Жанр: Электронное издание
kreston1
...от Мацька, откуда он с племянником возвращается,
княгиня всплеснула руками.
- Ах, как кстати! - воскликнула она. - Расскажите нам про Вильно, про
моего брата и сестру. Приедет ли князь Витовт на родины и крестины?
- Князь хочет приехать, да не знает, сможет ли; потому он и послал с
ксендзами и боярами серебряную колыбель в дар королеве. С этой колыбелью
приехали и мы с племянником, мы ее охраняли в пути.
- Так колыбель уже здесь? Хотелось бы мне ее посмотреть. Она вся из
чистого серебра?
- Вся из чистого серебра, но ее здесь уже нет. Ее повезли в Краков.
- А что же вы делаете в Тынце?
- Мы завернули сюда в монастырь к аббату, нашему родичу, хотим отдать
на сохранение святым отцам всю нашу военную добычу и дары князя.
- Это вам бог послал. Велика ли добыча? Но, скажите, почему брат не
уверен, что сможет приехать?
- Он готовит поход на татар.*
_______________
* Витовт принял у себя изгнанного золотоордынского хана
Тохтамыша, разбитого в 1395 г. Тимуром (Тамерланом) и в 1398 г. ханом
Заволжской орды Темир-Кутлуем (Тимур-Кутлуком). Витовт взял Тохтамыша
в союзники, чтобы получить через него владычество над всей Русью. На
реке Ворскле в 1399 г. они были разбиты главой золотоордынского
войска Едигеем (1352 - 1419).
- Я это знаю; одно меня смущает, королева не пророчила счастливого
конца этого похода, а все ее пророчества всегда сбываются.
Мацько улыбнулся.
- Эх, благочестива государыня наша, ничего не скажешь, но ведь с
князем Витовтом пойдет множество наших рыцарей, отменных храбрецов, против
которых никто не устоит.
- А вы не пойдете?
- Ведь меня послали с другими колыбель охранять, да и пять уж лет,
как я не снимал доспехов, - ответил Мацько, показывая на отпечатки панциря
на своем лосином кафтане. - Но дайте только отдохнуть, и я опять пойду, а
нет, так племянника Збышка отдам пану Спытку из Мельштына, который поведет
в поход всех наших рыцарей.
Княгиня Данута бросила взгляд на рослую фигуру Збышка, но тут
разговор оборвался, так как в корчму вошел монах и, поздоровавшись с
княгиней, стал смиренно укорять ее за то, что она не прислала в монастырь
гонца с вестью о своем прибытии и остановилась не у них, а в простой
корчме, что не приличествует ее сану. Разве мало домов в монастыре, где
находит приют даже простой человек, что же говорить о таком почетном
госте, как супруга князя, предки и родственники которого оказали монастырю
столько благодеяний!
Но княгиня весело ему возразила:
- Мы сюда заехали только размяться, утром нам надо ехать в Краков. Мы
выспались днем и ехали ночью по прохладе, петухи уж пели, и я не хотела
будить благочестивую братию, да еще с таким народом, который больше думает
не об отдыхе, а о песнях да плясках.
Но монах продолжал настаивать на своем.
- Нет. Мы уж здесь останемся. Послушаем светских песен, время и
пролетит незаметно, а к утрене приедем в костел, чтобы день начать с
богом.
- Служба будет о здравии милостивейшего князя и милостивейшей
княгини, - сказал монах.
- Князь, супруг мой, приедет только через четыре-пять дней.
- Господь бог и издалека ниспошлет ему благоденствие, а пока
позвольте нам, смиренным, хоть вина принести вам из монастыря.
- Благодарствуем, - ответила княгиня.
Когда монах вышел, она тотчас крикнула:
- Эй, Дануся! Дануся! Встань-ка на лавку да потешь нашу душеньку той
песней, которую ты пела в Заторе.
