Жанр: Электронное издание
kreston1
...снова трижды
сжал его пальцы.
XX
Однако и на этот раз им не пришлось драться, так как Миколай из
Длуголяса, узнав обо всем от Ендрека из Кропивницы, взял с обоих слово,
что без ведома князя и комтуров они не станут этого делать, в противном
случае пригрозил запереть ворота замка. Збышку хотелось поскорее увидеть
Данусю, поэтому он не посмел противиться, а де Лорш, который охотно
дрался, когда это было нужно, не был человеком кровожадным и тотчас
поклялся рыцарской честью ждать дозволения князя, тем более что иначе мог
бы его оскорбить. Кроме того, лотарингскому рыцарю, который наслушался
песен о ристалищах и любил блестящее общество и пышные торжества, хотелось
драться перед всем двором, вельможами и дамами; он полагал, что в этом
случае слух о его победе разнесется повсюду и он скорее получит золотые
шпоры. К тому же ему было любопытно посмотреть на здешний край и его
обитателей, а Миколай из Длуголяса, который долгие годы просидел в неволе
у немцев и легко объяснялся с чужеземцами, нарассказывал ему чудес о
княжьей охоте на всяких зверей, неведомых уже в западных странах, так что
оттяжка с поединком была де Лоршу даже на руку. В полночь они двинулись со
Збышком к Праснышу, сопровождаемые вооруженной свитой и слугами с плошками
для охраны от волков, которые, собираясь зимой в огромные стаи, могли
представлять опасность даже для полутора-двух десятков вооруженных до
зубов всадников. По ту сторону Цеханова тоже тянулись леса, которые за
Праснышем сразу переходили в необъятную курпскую пущу, сливавшуюся на
востоке с дремучими борами Подлясья и затем Литвы. В недавнее время, минуя
поселения грозных местных жителей, через эти боры пробирались обычно в
Мазовию полудикие литвины, которые в тысяча триста тридцать седьмом году
дошли до самого Цеханова и разрушили город. С живым любопытством слушая
рассказы об этом старого провожатого, Мацька из Туробоев, де Лорш в душе
горел желанием померяться силой с литвинами, которых он, как и прочие
западные рыцари, почитал сарацинами. Он приехал в эту страну для участия в
крестовом походе, надеясь стяжать себе славу и спасти свою душу, и по
дороге думал, что, даже воюя с мазурами, как с народом полуязыческим,
достигнет вечного блаженства. Он глазам своим не верил, когда при въезде в
Мазовию увидел костелы в городах, кресты на башнях, духовенство, рыцарей
со священными знаками на доспехах и народ хоть и буйный, горячий, склонный
к ссорам и дракам, но христианский и, уж во всяком случае, не более
хищный, чем немцы, которых проездом видел молодой рыцарь. Он не знал, что
подумать о крестоносцах, когда ему рассказали, что уже целые столетия этот
народ поклоняется Христу, а когда узнал, что покойная краковская королева
крестила и Литву, удивлению его и огорчению не было границ.
Он стал расспрашивать Мацька из Туробоев, нет ли в лесах, куда они
едут, хоть огненных змиев, которым люди должны приносить в жертву девушек
и с которыми можно было бы сразиться. Однако ответ Мацька окончательно
разочаровал его.
- Водится у нас в бору много крупного зверя - волков, туров, зубров,
медведей, и хлопот у нас с ними немало, - ответил мазур. - Может, в
болотах и нечисть водится, но про огненных змиев я и не слыхивал, да хоть
они и были бы у нас, так уж, верно, мы бы не дали им девушек, а скопом
пошли бы на них. Да будь они у нас, так лесные поселенцы уж давно бы
носили пояса из их кожи!
- Что за народ эти поселенцы и нельзя ли с ними сразиться? - спросил
де Лорш.
- Сразиться с ними можно, только опасно, - ответил Мацько, - да и не
подобает это рыцарю: они ведь мужики.
