Жанр: Электронное издание
kreston1
...кались сюда со всех концов
света: из Австрии, Баварии, Швабии и Швейцарии, из Бургундии с ее
прославленным рыцарством, из богатой Фландрии, из солнечной Франции, о
рыцарях которой Мацько в свое время рассказывал, что, даже поверженные в
прах, они говорят дерзкие слова, из заморской Англии - родины метких
лучников, и даже из далекой Испании, где в непрерывных сражениях с
сарацинами расцвели, как нигде, мужество и рыцарская доблесть.
При мысли о том, что через минуту им придется схватиться с немцами и
всем этим блестящим рыцарством, кровь закипела в жилах непреклонных
шляхтичей из Серадза, Конецполя, Кшесни, Богданца, Рогова и Бжозовой и из
прочих польских земель. У стариков лица стали суровы и сосредоточенны, они
знали, какой тяжкий и суровый ждет их бранный труд. Зато у молодых сердца
забились, как бьются, скуля, на своре собаки, завидев издали дикого зверя.
Одни крепче сжимали копья, рукояти мечей и секир и осаживали коней, словно
готовясь к прыжку; другие пылали; иные дышали тяжело, словно им стал вдруг
тесен панцирь. Однако искушенные опытом воители успокаивали их. <Не минует
сия чаша и вас, - говорили они, - хватит на всех, дай только бог, чтобы не
стала она чашей смертной>.
Озирая с холмов лесистую низменность, крестоносцы видели на опушке
леса лишь десятка два польских хоругвей и не знали, все ли это королевское
войско. Правда, слева, у озера, тоже виднелись серые толпы воинов, а в
кустах сверкали как будто сулицы, то есть легкие копья литвинов. Но это
мог быть и крупный разведочный польский отряд. И лишь беглецы из
разрушенного Гильгенбурга, десятка два которых привели к магистру,
заверили, что крестоносцам противостоит все польско-литовское войско.
Но напрасно говорили беглецы о том, сколь сильно это войско. Магистр
Ульрих не хотел им верить, ибо с самого начала этой войны он верил только
в то, что было ему на руку и предвещало несомненную победу. Разведчиков и
гонцов он не рассылал, полагая, что решительная битва все равно должна
разыграться, а кончиться она может только страшным разгромом врага.
Уверенный в силе своего неисчислимого войска, какого еще ни один магистр
не выводил доселе на битву, он пренебрегал врагом; когда же гневский
комтур, который по собственному почину производил разведку, докладывал
ему, что у Ягайла войско все же больше, магистр отвечал ему:
- Что это за войско! Только с поляками придется повозиться, а все
прочие - будь их хоть тьма там - просто сброд, который не оружием ловко
орудует, а ложкой.
Двигаясь с неисчислимой силой в бой, магистр вспыхнул от радости,
когда, представ вдруг перед неприятелем, увидел пурпурную хоругвь всего
королевства, приметную на темном фоне леса, и перестал сомневаться в том,
что перед ним стоят главные силы короля.
Но немцы не могли ударить на поляков, стоявших под лесом и в самом
лесу, ибо рыцарство было страшным только в открытом поле, а сражаться в
лесной чаще не любило и не умело.
Магистр созвал военачальников на краткий совет, чтобы решить, как
выманить врага из лесу.
- Клянусь Георгием Победоносцем! - воскликнул он. - Мы проехали без
отдыха две мили, изнываем от жары, обливаемся под доспехами потом. Не
станем же мы ждать, пока врагу вздумается выйти в поле.
В ответ на это умудренный годами и опытом граф Венде сказал:
- Посмеялись уже здесь над моими словами, и посмеялись те, кто, чего
доброго, побежит с этого поля, на котором я сложу свою голову. - Тут он
бросил взгляд на Вернера фон Теттингена. - И все же я скажу то, что
повелевают мне сказать совесть и любовь к ордену. Нет, не трусы поляки;
знаю я, что это король до последней минуты ждет посланцев мира.
Ничего не ответил ему Вернер фон Теттинген, только фыркнул
пренебрежительно; но речи Венде не по вкусу пришлись магистру.
- Разве время теперь думать о мире! - воскликнул он. - О другом надо
держать нам совет.
- Делу, которое угодно богу, всегда время, - возразил фон Венде.
Но свирепый члуховский комтур Генрих, который поклялся, что прикажет
носить перед собою два обнаженных меча до тех пор, пока не обагрит их
польскою кровью, обратил на магистра свое жирное, лоснящееся от пота лицо
и вскричал в диком гневе:
- По мне, лучше смерть, чем позор! Я один ударю с этими мечами на все
польское войско!