Придворные мигом поставили лавку посреди корчмы. Песенники сели по
краям, а между ними стала та самая девочка, которая несла за княгиней
лютню, набитую медными гвоздиками. Косы у нее были распущены по плечам, на
голове веночек, платье голубое, башмачки красные с длинными носками. Стоя
на лавке, девочка казалась маленьким чудным ребенком, словно фигуркой из
костела или рождественского вертепа. Видно, не впервые приходилось ей
стоять вот так и петь перед княгиней, потому что она не обнаруживала ни
тени смущения.
- Ну же, Дануся, ну же! - кричали придворные панны.
Взяв лютню, девочка подняла голову, как пташка, когда хочет запеть,
и, полузакрыв глаза, затянула серебряным голоском:
Ах, когда б я пташкой
Да летать умела,
Я бы в Силезию
К Ясю улетела!
Песенники тотчас стали вторить ей, один на гусельцах, другой на
большой лютне; княгиня, которая ничего так не любила, как светские песни,
стала покачивать в такт головой, а девочка снова затянула тоненьким
детским голоском, свежим, как у пташки, когда весной она поет в лесу свою
песенку:
Сиротинкой бедной
На плетень бы села:
<Глянь же, мой соколик,
Люба прилетела>.
И снова завторили ей оба песенника. Молодой Збышко из Богданца,
который с детских лет привык к войне и ужасным ее картинам, в жизни ничего
подобного не видывал; коснувшись плеча стоявшего рядом мазура, он спросил:
- Кто это такая?
- Панночка из свиты княгини. Немало песенников увеселяют наш двор, но
эта маленькая певунья всех милей княгине, и ничьих песен она не слушает
так жадно, как ее.
- И не диво. Я думал, это ангел, не нагляжусь на нее. Как же ее
зовут?
- Да разве вы не слыхали? Дануся. Отец ее Юранд из Спыхова,
могущественный и храбрый комес*, прославленный рыцарь, в бою он выступает
впереди хоругви.
_______________
* К о м е с (лат.) - звание, которым в Польше титуловали в ХI -
ХII вв. высших сановников. В XIII в. оно распространилось на знать
вообще, встречалось в документах до середины XIV в.
- Экая краса невиданная!
- Любят ее все и за песни, и за красу.
- Кто ж ее рыцарь?
- Да она ведь еще совсем дитя.
Дануся снова затянула песенку, и разговор оборвался. Збышко глядел
сбоку на ее светлые волосы, на приподнятую головку, на полузакрытые глаза,
на всю ее фигурку, залитую огнями восковых свечей и лунным сиянием,
лившимся в растворенные окна, - и все больше и больше дивился. Ему
казалось, что он уже где-то видел ее, он только не помнил - во сне ли или
где-то в Кракове на окне костела.
И снова тихонько толкнув придворного, он спросил у него, понизив
голос:
- Так она из вашего двора?
- Мать Дануси приехала из Литвы с княгиней Анной Данутой, та выдала
ее тут за графа Юранда из Спыхова. Красавица она была и знатного рода,
княгиня любила ее больше всех своих придворных панн, да и она любила
княгиню. Потому и дочку назвала Анной Данутой. Но пять лет назад, когда
немцы под Злоторыей напали на наш двор, она умерла со страху. Княгиня
взяла тогда девочку - и с той поры воспитывает ее. Отец тоже часто
наезжает ко двору и радуется, видя, что девочка его здорова и окружена
любовью. Но только как ни взглянет он на нее, так всякий раз слезами и
обольется, вспомнив свою покойницу, а вернувшись домой, мстит немцам за
тяжкую обиду. Так любил он жену, как никто во всей Мазовии своей жены не
любил, - и тьму немцев он за нее уже перебил.
У Збышка мгновенно зажглись глаза и жилы вздулись на лбу.
- Так немцы убили ее мать? - спросил он.