- Швейцарцы тоже мужики. Неужели эти поселенцы поклоняются Христу?
- Иных людей нет в Мазовии, а это люди наши и княжьи. Вы видали,
верно, в замке лучников. Это все курпы, и нет на свете лучников лучше их.
- Англичане и шотландцы, которых я видал при бургундском дворе...
- Видал я их в Мальборке, - прервал рыцаря мазур. - Крепкие парни, но
боже их упаси выйти на бой с курпами*! Да у курпов парнишке в семь лет
есть не дадут, покуда он стрелой не собьет себе пищу с вершины сосны.
_______________
* К у р п а м и называли обитателей лесных пущ по нижнему
течению реки Нарев (северная Мазовия). Они занимались охотой,
бортничеством, смолокурением. Христианство в Мазовии распространялось
медленнее, нежели в других частях Польши, но уже во второй половине
XI в. было создано мазовецкое епископство с центром в Плоцке.
- О чем это вы толкуете? - спросил вдруг Збышко, до слуха которого
несколько раз донеслось слово <курпы>.
- Да о курпских и английских лучниках. Говорит этот рыцарь, будто
англичане и особенно шотландцы самые меткие стрелки из лука.
- Видал и я их под Вильно. Эва! Слыхал и свист их стрел, когда они
пролетали мимо ушей. Из всех стран были там рыцари, и все похвалялись нас
без соли съесть, да попробовали раз-другой и закаялись.
Мацько рассмеялся и повторил слова Збышка господину де Лоршу.
- Разговор об этом шел при разных дворах, - ответил лотарингский
рыцарь, - хвалили везде ваших рыцарей за отвагу, но упрекали за то, что
они защищают язычников.
- Мы защищали от набегов и обид народ, который хотел принять
крещение. Это немцам хочется, чтобы он коснел в язычестве, лишь бы только
им иметь повод для войны.
- Бог их рассудит, - ответил де Лорш.
- И может, в самом скором времени, - подхватил Мацько из Туробоев.
Но, услыхав, что Збышко был под Вильно, лотарингский рыцарь стал
расспрашивать его об этом городе, так как слух о битвах и рыцарских
поединках, которые происходили там, разнесся по всему свету. Воображение
западных рыцарей особенно поразила весть о поединке между четырьмя
польскими и четырьмя французскими рыцарями. Де Лорш стал с большим
уважением смотреть на Збышка, как на человека, который принимал участие в
столь славных битвах, и радовался в душе, что ему придется драться не с
каким-нибудь заурядным рыцарем.
Они продолжали свой путь с виду как будто в полном согласии, на
привалах оказывали друг другу знаки внимания и угощали друг друга вином,
изрядный запас которого был у де Лорша на повозках. Но из разговора между
де Лоршем и Мацьком из Туробоев выяснилось, что Ульрика д'Эльнер вовсе не
девушка, сорокалетняя замужняя женщина, у которой к тому же шесть человек
детей, и Збышко еще больше возмутился, что этот странный чужеземец не
только смеет сравнивать свою <старуху> с Дануськой, но и требует признания
ее превосходства. Ему пришло в голову, что, может, этот человек не в своем
уме и ему нужно не странствовать по свету, а сидеть в темноте да не раз
кнута попробовать; подумав об этом, он сдержал мгновенную вспышку гнева.
- Не кажется ли вам, - сказал Збышко Мацьку, - что злой дух омрачил
его разум? Может, в голове у него бес сидит, как червь в орехе, и ночью
готов перескочить на кого-нибудь из нас. Надо быть поосторожней...
Мацько из Туробоев стал было возражать, однако с некоторым
беспокойством посмотрел на лотарингского рыцаря и в конце концов сказал:
- Бывает, что у одержимого их сидит целая сотня, а как станет им
тесно, они норовят вселиться в других людей. Нет хуже беса, чем тот,
которого нашлет баба.
