко накрашенные
губы.
- Сейчас - никто, - спокойно ответила медсестра, наклоняясь над Лерой;
шприц блеснул в её руке. - Скажи
спасибо, что сама жива осталась! Случись на улице...
- Что со мной сделали? - Лерины губы по-прежнему двигались медленно,
онемело.
- Да ничего с тобой никто не сделал, - усмехнулась медсестра. - Операцию
тебе сделали, да вовремя, а то бы ты
сейчас не разговаривала. Ладно, ты отходи пока от наркоза-то. Зови, если что.
Наркоз проходил медленно, и так же медленно усиливалась боль, но Лера не
обращала на неё внимания. Спокойный
голос стройной медсестры звучал в её ушах как жуткий приговор.
Она была одна в этой палате, но из-за двери доносились голоса, обычный
больничный шум, к которому Лера уже
успела привыкнуть. И чувствовала, что это становится всеобъемлющим: этот шум,
белый потолок, запах лекарств - и
отчаяние.
Вскоре Лера уснула - наверное, действие наркоза ещё продолжалось, или укол
был какой-то сонный. А когда
проснулась, в палате было темно. Туман перед глазами развеялся, превратившись в
обычную головную боль и тошноту, и
сознание стало ясным.
Но это и было самой большой мукой!
Теперь Лера помнила и осознавала все совершенно отчетливо: смерть матери,
потерю ребенка - безысходность всего,
что произошло. И если мамина смерть была мучительна, тяжела, то неожиданное
завершение беременности - это было
совсем другое...
Это была не вообще какая-то беременность - некое состояние здоровья,
которое врачи наблюдают, подсчитывая
недели и месяцы. В этом была её душа, этим она была связана с Митей, - и Лере
казалось, что она не сможет пережить этот
обрыв, оставляющий её в полной пустоте.
Она хотела этого мальчика так же самозабвенно, как любила Митю - и не
суждено было... А ей казалось, что теперь
жизнь наконец-то стала простой и ясной, что больше не будет тех мучительных
разочарований, которых она с избытком
хлебнула в одиночестве!
Сейчас, в темноте больничной палаты, чувствуя в себе только пустоту и
боль, Лера поняла: слишком многое сильнее
её. Смерть - сильнее, разрушение - сильнее, и тяжести жизни ей по-прежнему не
одолеть.
Мити не было с нею, и не могло его быть в том невыносимом одиночестве, в
которое она все равно вернулась. Никто
не мог ей помочь, и он не мог...
Она застонала и закрыла глаза, совершенно раздавленная и уничтоженная этой
непосильной тяжестью.
Больница, в которой она так неожиданно оказалась, была самая обыкновенная,
но теперь это было Лере все равно.
Раньше, когда она думала о мальчике, имело смысл прислушиваться к советам,
перестраховываться, выбирать условия
получше.
А сейчас - зачем? Какая разница, сколько человек в палате, далеко ли
туалет и что дают на обед? Все равно у неё не
было аппетита, и она с одинаковым равнодушием смотрела и на серые больничные
котлеты, и на румяные отбивные,
которые приносили ей в передачах Валя, Зоська, тетя Кира.
Вся она стала какая-то равнодушная, застывшая. Из послеоперационной палаты
её перевели в общую, обещая, что
скоро выпишут домой. Но и это было Лере почти все равно.
Она даже не заметила, что "скоро" почему-то растягивается, что
кровотечение у неё все не прекращается, а лицо
палатного врача делается с каждым обходом все озабоченнее.
- Тебе бы лепестков пионовых надо заварить, - посоветовала Рита, лежащая
на соседней койке. - Мне свекровь
всегда говорила: от женских кровей первое дело - пионовые лепестки!
Рита лежала здесь с шестым выкидышем и, кажется, чувствовала себя в
больнице лучше, чем дома.
- Да брось ты, Ритка - пионы! - хмыкнула вторая соседка, Маша -
молоденькая и веселая девушка, чрезвычайно
довольная тем, что её "залет" кончился так удачно. - Ей вон, чего только не
колют, и ничего, а ты - лепестки какие-то. Нет,
тут уж надо лежать и не рыпаться. Да повеселее ты, Лерка! - бодро обернулась она
к Лере. - Ну подумаешь, выкидыш! У
тебя ж есть уже, зачем тебе еще? По мне, если б мужик не настаивал, так я б ещё
ой как подумала рожать. Какая теперь
жизнь пошла, ты посмотри только! И ресторанов полно, и шмоток всяких. Живи да
радуйся! Так нет, ему надо, чтоб я в халат
влезла и с детенышем дома засела как на цепи. Не-ет, больше я дурой не буду...
Таблетки - это он мне, конечно, не даст: он
аж как-то обыск настоящий устроил, почему не беременею. А вот спираль - это я
поставлю, пусть попробует уследит!