- И убили и не убили. Сама она померла со страху. Пять лет назад был
мир, никто про войну не думал, все жили спокойно. Без войска, с одной
только свитой, как всегда в мирное время, князь поехал в Злоторыю* строить
башню. И тут, не объявляя войны, без всякого повода, вторглись в наш край
предатели-немцы... Позабыв страх божий и все благодеяния, оказанные им
предками князя, они привязали его к коню и угнали в неволю, а людей
поубивали. Долго томился князь в неволе у немцев, только когда король
Владислав пригрозил им войною, страх объял их, и они отпустили князя. Но
во время набега скончалась мать Дануси, со страху подкатило у нее к самому
сердцу и так сдавило в горле, что она померла.
_______________
* Под 1394 г. Длугош помещает известие о том, как Януш <воздвиг
на реке Нареве, на земле и в княжестве своего удела, новую крепость,
которую назвал Злоторыей>, а появившиеся крестоносцы сожгли все
укрепления еще не законченного деревянного замка, князя же посадили
<на кобылу и, связав ему под брюхом той кобылы ноги>, отвезли к
<прусскому магистру> (Д л у г о ш Я. Грюнвальдская битва. М. - Л.,
1962, с. 34).
- А вы, пан рыцарь, были при этом? Скажите, как вас зовут, а то я
позабыл.
- Зовут меня Миколай из Длуголяса, а прозвище мое Обух. Я был во
время набега. Видал, как один немец с павлиньими перьями на шлеме хотел
привязать мать Дануси к седлу и как она на глазах у него побелела на
веревке как полотно. Меня самого алебардой рубнули, вот и шрам остался.
С этими словами он показал глубокий шрам на голове, который тянулся
из-под волос до самой брови.
На минуту воцарилось молчание. Збышко снова вперил взор в Данусю.
- Так вы говорите, - спросил он, помедлив, - у нее нет рыцаря?
Однако ответа он не дождался, так как в это мгновение песня
оборвалась. Один из песенников, толстый парень, поднялся вдруг с лавки, и
она качнулась набок. Дануся, пошатнувшись, взмахнула ручками, но упасть
или соскочить с лавки не успела - Збышко ринулся, как лев, и подхватил ее
на руки.
Княгиня в первую минуту вскрикнула от страха, но потом весело
рассмеялась.
- Вот и рыцарь Данусе! - воскликнула она. - Подойди, рыцарь молодой,
и отдай нам милую нашу певунью!
- Ловко он ее подхватил! - послышались возгласы среди придворных.
Збышко направился к княгине, прижимая к груди Данусю, которая обняла
его одной рукой за шею, а другую подняла с лютней вверх, чтобы не
раздавить свой инструмент. Все еще испуганное лицо ее озарилось радостной
улыбкой. Приблизившись к княгине, юноша опустил перед нею Данусю на пол, а
сам преклонил колено и, подняв голову, с удивительной для его лет
смелостью сказал:
- Быть по-вашему, милостивейшая княгиня! Пора этой прекрасной панне
иметь своего рыцаря, пора и мне иметь свою госпожу, красоту и добродетели
которой я бы прославлял, потому, с вашего дозволения, я хочу дать обет
этой панне и остаться ей верным до гроба.
Удивление изобразилось на лице княгини, однако не речь Збышка
поразила ее, а внезапность всего происшедшего. Правда, рыцарские обеты в
Польше не были в обычае, но Мазовия, лежавшая на немецком рубеже и часто
видавшая рыцарей даже из дальних стран, знала этот обычай лучше, чем
другие польские земли, и часто следовала ему. Княгиня слышала о нем еще
при дворе своего великого отца, где все западные обычаи почитались законом
и образцом для самых благородных воителей, поэтому в желании Збышка она не
нашла ничего оскорбительного ни для себя, ни для Дануси. Она даже
обрадовалась, что милая ее сердцу придворная начинает пленять сердца и
взоры рыцарей.
- Данусенька, Данусенька, - обратилась она, повеселев, к девочке, -
хочешь иметь своего рыцаря?