Ульрих насупился.
- Ты непокорствуешь, - сказал он.
А затем обратился к комтурам:
- Подумайте, как выманить врага из лесу.
Каждый военачальник давал свой совет; но комтурам и славнейшим
иноземным рыцарям понравился совет Герсдорфа отправить к королю двух
герольдов, которые возвестили бы, что магистр посылает ему два меча и
вызывает поляков на смертный бой, а коли мало им поля, то он, магистр,
отойдет с войском, чтобы дать и им место.
Не успел король покинуть берег озера и направиться на левое крыло к
польским хоругвям, где он должен был опоясать многих рыцарей, как ему дали
вдруг знать, что со стороны войска крестоносцев едут два герольда.
Сердце Владислава преисполнилось надеждой:
- А может, они едут со справедливым миром!
- Дай-то бог! - ответили духовные.
Король послал за Витовтом, но великий князь был занят построением
своих хоругвей и не мог прибыть, а герольды тем временем не спеша
приближались к лагерю.
В ярких лучах солнца было ясно видно, как они подъезжают на рослых,
покрытых попонами боевых конях; у одного из них на щите был императорский
черный орел на золотом поле, у другого, который был герольдом князя
щецинского*, - гриф на белом поле. Ряды воинов расступились перед ними, и,
спешившись, герольды через минуту предстали перед великим королем; склонив
головы и воздав тем самым ему почесть, они приступили к делу.
_______________
* Казимира V (ум. в 1435 г.).
- Магистр Ульрих, - сказал первый герольд, - вызывает вас, ваше
величество, и князя Витовта на смертный бой и, дабы поднять дух ваш, а
храбрости у вас, видно, мало, посылает вам эти два обнаженных меча.
С этими словами он сложил мечи у королевских ног. Ясько Монжик из
Домбровы перевел его слова королю, и как только он кончил переводить,
выступил вперед второй герольд, с грифом на щите, и сказал:
- Магистр Ульрих повелел возвестить вам, государь, что, коли мало вам
поля для битвы, он отойдет со своим войском, дабы не тратили вы в лесу
праздно время.
Ясько Монжик перевел и его слова; воцарилась тишина, только рыцари
королевской свиты, услышав эти дерзостные и оскорбительные речи,
заскрежетали тихо зубами.
Последняя надежда Ягайла пропала. Он ожидал посланцев мира и
согласия, а перед ним предстали посланцы гордыни и войны.
Подняв горе увлажненные слезами глаза, он ответил:
- Нет у нас недостатка в мечах; но я принимаю и эти, как
предвозвестие победы, которое через вас ниспосылает мне сам бог. И поле
битвы определит всевышний, к суду коего я взываю, коему жалобу приношу на
обиду, нанесенную мне, на беззаконие ваше и гордыню, аминь.
И две крупные слезы скатились по его смуглым щекам.
Но тут в толпе рыцарей раздались голоса:
- Немцы отходят. Дают нам поле!
Герольды удалились, и через минуту их увидели снова; они поднимались
в гору на своих рослых конях, и шелковые одежды, надетые поверх доспехов,
переливались в солнечных лучах.
Польское войско стройными боевыми порядками выступило из лесной чащи.
В передних рядах шли самые могучие рыцари, за ними, отступив, - главная
хоругвь, а уж за главной хоругвью - пешие и наемные воины. Таким образом,
между рядами войска образовались две длинные улицы, вдоль которых
пролетали на конях Зындрам из Машковиц и Витовт. Последний без шлема, в
блестящих доспехах был подобен зловещей звезде или пламени, гонимому
вихрем.
Рыцари втягивали полной грудью воздух и крепче усаживались в седлах.
Вот-вот должна была начаться битва.
Тем временем магистр озирал королевское войско, которое выступало из
лесу.
Долго глядел он на бесчисленные его ряды, на два распростершихся,
словно у огромной птицы, крыла, на радужные переливы колеблемых ветром
хоругвей, и вдруг сердце его сжалось от незнакомого страшного
предчувствия. Быть может, духовному взору его представились горы трупов и
реки крови. Он не страшился людей; но, быть может, убоялся бога, который
там, на небесах, держал уже чаши весов победы...
Впервые пришло ему на ум, что настал страшный день, и только сейчас
он почувствовал, сколь безмерна тяжесть ответственности, которую принял он
на свои плечи.