Прежде Лера с ума бы сошла от таких разговоров, но теперь она и к ним
почти не прислушивалась. Она словно
погрузилась в глубокую воду, из которой невозможно было вынырнуть, - и сама не
понимала, когда это произошло.
Самое тяжелое было - видеть Митю. Он приходил, Лера с трудом выходила к
нему в коридор, они садились в холле,
где стоял телевизор. В это время, вечером, женщины обычно смотрели какой-нибудь
сериал и шикали на всех, чтобы не
пропустить ни слова.
Лере хотелось что-то сказать ему, но она не могла. Да и что можно было
сказать - вот так, под телевизионные
рыданья, среди чужих и равнодушных людей? Чувства её притупились за это время,
словно она была обернута ватой.
Однажды вечером они в который раз сидели на обитой дерматином скамейке в
холле. Митя держал Леру за руку, но
она только физически чувствовала его прикосновение - собственная кожа казалась
ей резиновой, и голова привычно
кружилась.
Мимо них торопливо прошла женщина из соседней палаты.
- Ниночка, у Петренко из восьмой выкидыш! - громко кричала она на ходу,
обращаясь к дежурной медсестре.
Стройная Ниночка выглянула из сестринской. В руке у неё был бутерброд.
- Ну чего ты орешь? - недовольно сказала она. - Ну, выкидыш - что ж теперь
орать? Пусть берет его и идет в
процедурную, я сейчас доктора позову.
Лера вздрогнула от этих слов, впервые выйдя из своего отчаянного
оцепенения. Она взглянула на Митю, почувствовав,
как вздрогнула ей в ответ его рука. Она не знала, что он скажет сейчас.
Блестящие мушки роились у неё перед глазами, и она
не различала его лица.
- Я тебя сегодня же отсюда заберу, - сказал Митя.
- Зачем? - вяло пожала плечами Лера. - Все равно ведь надо где-то
лечиться, а здесь врачи вообще-то неплохие.
- Зачем ты меня добиваешь, Лера? - тихо произнес Митя. - Я себе и так
никогда в жизни всего этого не прощу, а
ты как будто нарочно хочешь навсегда все забыть, кроме этого...
Такой голос у него был только однажды: когда он узнал, что она ездила к
Стасу Потемкину за деньгами.
- Да я ведь и правда ничего этого не замечаю, - сказала Лера. - Я сама не
понимаю, Митя, что это со мной.
- Ты просто больна, - сказал он, и Лера посмотрела на него с надеждой. Его
голос наконец-то пробился к ней сквозь
пелену, в которую она сама закутывалась все плотнее. - Ты просто потеряла много
крови, и больше ничего, понимаешь?
Больше ничего. А это пройдет, и об этом ты забудешь.
- Ты правда так думаешь? - спросила Лера. - Правда, Митя?
- Это не я так думаю - это так и есть, - ответил он. - Только бы ты меня
не разлюбила...
- Я не разлюбила, Митя, не разлюбила! - Лера почувствовала, что слезы
закипают у неё внутри, и удивилась, что
вообще может чувствовать их обжигающее кипение. - Но меня ни на что не хватает,
ты понимаешь? - Она впервые за все
это время говорила с такой страстью, хотя голос у неё был по-прежнему слабый. -
Я утром просыпаюсь - и сразу думаю,
что его уже нет, что ты его даже услышать не успел. И все, меня уже больше ни на
что не хватает! И врач говорит, что едва
ли когда-нибудь... Значит, мне не судьба родить тебе ребенка, ты понимаешь?
Блестящие мушки разлетелись от её волнения, и Лера ясно увидела Митино
лицо прямо перед собою. Потом лицо его
снова расплылось: он притянул её к себе, прижал её щеку к своей.
- Все, поедем, - сказал он. - Поедем с тобой, подружка, куда глаза глядят,
и будет нам с тобой хорошо.
Он встал, осторожно поднимая её за собою.
- Как, сейчас? - растерянно спросила Лера. - Но ведь вечер уже, и надо же
выписаться...
- Сейчас, - сказал Митя. - Завтра я приеду и все сделаю, что надо. А ты
здесь ни минуты больше не останешься.
Ты здесь никогда не выздоровеешь, Лер, мне сразу надо было это понять и тебя не
слушать. Собери, пожалуйста, вещи, я
тебя жду у ординаторской.
Они вышли из больницы, когда на улице совсем стемнело. Митин плащ был
надет у Леры поверх халата. Она едва не
упала - таким мощным, свежим потоком ударил ей в лицо осенний ветер.
- Да разве это судьба? - услышала она Митин голос, и он показался ей
сильнее, чем шум ветра, хотя Митя просто
обнял её сзади и говорил прямо ей в ухо. - Ты что, подружка? Разве твоя судьба
такая? Вот ты выздоровеешь - и увидишь,
какая у тебя судьба... А потом я тебе наделаю ещё десяток деток, и ты их всех
родишь, не беспокойся!
- Десяток? - улыбнулась Лера.