Дануся сперва три раза подпрыгнула в своих красных башмачках,
встряхивая распущенными косами, а затем, обвив руками шею княгини,
воскликнула с такой радостью, точно ей посулили забаву, дозволенную только
взрослым:
- Хочу! Хочу! Хочу!..
У княгини от смеха слезы выступили на глазах; вместе с нею смеялась
вся свита. Высвободившись наконец из объятий девочки, княгиня обратилась к
Збышку:
- Ну что ж, давай, давай обет! В чем же ты ей клянешься?
Хотя все кругом смеялись, Збышко хранил непоколебимую серьезность и
так же серьезно, не поднимаясь с колен, произнес:
- Клянусь по прибытии в Краков повесить щит на корчме с пергаментом,
на котором монах-краснописец четко напишет, что панна Данута самая
прекрасная и самая добродетельная из всех девиц, какие только живут во
всех королевствах. А кто станет мне в том перечить, с тем клянусь драться
до тех пор, пока сам не погибну или он не погибнет, а нет, так сдастся.
- Отлично! Видно, ты знаешь рыцарский обычай. А еще что?
- А еще... От пана Миколая из Длуголяса я узнал, что матушка панны
Дануты испустила дух по вине немца с павлиньим гребнем на шлеме, потому я
даю обет сорвать с немецких голов несколько таких павлиньих чупрунов и
сложить их к ногам моей госпожи.
При этих словах княгиня перестала смеяться и спросила:
- Ты что, не на шутку даешь этот обет?
А Збышко ответил:
- Так, да поможет мне господь бог и крест святой; свой обет я повторю
ксендзу в костеле.
- Похвально сражаться с лютым врагом нашего племени, но мне жаль
тебя, ты молод и легко можешь погибнуть.
Но тут приблизился Мацько из Богданца, который, будучи человеком
старозаветным, только пожимал плечами, слушая княгиню и Збышка, но сейчас
счел уместным вмешаться:
- Не тревожьтесь о том, милостивейшая пани! В битве смерть может
настигнуть всякого, а для шляхтича, стар ли он, молод ли, сложить голову в
бою - это славная смерть. И не в диковинку война моему хлопцу; хоть и юн
он годами, а не раз уж довелось ему биться и конному и пешему, и на копьях
и на секирах, и на длинных и на коротких мечах, и со щитом и без щита.
Новый это обычай, чтобы рыцарь давал обет девушке, которая пришлась ему по
сердцу; но я не стану корить Збышка за то, что он посулил своей госпоже
павлиньи чупруны. Лупил он уже немцев, пусть еще их взлупит, а что
проломит при том несколько голов, так это только послужит к вящей его
славе.
- Да, я вижу, что он не робкого десятка, - сказала княгиня.
Потом она обратилась к Данусе:
- Садись-ка на мое место, ты сегодня у нас первая особа, только не
смейся, нехорошо.
Дануся села на место княгини; она хотела казаться серьезной, но
голубые глазки ее смеялись коленопреклоненному Збышку, и она не могла
удержаться, чтобы от радости не болтать ножками.
- Дай ему перчатки, - сказала княгиня.
Дануся достала перчатки и подала их Збышку, который весьма
почтительно принял их из ее рук и, прижав к устам, сказал:
- Я приколю их к шлему, и горе тому, кто осмелится посягнуть на них!
С этими словами он поцеловал Данусе руки и ноги и поднялся с колен.
Но тут его оставила прежняя серьезность, сердце юноши преисполнилось
великой радостью от того, что отныне весь двор будет почитать его зрелым
мужем, потрясая перчатками Дануси, он весело и вместе с тем запальчиво
воскликнул:
- Эй, сюда, псы с павлиньими чупрунами! Эй, сюда!
В это мгновение в корчму вошел тот самый монах, который приходил уже
раньше, а с ним двое другие, постарше. Монастырские служки несли за ними
ивовые корзины, наполненные баклагами с вином и собранными на скорую руку
лакомствами. Вновь пришедшие монахи, приветствуя княгиню, снова стали
упрекать ее за то, что она не заехала в монастырь, а она снова стала
объяснять им, что, выспавшись за день, путешествует со свитой ночью по
холодку, поэтому в отдыхе не нуждается и, не желая будить ни достославного
аббата, ни святых монахов, решила остановиться в корчме, чтобы немного
размяться.