Лицо его побледнело, губы задрожали, и из глаз полились слезы.
Комтуры с изумлением смотрели на своего вождя.
- Что с вами? - спросил граф Венде.
- Вот уж поистине подходящее время для слез! - воскликнул комтур
члуховский, свирепый Генрих.
А великий комтур Куно Лихтенштейн произнес, выпятив губы:
- Я открыто осуждаю вас за это, магистр, ибо ныне вам приличествует
поднимать дух рыцарей, а не расслаблять сердца их. Воистину, не таким мы
доныне видели вас.
Но магистр не мог унять слезы, и они все текли на его черную бороду,
словно это не он плакал, а кто-то другой.
Наконец, совладав с собою и обратив суровый взор на комтуров, он
крикнул:
- К хоругвям!
И так властен был этот призыв, что все бросились к своим хоругвям, а
он протянул руку и приказал оруженосцу:
- Подай мне шлем.
У воинов обеих ратей уже давно молотом стучали сердца, а трубы все
еще не давали сигнала к бою.
Наступила минута ожидания, которая всем показалась тягостней самой
битвы. Между немцами и королевским войском, ближе к Танненбергу, высилась
в поле купа вековых, дубов, на которые взобрались местные крестьяне, чтобы
поглядеть на схватку несметных ратей, каких мир не видывал с незапамятных
времен. Одна только эта купа дубов и видна была в поле, а так все оно было
пустынным, унылым и серым, подобным мертвой степи. Только ветер гулял по
нему да над ним тихо витала смерть. Взоры рыцарей невольно обращались к
этой зловещей, безмолвной равнине. Тучи, проносясь по небу, по временам
застилали солнце, и тогда на равнину падала тень смерти.
И вдруг поднялась буря. Она зашумела в лесу, сорвала множество
листьев, ринулась в поле, подхватила сухие стебли трав, подняла тучи пыли
и швырнула их в глаза крестоносцам. И в эту минуту воздух сотрясли звуки
труб, рогов и пищалок, и все литовское крыло ринулось вперед, словно
несметная стая птиц. Литвины, по своему обычаю, с места пустились вскачь.
Вытянув шеи и прижав уши, кони во весь дух мчались вперед; размахивая
мечами и сулицами, всадники с оглушительным криком летели на левое крыло
крестоносцев.
Именно там был магистр. Тревога его смирилась, слезы иссякли, глаза
сверкали. Увидев тьму литвинов, он обратился к Фридриху Валленроду,
который предводительствовал левым крылом:
- Витовт выступил первым. Начинайте и вы во имя бога.
И манием правой руки он двинул в бой четырнадцать хоругвей железного
рыцарства.
- Gott mit uns!* - воскликнул Валленрод.
_______________
* С нами бог! (нем.)
Наклонив копья, хоругви сперва тронулись шагом. Но как сброшенный с
горы камень набирает при падении все большую скорость, так и крестоносцы
перешли с шага на рысь, затем на галоп и мчались страшные, неукротимые,
словно лавина, которая должна все сокрушить, все смести с лица земли, что
только встретится на ее пути.
Земля дрожала и сотрясалась под ними.
С минуты на минуту битва должна была разлиться и разгореться по всему
строю, и польские хоругви запели старую боевую песнь святого Войцеха*.
Тысячи одетых бронею голов поднялись к небу, тысячи очей устремились
ввысь, и из тысяч грудей вырвался один могучий голос, подобный небесному
грому:
_______________
* В о й ц е х (ок. 955 - 997) был чехом, пражским епископом,
прибыл в Польшу в 996 г., отправился к пруссам с религиозной миссией
и был убит. Канонизирован в 999 г. Цитируемый ниже боевой гимн, песнь
о Богородице, - старейшее из польских религиозных песнопений. Легенда
XVI в. приписала авторство Войцеку, но о доказательствах говорить
трудно. Лингвистические данные не исключают разнобоя в гипотезах (от
Х по XIV в.).
Божья матерь, дева матерь,
О пречистая Мария,
Ты Христа нам Иисуса
Ниспошли, низведи...
Кирие элейсон!..
И они тотчас ощутили силу в своих жилах и в сердце своем готовность
принять смерть. И такая неодолимая победная мощь слышалась в их голосах,
словно по небу и в самом деле перекатывался гром. Колыхнулись копья в
руках рыцарей, колыхнулись хоругви и значки, колыхнулся воздух,
затрепетали ветви в лесу, разбуженное эхо отозвалось в его недрах и, как
бы вторя песне, понесло ее по озерам и лугам, по всей необъятной шири:
Ниспошли, низведи...