- Ну, троих. Да, троих будет в самый раз. Сразу тройню, или по очереди,
там видно будет.
Так, продолжая шептать ей на ухо какие-то глупости, Митя посадил Леру в
машину, и огни вечерней Пресни поплыли
мимо них по дороге к дому.
Лере страшно было войти в свой дом - в мамину квартиру, где её больше
нет... Но Митя и не повел её туда -
остановил машину у своего подъезда. И Лера послушно пошла с ним. Да ей и идти
было тяжело, она мешком висела на
Митиной руке.
Еще по дороге она снова впала в апатию. Всплеск, вдруг случившийся в
больнице после равнодушных слов медсестры
Ниночки, быстро прошел. Сидя рядом с Митей, Лера чувствовала, что голова у неё
мотается, как у куклы.
- Надо было мне остаться, - бормотала она, прислоняясь виском к холодному
стеклу. - Зачем это все, Митя? Мне
совсем плохо...
Она видела, что сквозь решимость в глазах его проступает тревога, и
думала, что он вот-вот развернет машину. Но
Митя ехал дальше, и Лера замолчала.
И только войдя в его дом, почувствовав живую тишину комнат, Лера поняла,
что Митя прав и оставаться было
действительно невозможно.
Нет, голова у неё по-прежнему кружилась. Но она вдруг почувствовала и
другое: словно большую подушку сняли с её
лица, и она глубоко вздохнула, и ей чего-то захотелось...
То есть сразу ей просто захотелось спать, но это уже было желание, а не
тяжелое забытье, каким был её сон в
больнице.
- Я душ приму, Мить, и сразу спать лягу, - сказала Лера, почему-то
извиняющимся тоном. - Мне кажется, я липкая
как будто...
- Подожди, я тебе помогу, - ответил Митя, включая свет в ванной.
- Нет! - испуганно воскликнула Лера. - Я сейчас такая... Я не хочу, чтобы
ты...
- Мало ли чего ты не хочешь, - пожал плечами Митя. - А я не хочу, чтобы ты
в обморок грохнулась, а меня
привлекли к уголовной ответственности за похищение больной.
Лере казалось, что она уснет сразу, как только прикоснется головой к
подушке. Но, добравшись наконец до кровати,
уснуть она не могла.
- Ну, а теперь чего ты хочешь? - Митя присел на корточки рядом с кроватью.
- Скажи, скажи, я же вижу, у тебя
какой-то каприз в глазах мелькает!
- Теперь я хочу, чтобы ты мне на скрипке поиграл, - с удивлением
произнесла Лера. - Странно, правда?
- Вот, действительно, странность, с чего бы меня об этом просить? -
усмехнулся Митя. - А я думал, придется
пройтись по канату или проглотить шпагу.
- Нет, не потому. - Он снова начинал её дразнить, и ей тут же стало
смешно. - Просто я же у тебя немузыкальная,
и слуха у меня нет...
- Вот и отлично, - сказал он, выходя из спальни за скрипкой. - Зато ты не
заметишь, как я буду фальшивить.
- А Аленка с кем? - спросила вслед ему Лера. - С Валей?
- Она дома, - ответил Митя. - Я же не думал, что тебя сегодня заберу, и
она теперь уже спит, наверное.
Лера всегда любила смотреть на огонь и жалела в детстве, что в городской
квартире не бывает каминов.
Она смотрела на огонь, то взлетающий, то опадающий среди жарких углей, и
ждала Митю. Он сказал, что скорее всего
приедет последним поездом, и Лера прислушивалась к звукам за окном, как будто
можно было расслышать, как гудят рельсы
на маленькой станции.
За окном стояла удивительная, полная тишина альпийского поселка. Здесь, в
Швейцарии, легко можно было найти
именно такой - без ночных клубов и казино, и чтобы вечером казалось, будто ты
затерялся среди гор в одиночестве, но от
этого не было бы ни страшно, ни грустно.
Лера много раз отправляла сюда людей, которым хотелось именно этого,
поэтому сама выбрала место, куда должны
были теперь приехать Митя с Аленкой. Она только жалела, что не дождалась их в
Цюрихе, а поехала одна, вняв Митиным
уговорам не терять зря времени, раз лечение уже окончено.
Лера вспомнила, как всего два месяца назад ни за что не хотела ехать
лечиться в Швейцарию, - и улыбнулась.
- Ценю твой патриотизм, - пожал плечами Митя, - но ты поедешь в Цюрих, и
незачем это обсуждать.
- Но почему именно туда? - удивилась Лера. - На два месяца уехать из дому
- чего ради? Митя, в Москве
действительно прекрасные врачи, к нам даже иностранцы приезжают лечиться, я же
знаю! Не понимаю, ты что, поддаешься
общему стремлению лечиться только на Западе?
- У меня свои стремления, до чужих мне дела нет. - Он не хотел принимать
во внимание Лерины доводы. - Ни
...Закладка в соц.сетях