Обменявшись множеством учтивостей, порешили наконец на том, что после
утрени и ранней обедни княгиня со свитой позавтракает и отдохнет в
монастыре. Гостеприимные монахи пригласили вместе с мазурами краковских
шляхтичей и Мацька из Богданца, который и без того намерен был отправиться
в аббатство, чтобы оставить там на хранение военную добычу и дары щедрого
Витовта, предназначенные для выкупа Богданца. Но молодой Збышко не слышал
приглашения - он бросился к своим повозкам, стоявшим под охраной слуг,
чтобы переодеться и предстать перед княгиней и Данусей в более приличном
наряде. Сняв с повозки короба, он велел отнести их в людскую и стал там
переодеваться. Торопливо причесав волосы, он убрал их под шелковую сетку,
шитую янтарем, а спереди настоящим жемчугом. Затем он надел белый шелковый
полукафтан, расшитый золотыми грифами, с нарядной оторочкой понизу; поверх
кафтана подпоясался двойным золоченым поясом, на котором висел короткий
меч с насечкой из серебра и слоновой кости. Все на нем было новое, все
сверкало и не носило никаких следов крови, хотя было захвачено в поединке
у молодого фризского рыцаря*, служившего у крестоносцев. Затем Збышко
надел красивые штаны с одной штаниной в продольные зеленые и красные
полосы, другой - в фиолетовые и желтые, а вверху - в пеструю шахматную
клетку. Надев после этого красные башмаки с длинными носками, красивый и
нарядный, он направился в общую комнату.
_______________
* То есть рыцаря из Фрисландии (историческая область у берегов
Северного моря, ныне провинция Нидерландов).
Когда он остановился в дверях, все просто ахнули. Увидев, какой
красавец рыцарь дал обет служить ее Данусе, княгиня еще больше
обрадовалась. Дануся в первое мгновение кинулась к Збышку, как серна. Но
она не успела добежать до него; красота ли юноши, изумленные ли возгласы
придворных остановили ее, только за какой-нибудь шаг от него она замерла,
потупив вдруг глазки, и, вся вспыхнув, сжала в смущении ручки и стала
перебирать пальчиками.
За ней подошли к Збышку другие: сама княгиня, придворные, песенники,
монахи; все хотели получше рассмотреть юного рыцаря. Мазовецкие панны глаз
с него не сводили, и каждая из них жалела теперь о том, что не она стала
его избранницей, старшие дивились пышности его наряда, так что Збышко
очутился в кругу любопытных; стоя посредине, он с самодовольной улыбкой
чуть-чуть повертывался на месте, чтобы все получше могли его рассмотреть.
- Кто это такой? - спросил один из монахов.
- Рыцарь, племянник вот этого шляхтича, - ответила княгиня, показывая
на Мацька, - он только что дал обет служить Данусе.
Монахи этому тоже не удивились, так как подобные обеты ни к чему не
обязывали. Рыцари часто давали обет замужним женщинам, а у родовитой
знати, знакомой с западным обычаем, почти не было дамы, которая не имела
бы своего рыцаря. Если рыцарь давал обет девушке, то он вовсе не
становился ее женихом: напротив, она чаще всего выходила замуж за другого,
он же, если отличался постоянством, оставался верен ей, но женился тоже на
другой.
Несколько больше удивил монахов возраст Дануси, да и то не очень, так
как в те времена шестнадцатилетние отроки становились уже каштелянами.
Самой великой королеве Ядвиге в ту пору, когда она прибыла из Венгрии,
едва минуло пятнадцать лет, а тринадцатилетние девочки выходили тогда
замуж. Впрочем, в эту минуту взоры были обращены не столько на Данусю,
сколько на Збышка, и все слушали Мацька, который, гордясь своим
племянником, рассказывал, каким образом юноша добыл столь богатое платье.