Он вдруг обратился к рыцарю:
- Слава Иисусу Христу!
- И я его славлю, - с удивлением ответил де Лорш.
Мацько из Туробоев совершенно успокоился.
- Вот видите, - сказал он, - если бы в нем сидел нечистый, рыцарь
тотчас стал бы изрыгать пену или грянулся наземь - я ведь обратился к нему
неожиданно. Можно ехать.
Они спокойно поехали дальше. От Цеханова до Прасныша было не особенно
далеко, и летом гонец на добром коне мог за два часа покрыть расстояние
между этими двумя городами. Но ночью, по снежным сугробам путники
подвигались в лесу гораздо медленней и часто останавливались на привал;
выехали они далеко за полночь, так что до княжьего охотничьего дома,
расположенного за Праснышем на опушке леса, добрались только на рассвете.
Большой низкий деревянный дом, правда с окнами из стеклянных шариков,
стоял под самым лесом. Перед домом виднелись колодезные журавли и два
навеса для лошадей, а кругом множество шалашей, собранных на скорую руку
из сосновых ветвей, и шатров, раскинутых из звериных шкур. В сумеречном
свете занимающегося дня перед шатрами ярко пылали костры, а вокруг них
стояли загонщики в вывороченных кожухах, в лисьих, волчьих и медвежьих
тулупах. Большая часть их была в шапках, вычиненных из звериных голов, и
господину де Лоршу казалось, что это дикие звери поднялись перед кострами
на задние лапы. Некоторые стояли, опершись на рогатины, другие - на
самострелы, иные плели из веревок необъятные тенета, другие вертели перед
огнем огромные зубровые и лосиные окорока, предназначенные, видно, на
завтрак.
Отблеск пламени падал на снег, освещая эти дикие фигуры, окутанные
дымом костров и облаками пара, вырывавшегося из ноздрей и поднимавшегося
от жареного мяса, а позади алели стволы огромных сосен и виднелись новые
толпы людей, такие огромные, что лотарингский рыцарь, для которого внове
была такая охота, просто был поражен.
- Ваши князья, - заметил он, - на охоту отправляются как в военный
поход.
- Надо вам сказать, - ответил Мацько из Туробоев, - что у них нет
недостатка ни в охотничьем снаряжении, ни в людях. Это загонщики князя; но
есть тут и другие, из лесных дебрей, они приходят сюда торговать.
- Как быть? - прервал его Збышко. - В доме еще спят.
- Подождем, пока не проснутся, - ответил Мацько. - Не станем же мы
стучаться и будить князя, нашего господина.
Он подвел рыцарей к костру, загонщики постлали для них зубровые и
медвежьи шкуры, а затем стали услужливо потчевать гостей дымящимся мясом.
Заслышав чужую речь, у костра стал собираться народ, чтобы поглазеть на
немца. Слуги Збышка тотчас рассказали, что это рыцарь <из заморских
стран>, и люди сбились вокруг рыцарей такой плотной толпой, что Мацько из
Туробоев вынужден был употребить власть, чтобы оградить чужеземца от
чрезмерного любопытства. В толпе де Лорш заметил женщин, одетых тоже
главным образом в шкуры, румяных, как наливное яблоко, и необыкновенно
красивых, и стал спрашивать, принимают ли и они участие в охоте.
Мацько Туробойский объяснил ему, что в охоте они участия не
принимают, а приходят с загонщиками, движимые женским любопытством, или
являются как на ярмарку для покупки городских товаров и продажи своих
лесных богатств. Так оно на самом деле и было; даже в отсутствие князя его
охотничий дом был как бы средоточием двух стихий: городской и лесной.