Кирие элейсон!..
А поляки всђ пели:
Христе, сыне божий, на тя уповаем,
Услыши глас наш, к тебе взываем,
Услышь, господи, моленья,
Ниспошли благословенье,
Житие во смирении
И по смерти спасение...
Кирие элейсон!..
И эхо снова подхватило: <Кирие элейсон!> А на правом крыле, все
приближаясь к середине поля, уже кипела жестокая битва.
Гром, ржание коней, страшные крики воителей смешались со звуками
песни. Но по временам крики стихали, словно у людей спирало дух, и тогда
снова можно было услышать гром голосов:
Адам, ты у бога в совете,
Взывают к тебе твои дети,
Исполнили мы обеты,
В чертог нас райский прими!
Там радость,
Там сладость,
Там бога мы узрим, всевышнего узрим...
Кирие элейсон!
И снова эхом раскатилось по лесу: <Кирие элейсон!> Крики на правом
крыле стали громче; но никто не мог ни увидеть, ни рассказать, что там
творится, ибо магистр Ульрих, наблюдавший с холма за битвой, обрушил в эту
минуту на поляков двадцать хоругвей под предводительством Лихтенштейна.
К передним рядам поляков, состоявшим из прославленных рыцарей,
ураганом примчался Зындрам из Машковиц и, указывая мечом на надвигавшуюся
тучу немцев, крикнул так громко, что кони в первом ряду присели на задние
ноги:
- Вперед! На врага!
Припав к шеям коней и наставив копья, рыцари ринулись вперед.
Но Литва дрогнула под страшным натиском немцев. Полегли в бою первые
ряды лучше вооруженных знатных бояр. Следующие яростно схватились с
крестоносцами; но никакое мужество, никакая стойкость, ничто не могло
спасти их от разгрома и гибели. Да и как могло быть иначе, когда на одной
стороне сражались рыцари, закованные в броню, на защищенных бронею конях,
а на другой - крепкий и рослый народ, но на маленьких лошадках и покрытый
одними звериными шкурами?.. Тщетно упорный литвин силился добраться до
шкуры немца. Сулицы, сабли, рогатины, палицы с насаженными на них кремнями
или гвоздями отскакивали от железных доспехов, словно от каменной глыбы
или замковой стены. Люди и кони теснили злосчастные рати Витовта, их
рубили мечи и секиры, пронзали и крушили бердыши, топтали конские копыта.
Тщетно князь Витовт бросал на смерть все новые и новые рати, тщетно было
упорство, напрасно презрение к смерти, напрасны реки крови! Сначала
рассыпались татары, бессарабы и валахи, а вскоре дала трещину стена
литвинов, и дикое смятение охватило всех воинов.
Большая часть литовского войска бежала в сторону озера Любень, а за
ней бросились в погоню главные немецкие силы; тысячами косили крестоносцы
бегущих, так что весь берег озера усеялся трупами.
Другая, меньшая часть войска Витовта, состоявшая из трех смоленских
полков, отступала к польскому крылу, теснимая шестью хоругвями немцев, к
которым присоединились потом и те, что преследовали литвинов. Но смоленцы
были лучше вооружены и упорно сдерживали натиск врага. Битва обратилась в
кровавую сечу. За каждый шаг, за каждую пядь земли лились реки крови. Один
из смоленских полков был почти совсем уничтожен. Два другие боролись с
яростью и отчаянием. Но воодушевленных победой немцев уже ничто не могло
остановить. Некоторые их хоругви пришли в исступление. Многие рыцари,
вонзая шпоры в бока коням и поднимая своих скакунов на дыбы, очертя голову
бросались с занесенной секирой или мечом в самую гущу врагов. Удары их
мечей и бердышей стали страшными по силе, и вся лавина, тесня, топча и
круша смоленских витязей, зашла наконец во фланг переднему и главному
польским отрядам, которые уже час сражались с немцами, предводимыми Куно
Лихтенштейном.
Но с поляками Лихтенштейну не так легко было справиться, потому что и
броня, и кони были у них лишь немногим хуже, а рыцарская выучка одинакова.