- Год и девять недель назад, - рассказывал Мацько, - пригласили нас в
гости саксонские рыцари. У них гостил один рыцарь из народа фризского,
который живет далеко, у самого моря, а с ним сын, года на три постарше
Збышка. Как-то на пиру сын рыцаря стал, глумясь, говорить Збышку, что нет,
мол, у него ни усов, ни бороды. Збышко, хлопец горячий, не стал его
слушать, схватил за бороду и всю ее ему вырвал, за что мы дрались после на
смерть или на неволю.
- Как же это вы дрались? - спросил пан из Длуголяса.
- Отец вступился за сына, я - за Збышка, вот мы и дрались вчетвером
при гостях на утоптанной земле. Уговор у нас был такой, что победитель
заберет и полные повозки, и коней, и слуг побежденного. Бог пришел нам на
помощь. Порубили мы фризов, хоть и нелегко далась нам победа над этими
сильными и храбрыми рыцарями, и добычу захватили богатую: четыре полные
повозки, в каждую по паре меринов запряжено, да четверку рослых скакунов,
да девять человек прислуги, да на двоих отборные доспехи, каких у нас,
пожалуй, и не сыщешь. Правда, мы помяли в бою шлемы, но господь кой-чем
другим нас вознаградил - взяли мы целый кованый сундук дорогого платья;
то, что сейчас на Збышке, тоже было в этом сундуке.
Тут оба краковских шляхтича и все мазуры стали с большим уважением
поглядывать на дядю и племянника, а пан из Длуголяса, по прозвищу Обух,
сказал:
- Я вижу, вы народ решительный и смелый.
- Теперь мы верим, что этот юноша добудет павлиньи чупруны!
А Мацько смеялся, причем в суровом лице его было что-то хищное.
Монастырские служки добыли тем временем из ивовых корзин вина и
лакомства, а служанки стали вносить блюда дымящейся яичницы, обложенной
колбасами, от которых по всей корчме пошел сильный и смачный дух свиного
сала. При виде яичницы и колбас гостям захотелось есть, и все двинулись к
столам.
Однако никто не садился, прежде чем княгиня не займет свое место; она
села посредине, велела Збышку и Данусе занять места рядом напротив нее, а
потом сказала Збышку:
- Тебе полагается есть из одной миски с Данусей, только не жми ей под
лавкой ноги и не касайся ее колен, как делают другие рыцари, - она для
этого еще слишком молода.
Он ответил княгине:
- Если я и стану это делать, милостивейшая пани, то разве только
через два-три года, когда господь позволит мне выполнить обет и когда
дозреет эта ягодка; что ж до того, чтоб жать ей ножки, то этого я не мог
бы сделать, если бы даже захотел, - ведь они у нее не достают до полу.
- Это верно, - сказала княгиня, - приятно, однако, знать, что ты
учтив в обхождении.
После этого все занялись едой и воцарилось молчание. Збышко отрезал
самые жирные куски колбасы и подавал их Данусе, а то и просто клал ей в
рот, а она, довольная, что ей прислуживает такой нарядный рыцарь, уплетала
колбасу за обе щеки, моргая глазками и улыбаясь то ему, то княгине.
Когда гости опростали блюда, монастырские служки стали разливать
сладкое ароматное вино - мужчинам помногу, женщинам - поменьше; но
рыцарскую свою учтивость Збышко особенно выказал, когда внесли полные чаши
присланных из монастыря орехов. Там были и лесные, и редкие в те времена
грецкие орехи, привозимые издалека, на которые гости накинулись с такой
жадностью, что через минуту по всей корчме слышен был только треск
скорлупы на зубах. Однако напрасно было бы думать, что Збышко помнил
только о себе, он предпочел показать княгине и Данусе свою рыцарскую силу
и воздержность, нежели, набросившись с жадностью на редкое лакомство,
уронить себя в их глазах. Набрав полную горсть лесных или грецких орехов,
он не разгрызал их зубами, как делали другие, а раскалывал, сжимая своими
железными пальцами, и подавал Данусе очищенные от скорлупы ядра. Он
придумал даже забаву для нее: вынув ядро, он подносил руку к губам и дул
на скорлупу: под могучим его дыханием скорлупа взлетала под самый потолок.