Загонщики не любили выходить из пущи, непривычно им было, когда лес не
шумел у них над головами, поэтому праснышане привозили сюда, на лесную
опушку, свое знаменитое пиво, муку, смолотую на городских ветряках или на
водяных мельницах на Венгерке, редкую в пуще соль, за которой лесные
жители очень охотились, скобяные и кожевенные товары и прочие изделия, а
взамен брали шкуры, ценные меха, сушеные грибы, орехи, лекарственные травы
или янтарь, который довольно легко было достать у курпов. Поэтому около
княжеского охотничьего дома гомон стоял всегда, как на ярмарке, особенно
во время охоты, когда и по обязанности, и из любопытства сюда стекались из
лесных недр их обитатели.
Де Лорш слушал рассказы Мацька, с любопытством глядя на загонщиков,
которые жили на здоровом смолистом воздухе, питались, как и большая часть
тогдашних крестьян, главным образом мясом и нередко поражали иноземных
путешественников своим ростом и силой; тем временем Збышко, устроившись у
костра, все поглядывал на окна и двери дома, ему не сиделось на месте. В
доме светилось только одно окно, видно в кухне, так как сквозь щели в
неплотно пригнанных рамах выходил дым. В остальных окнах было темно, и они
только поблескивали в лучах зари, которая с каждой минутой светлела и все
сильней серебрила заснеженную пущу позади дома. В маленькой двери,
прорезанной в боковой стене дома, то и дело появлялись княжеские слуги в
кафтанах и с ведрами или бадейками на коромыслах бежали к колодцам за
водой. Когда их спрашивали, все ли еще спят в доме, они отвечали, что
после вчерашней охоты все утомились и еще спят, но что уже готовится
завтрак, который подадут перед выездом на охоту.
Через кухонное окно стал и впрямь проникать запах жира и шафрана и
разлился между кострами по всей опушке. Наконец скрипнула и отворилась
главная дверь, взору открылась внутренность ярко освещенных сеней - и на
крыльцо вышел человек; Збышко с первого же взгляда признал в нем одного из
песенников, которого в свое время видел в Кракове среди придворных
княгини. Не ожидая ни Мацька из Туробоев, ни де Лорша, Збышко опрометью
бросился к дому, так что изумленный лотарингский рыцарь спросил:
- Что случилось с этим молодым рыцарем?
- Ничего не случилось, - ответил Мацько из Туробоев, - он любит одну
придворную княгини, и ему хочется поскорее увидеть ее.
- Ах! - воскликнул де Лорш, прижимая к сердцу руки.
И, подняв глаза к небу, он стал вздыхать так жалобно, что Мацько
пожал плечами и сказал про себя:
<Неужто он так вздыхает по своей старушонке? Должно быть, и впрямь не
в своем уме!>
Тем не менее он проводил его к дому, и они вошли в обширные сени,
украшенные рогами туров, зубров, лосей и оленей и освещенные отблеском
пылавших в камине сухих поленьев. Посредине стоял накрытый ковровой
скатертью стол с мисками, приготовленными для завтрака. В сенях было лишь
несколько придворных, с которыми разговаривал Збышко. Мацько из Туробоев
познакомил их с господином де Лоршем, придворные не говорили по-немецки, и
ему пришлось остаться с лотарингским рыцарем. Поминутно являлись все новые
и новые придворные, большей частью бравые молодцы, не очень изысканные, но
рослые, плечистые, белокурые, одетые уже в охотничье платье. Те из них,
которые были знакомы со Збышком и знали об его краковских приключениях,
здоровались с ним как со старым другом, и было видно, что он пользуется у
них уважением. Некоторые глядели на него с тем удивлением, с каким обычно
глядят на человека, над которым была занесена секира палача. Кругом
раздавались возгласы: <Наконец-то! И княгиня здесь, и Дануся, сейчас ты,
бедняга, увидишь ее и на охоту с нами поедешь>. Но тут вошли два
гостя-крестоносцы, брат Гуго фон Данфельд, комтур из Ортельсбурга, или из
Щитно, родственник которого был в свое время маршалом, и Зигфрид де Лђве,
тоже из заслуженной в ордене фамилии, правитель Янсборка. Первый был еще
довольно молод, но тучен, с хитрым лицом пьяницы и толстыми влажными
губами, другой - высокого роста, со строгими и благородными чертами лица.