Польские тяжелые копья остановили немцев и отбросили их назад; первыми на
крестоносцев обрушились три грозные хоругви: краковская, конная под
предводительством Ендрека из Брохоциц и королевская, которой
предводительствовал Повала из Тачева. Однако самая жестокая битва
разгорелась только после того, как рыцари, переломав копья, схватились за
мечи и секиры. Щит ударялся о щит, сшибались воители, падали кони,
повергались знамена; под ударами мечей и обухов трещали шлемы, наплечники
и панцири; обагрялось кровью железо, и рыцари валились с седел, как
подрубленные сосны. Те крестоносцы, которые уже сражались с поляками под
Вильно, знали, как <дик> и <необуздан> этот народ; но потрясенные новички
и иноземные гости испытали чувство, подобное страху. Не один из них,
невольно осадив коня, потерянно глядел вперед и погибал от удара польской
длани, так и не успев сообразить, что же ему делать. Словно град, который
сыплется из медно-черной тучи, безжалостно выбивая ржаное поле, сыпались
на врага страшные удары; разили мечи, разили топоры, разили секиры, разили
без пощады, без отдыха и передышки; лязгали, словно в кузнице, железные
доспехи; смерть, как вихрь, гасила жизни; стон рвался из груди, потухали
глаза, смертельная бледность разливалась по лицам, и молодые воины
погружались в вечный сон.
Летели искры, высеченные железом, обломки копий, значки, страусовые и
павлиньи перья. Конские копыта скользили по лежавшим на земле
окровавленным панцирям и убитым коням. Раненых кони топтали подковами.
Но никто не пал еще из прославленных польских рыцарей; выкрикивая
имена своих патронов или родовые кличи, они шли вперед в шуме и смятении,
как огонь идет по сухой степи, пожирая кусты и травы. Лис из Тарговиска
первый напал на могучего комтура из Остероды, Гамрата, который, потеряв
щит, обвил руку своим белым плащом и прикрывался им от ударов.
Лезвием меча Лис рассек плащ и наплечник и отрубил Гамрату руку, а
другим ударом проткнул ему живот так, что острие уперлось в спинной
хребет. Увидев гибель вождя, воины из Остероды в тревоге подняли крик; но
Лис ринулся на них, как орел на журавлей. Сташко из Харбимовиц и Домарат
из Кобылян бросились к нему на помощь, и втроем они в ярости щелкали
крестоносцев, словно медведи, когда, забравшись на поле гороха, они лущат
молодые стручки.
Там же Пашко Злодзей из Бискупиц убил прославленного брата Кунца
Адельсбаха. Увидев великана с окровавленной секирой, к которой вместе с
кровью прилипли человеческие волосы, Кунц испугался и хотел сдаться в
плен. Но Пашко, не расслышав его в шуме, привстал на стременах и, будто
яблоко, надвое рассек ему голову вместе со стальным шлемом. Вслед за тем
он кончил Лђха из Мекленбурга, Клингенштейна, шваба Гельмсдорфа из
знатного графского рода, Лимпаха и Нахтервица из Могунции; объятые ужасом
немцы бросились от него в стороны, а он все крушил их, словно стену,
которая уже валится, и видно было только, как, замахиваясь секирой, он
поднимается в седле, как сверкает секира и вслед за ударом немецкий шлем
валится под ноги коням.
Там же могучий Енджей из Брохоциц, сломав меч на голове рыцаря с
совой на щите и забралом в виде совиной головы, схватил немца за руку,
сломал ему ее, вырвал у него меч и мгновенно зарубил врага. Юного рыцаря
Дингейма, почти ребенка, который остался уже без шлема и смотрел на него
детскими глазами, Енджей пожалел и взял в плен. Он бросил Дингейма своим
оруженосцам, не подозревая, что берет в плен будущего зятя: юный рыцарь
впоследствии женился на его дочери и навсегда остался в Польше.
Немцы в ярости бросились на Енджея, чтобы отбить молодого Дингейма,
который происходил из знатного рода прирейнских графов; но доблестные
рыцари Сумик из Надброжа, два брата из Пломыкова, Добко Охвя и Зых Пикна
осадили их, как лев осаживает быка, и отбросили к хоругви Георгия
Победоносца, неся смерть и опустошение в ряды крестоносцев.
С иноземными рыцарями схватилась королевская хоругвь, которой
предводительствовал Цђлек из Желехова. Повала из Тачева, обладавший
нечеловеческой силой, опрокидывал здесь людей и коней, разбивал, как
яичные скорлупки, железные шлемы, один бросался на целые полчища, а рядом
с ним шли Лешко из Горая, другой Повала, из Выгуча, Мстислав из Скшинна и
чехи Сокол и Збиславек. Долго сражались они, ибо на одну польскую хоругвь
ударили сразу три вражеских; но когда на помощь полякам пришла двадцать
седьмая хоругвь Яська из Тарнова, силы стали примерно равными и
крестоносцы были отброшены на половину полета стрелы, пущенной из
самострела.