Дануся хохотала до упаду, так что княгиня, опасаясь, как бы девочка не
подавилась, велела Збышку прекратить эту забаву; видя, как рада Дануська,
княгиня спросила у нее:
- А что, Дануся, хорошо иметь своего рыцаря?
- Ах, как хорошо! - ответила девочка.
Она коснулась розовым пальчиком белого шелкового кафтана Збышка и,
тут же отдернув руку, спросила:
- А завтра он тоже будет моим?
- И завтра, и в воскресенье, до гроба, - ответил Збышко.
После орехов подали сладкие пироги с изюмом, и ужин затянулся. Одним
придворным хотелось поплясать, другим послушать песенников или Данусю; но
у Дануси под конец стали слипаться глазки и клониться от дремоты головка;
раз-другой она еще взглянула на княгиню, на Збышка, протерла еще разок
кулачками глазки - и, с великим доверием опершись на плечо своего юного
рыцаря, тут же уснула.
- Спит? - спросила княгиня. - Вот тебе и <дама>.
- Она и во сне мне милей, чем другая в танце, - ответил Збышко, сидя
прямо и не двигаясь, чтобы не разбудить девушку.
Однако Данусю не разбудили даже музыка и песни. Одни притопывали
ногами в такт музыке, другие вторили ей, гремя мисками, но чем больше был
шум, тем крепче она спала, открыв, как рыбка, ротик.
Дануся проснулась только тогда, когда запели петухи, зазвонили
колокола в костеле, и все поднялись с лавок с возгласами:
- На утреню! На утреню!
- Пойдем пешком во славу божию, - сказала княгиня.
И, взяв за руку пробудившуюся Данусю, она первая вышла, а за нею
высыпала вся свита.
Ночная тьма уже поредела. На востоке светлело небо. Узкая золотая
полоска зари, с зеленой каймою вверху и алой внизу, разливалась на глазах.
Луна на западе словно отступала перед ней. А заря становилась все алее,
все ярче. Мир пробуждался, омытый сильной росой, радостный и отдохнувший.
- Бог дал хорошую погоду, но жара будет страшная, - говорили
придворные.
- Не беда! - успокаивал их пан Миколай из Длуголяса, - выспимся в
аббатстве, а в Краков приедем под вечер.
- Пожалуй, опять прямо на пир.
- Там и нынче что ни день гуляют, ну а после родин да ристалищ пир
пойдет горой.
- Посмотрим, как себя покажет рыцарь Дануси.
- Э, да ведь они богатыри!.. Слыхали, как они рассказывали про свой
поединок с двумя фризами?
- Может, к нашему двору пристанут, вон о чем-то советуются.
Мацько и Збышко в самом деле держали совет; старик не очень был рад,
что все так сложилось; идя позади свиты и нарочно отставая, чтобы
потолковать с племянником на свободе, он говорил ему:
- Сказать по правде, никакого проку для тебя я во всем этом не вижу.
Уж как-нибудь я пробьюсь к королю, ну хоть с этим двором, может,
что-нибудь и заполучим. Очень мне хочется замок небольшой или городок
заполучить... Ну да посмотрим. Богданец, само собой, выкупим, потому чем
отцы наши владели, тем и мы должны владеть. Но откуда взять мужиков? Аббат
поселил там новых, но ведь он их назад возьмет, а без мужика земле грош
цена. Вот и смекай, что я тебе скажу: ты там обеты давай кому хочешь, но с
паном из Мельштына иди к князю Вито
...Закладка в соц.сетях