Збышку показалось, что Данфельда он как-то видел у князя Витовта и что
епископ плоцкий Генрик выбил его на ристалище из седла, однако юноша
тотчас позабыл об этом, так как в эту минуту в сени вышел князь Януш, к
которому обратились с поклоном и крестоносцы, и придворные. Де Лорш,
комтуры и Збышко приблизились к князю, который любезно приветствовал их,
сохраняя, однако, выражение важности на безусом крестьянском лице,
обрамленном волосами, ровно подстриженными на лбу и с обеих сторон
ниспадавшими на плечи. Тотчас за окнами затрубили трубы, возвещая, что
князь садится за стол: они протрубили раз, другой, третий, и тогда
распахнулись справа высокие двери и в них показалась княгиня Анна, а с нею
чудно прекрасная девочка с лютней, висевшей через плечо.
Увидев их, Збышко выступил вперед и, сложив руки, как для молитвы,
опустился на колени, всей своей позой выражая почтительность и
преклонение.
Шум пробежал при этом по залу, так как всех Мазуров удивило, а
некоторых даже задело поведение Збышка. <Ишь, - говорили старики, - верно,
у заморских рыцарей, а нет, так вовсе у язычников этому научился; даже
немцы не знают такого обычая>. Молодые же думали: <Нет ничего
удивительного, ведь он обязан ей жизнью>. А княгиня и Дануся не сразу
признали Збышка, так как он стоял коленопреклоненный спиной к огню и лицо
его было в тени. Княгиня в первую минуту подумала, что это кто-нибудь из
придворных провинился перед князем и просит ее о заступничестве; но
Дануся, у которой зрение было острее, шагнула вперед и, склонив свою
светлую головку, крикнула вдруг тонким, пронзительным голосом:
- Збышко!
И, не думая о том, что на нее смотрит весь двор и иноземные гости,
она, как серна, кинулась к молодому рыцарю, обвила руками его шею и,
прильнув к своему возлюбленному, стала целовать ему глаза, губы, щеки; вне
себя от радости, она при этом так пищала, что мазуры в конце концов
разразились оглушительным хохотом, а княгиня схватила ее за ворот и
потянула к себе.
Окинув глазами присутствующих и страшно смутившись, Дануся тогда с
такой же быстротой юркнула за спину княгини и по самую макушку зарылась в
складки ее юбки.
Збышко упал к ногам княгини, та подняла его, поздоровалась и стала
расспрашивать про Мацька: умер он или жив, а коли жив, так почему не
приехал в Мазовию? Збышко не очень внятно отвечал на ее вопросы, он
перегибался то в одну, то в другую сторону, стараясь увидеть Дануську,
которая то выглядывала из-за юбки своей госпожи, то снова пряталась в
складках. Мазуры со смеху помирали, глядя на эту картину, смеялся и князь,
пока наконец не внесли горячие блюда и обрадованная княгиня не обратилась
к Збышку со следующими словами:
- Ну, служи нам теперь, милый слуга, и дай бог тебе служить не только
за столом, но и всегда.
А затем она обернулась к Данусе:
- А ты, несносная муха, сейчас же вылезай, а то совсем оборвешь мне
юбку.
И Дануся вылезла, пылающая, смущенная, то и дело поднимая на Збышка
испуганные, стыдливые и в то же время любопытные глазки; она была так
хороша, что сердце растаяло не только у Збышка, но и у прочих мужчин:
комтур крестоносцев из Щитно прижал пальцы к своим толстым влажным губам,
а де Лорш воздел в изумлении руки и воскликнул:
- Ради святого Иакова из Компостеллы*, кто эта девица?