Еще дальше отбросила их большая краковская хоругвь, которой
предводительствовал сам Зындрам; в голове ее шел с прославленными рыцарями
самый грозный из всех поляков - Завиша Чарный, герба Сулима. Бок о бок с
ним сражались его брат Фарурей, Флориан Елитчик из Корытницы, Скарбек из
Гур, славный Лис из Тарговиска, Пашко Злодзей, Ян Наленч и Стах из
Харбимовиц. От страшной руки Завиши гибли храбрые воины, словно навстречу
им шла в черных доспехах сама смерть, а он бился, сдвинув брови и сжав
губы, спокойный, внимательный, словно делал самое обыкновенное дело; время
от времени он мерно двигал щитом, отражая удар; но за каждым взмахом его
меча раздавался ужасный крик сраженного рыцаря, а он даже не оглядывался и
шел вперед, разя врага, словно черная туча, которая непрерывно разражается
громом.
Познанская хоругвь, на знамени которой был орел без короны, тоже
билась не на жизнь, а на смерть, а архиепископская и три мазовецких
соревновались с нею. Но и все прочие старались превзойти одна другую в
упорстве, отваге и стремительности. В серадзской хоругви молодой Збышко из
Богданца бросался, как вепрь, в самую гущу врагов, а рядом с ним шел
старый грозный Мацько и разил немцев, нанося рассчитанные удары, словно
волк, который если кусает, то только насмерть.
Он повсюду искал глазами Куно Лихтенштейна, но не мог углядеть его во
всеобщем смятении и выбирал пока других рыцарей, одетых побогаче, и худо
было тому, кто встречался с ним. Неподалеку от обоих богданецких рыцарей
ожесточенно бился мрачный Чтан из Рогова. В первой же стычке у него был
разбит шлем, и теперь он сражался с обнаженной головой, пугая своим
окровавленным волосатым лицом немцев, которым казалось, что они видят не
человека, а какое-то лесное чудовище.
Сотни и тысячи рыцарей полегли уже с обеих сторон, когда наконец под
ударами разъяренных поляков дрогнули немецкие ряды; но тут произошло нечто
такое, что в одно мгновение могло решить участь всей битвы.
Возвращаясь из погони за литвинами, воодушевленные и опьяненные
победой, немецкие хоругви ударили сбоку на польское крыло.
Уверенные, что все королевское войско уже разбито и одержана
решительная победа, они возвращались беспорядочными толпами с криками и
пением и вдруг увидели жестокую сечу и поляков, готовых торжествовать
победу, которые окружали немецкие полчища.
Нагнув головы, крестоносцы сквозь решетки забрал уставились в
изумлении на открывшуюся перед ними картину, а затем, вонзив шпоры в бока
коням, ринулись в самое пекло.
Одна за другой мчались их толпы, и вскоре тысячи монахов-рыцарей
обрушились на уставшие уже польские хоругви. Увидев, что пришла подмога,
немцы радостно закричали и с новой яростью ударили на поляков. По всему
строю закипела ожесточенная битва, земля обагрилась потоками крови, небо
омрачилось, и послышались глухие раскаты грома, словно сам бог пожелал
вмешаться в ряды сражающихся.
Победа стала склоняться на сторону немцев... В польских рядах
начиналось смятение, и исступленные полчища крестоносцев уже дружно запели
победную песнь:
Christ ist erstanden!..*
_______________
* Христос воскрес!.. (нем.)
Но в это время произошло нечто еще более страшное.
Один из поверженных в прах крестоносцев вспорол ножом брюхо коня, на
котором сидел Марцин из Вроцимовиц, держа большую, священную для всего
войска краковскую хоругвь с орлом в короне. Мгновенно рухнули скакун и
всадник, а вместе с ними заколебалась и упала хоругвь.
Миг один - и сотни железных рук протянулись за нею, а немцы заревели
от восторга. Им казалось, что это уже конец, что страх овладеет теперь
поляками и в рядах их начнется смятение, что приходит для врага час
поражения, истребления и резни, а им остается только преследовать и
уничтожать бегущих.
Но они жестоко обманулись в своих ожиданиях.
Правда, при виде падающей хоругви у польских воителей вырвался из
груди крик отчаяния; но не страх, а ярость звучала в этом отчаянно
...Закладка в соц.сетях