_______________
* С в я т о й И а к о в и з К о м п о с т е л л ы - патрон
основанного в XII в. духовно-рыцарского ордена
Сантьяго-де-Компостелла.
Комтур из Щитно, который был мужчиной не только тучным, но и
низенького роста, приподнялся на цыпочки и сказал на ухо лотарингскому
рыцарю:
- Дщерь диавола.
Де Лорш поглядел на него, моргая глазами, затем наморщил брови и
сказал в нос:
- Нет, настоящий рыцарь не хулит красоту.
- Я ношу золотые шпоры, и я - монах, - надменно возразил Гуго фон
Данфельд.
Опоясанные рыцари пользовались таким почетом, что де Лорш опустил
голову и только через минуту сказал:
- А я родственник герцогов Брабанта!
- Pax! Pax!* - воскликнул крестоносец. - Хвала могущественным
герцогам и друзьям ордена, который вскоре вручит вам золотые шпоры. Я
согласен, что эта девушка красива, но вы только послушайте, кто ее отец.
_______________
* Мир! Мир! (лат.)
Однако он ничего не успел рассказать, так как в эту минуту князь Януш
сел за завтрак и, узнав предварительно у комтура из Янсборка о знатном
родстве господина де Лорша, дал ему знак занять место около себя. Напротив
села княгиня с Данусей, а Збышко, как когда-то в Кракове, встал за
креслами своих дам, готовый служить им. Данусе было стыдно, и она сидела,
низко опустив голову над миской, но смотрела вбок, так, чтобы Збышко мог
видеть ее лицо. С жадностью и восхищением смотрел он на ее светлую
маленькую головку, на розовую щечку, на плечи уже не детские, обтянутые
узким платьем, и чувствовал, что новая любовь волной поднимается в нем и
заливает грудь. На глазах, на губах, на лице он ощущал свежие ее поцелуи.
Когда-то она целовала его, как сестра брата, и как от милого ребенка
принимал он ее поцелуи. Теперь же при одном воспоминании о них с ним
что-то творилось, как, бывало, при встречах с Ягенкой: истома и слабость
овладевали им, но жар таился под ними, как в костре, засыпанном пеплом.
Дануся казалась ему совсем взрослой девушкой, она и в самом деле выросла,
расцвела. К тому же при ней много говорили о любви, и как алеют и
раскрываются лепестки бутона, когда его пригреет солнце, так раскрылись
для любви ее глаза, и от этого появилось в ней нечто новое, чего не было
раньше, - красота уже не детская и очарование неотразимое, упоительное,
которое исходило от нее, как тепло от пламени или аромат от розы.
Збышко был во власти ее очарования, но не отдавал себе в этом отчета,
он совсем позабылся. Он забыл даже о том, что надо прислуживать дамам. Он
не видел, что придворные смотрят на него, толкают друг друга локтями и,
подсмеиваясь, показывают на него и Данусю. Не заметил он также ни
застывшего от изумления лица господина де Лорша, ни устремленных на Данусю
выпуклых глаз комтура из Щитно, в которых отражалось пламя камина, отчего
они казались красными и сверкали, как у волка. Он опомнился только тогда,
когда снова затрубили трубы, возвестив, что время отправляться в пущу, и
княгиня Анна Данута сказала ему:
- Поедешь с нами, порадуешься, Дануське о любви своей скажешь, а я
тоже охотно послушаю.
И она вышла с Данусей, чтобы переодеться для верховой езды. Збышко
тотчас выбежал во двор, где конюхи держали уже заиндевелых фыркающих коней
для княжеской четы, гостей и придворных. Народу во дворе стало поменьше,
загонщики с тенетами ушли раньше и скрылись уже в пуще. Костры попритухли,
день встал ясный, морозный, снег скрипел под ногами, и с деревьев под
легким дуновением, искрясь, осыпался сухой иней. Вскоре из дома вышел
князь и сел на коня; за ним слуга нес самострел и рогатину, такую длинную
и тяжелую, что мало кто владел ею; однако князь, обладавший, как все
мазовецкие Пясты, необычайною силой, легко орудовал ею. В роду Пястов
бывали даже девушки, которые, выходя замуж за иноземных князей, на
свадебном пиру легко скручивали в жгут широкие железные тесаки*. Князя
сопровождали два телохранителя, готовые в случае надобности немедленно
прийти ему на помощь; они были выбраны из шляхтичей варшавской и
цехановской земель; страшно было глянуть на них - косая сажень в плечах,
могучие, как деревья в лесу, они привлекли особое внимание прибывшего из
дальних стран господина де Лорша.
_______________
* Цымбарка, которая вышла замуж за Эрнеста Железного, Габсбурга.
(Примеч. автора.)
Ц ы м б а р к а (ок. 1395 - 1429) была дочерью Земовита IV и
Александры. Потомки ее и Эрнста были императорами Священной Римской
империи.
Тем временем вышла и княгиня с Данусей, обе в шапочках из шкурок
белых ласок. Достойная дочь Кейстута лучше владела луком, чем иглой,
поэтому за нею несли самострел с красивой насечкой, который был только
немного легче, чем обычно. Збышко преклонил на снегу колено и подставил
княгине руку, на которую она оперлась ножкой, садясь на коня; затем он
посадил в седло Данусю, как в Богданце сажал Ягенку, - и все тронули
коней. Поезд вытянулся длинной змеей, свернул от дома направо и, сверкая и
переливаясь на опушке леса, как цветная кайма по краю темного сукна, стал
медленно въезжать в лес.
Поезд уже углубился в чащу, когда княгиня обернулась к Збышку и
сказала:
- Что же ты молчишь? Поговори же с нею.
Но Збышком овладела робость, и, даже ободренный княгиней, он
заговорил не сразу.
- Дануська! - промолвил он наконец.
- Что, Збышко?
- Я люблю тебя так...
Он запнулся, тщетно силясь найти слова; трудно это было ему, хоть и
умел он, как иноземный рыцарь, преклонить перед девушкой колено, хоть и
оказывал ей всяческие знаки внимания и старался избегать простонародных
слов, но тщетно силился выражаться с изысканностью, ибо как приволье полей
была его душа, и говорить он умел только просто.
Так и сейчас, помолчав минуту, он сказал:
- Я люблю тебя так, что дух занимается!
Она подняла на него из-под меховой шапочки голубые глаза и лицо,
разрумяненное холодным лесным воздухом.
- И я, Збышко! - ответила она поспешно.
И тотчас опустила ресницы, ибо знала уже, что такое любовь.
- Мое ты сокровище! Моя ты красавица! - воскликнул Збышко.
И снова умолк, счастливый, растроганный; но добрая и вместе с тем
любопытная княгиня опять пришла ему на помощь.
- Расскажи, - промолвила она, - как тосковал по ней, а встретится
кустик - и в губы ее поцелуй, я не стану гневаться: так ты лучше всего
докажешь, что любишь ее.
И начал он рассказывать, как тосковал по ней и в Богданце, когда за
Мацьком ухаживал, и в гостях у соседей. Хитрый парень ни словом не
обмолвился об Ягенке, хоть обо всем рассказал откровенно, потому что в эту
минуту так любил прекрасную Данусю, что ему хотелось схватить ее в
объятия, посадить перед собой на коня и прижать к груди.
Однако Збышко не посмел этого сделать; но когда первый куст отделил
его и Данусю от ехавших следом за ними гостей и придворных, он нагнулся,
обнял ее и спрятал лицо в меховой шапочке девушки, доказав этим свою
любовь к ней.
Но нет зимою листьев на кустах орешника, и увидели его Гуго фон
Данфельд и господин де Лорш, увидели и придворные и стали говорить между
собой:
- При княгине чмокнул! Княгиня их
...Закладка в соц.сетях
