Жанр: Электронное издание
kreston1
...ла забыть его, но потом приходила вдруг в голову мысль,
что Юранд мог приехать ко двору из Спыхова и отдать дочь за соседа своего
или друга. Он ведь еще в Кракове говорил, что не судьба Збышку быть мужем
Дануси, что не может он отдать дочь за него, значит, обещал ее, видно,
другому, связан был, видно, обетом, а сейчас исполнил этот обет. Когда
Збышко думал об этом, ему начинало казаться, что не видать уж ему Дануси в
девушках. Он звал тогда Сандеруса и снова выпытывал, снова выспрашивал, а
тот все больше и больше путал. Порою немец вот-вот готов был припомнить и
придворную Данусю, и ее свадьбу, но тут же совал вдруг палец в рот,
задумывался и восклицал: <Нет, не она!> От вина у немца должно было будто
бы прояснеть в голове, но, сколько он ни пил, память у него не становилась
лучше, и он по-прежнему заставлял томиться молодого рыцаря, в душе
которого смертельный страх все время боролся с надеждой.
Так и ехал Збышко вперед, терзаемый тревогой, тоской и сомнениями. По
дороге он уже совсем не думал ни о Богданце, ни о Згожелицах, а только о
том, что ж ему предпринять. Прежде всего надо было ехать к мазовецкому
двору и узнать там всю правду; поэтому Збышко торопился вперед,
останавливаясь только в усадьбе, в корчме или в городе на короткий ночлег,
чтобы не загнать коней. В Ленчице он снова велел повесить на воротах
корчмы свой вызов, рассудив, что, вышла ли замуж Дануська, осталась ли
девушкой, она по-прежнему его госпожа, и ему надо драться за нее. Но в
Ленчице не много нашлось бы таких, кто смог бы прочесть его вызов, те же
рыцари, которым вызов прочли грамотные причетники, не зная чужого обычая,
только пожимали плечами и говорили: <Едет какой-то глупец! Кто же станет
соглашаться с ним или спорить, коли этой девушки никто из нас в глаза не
видал>. А Збышко ехал дальше, и все большая тревога обнимала его, и все
больше он торопился. Никогда не переставал он любить свою Дануську, но в
Богданце и в Згожелицах, чуть не каждый день беседуя с Ягенкой и любуясь
ее красотой, он не так часто думал о Дануське, а сейчас и ночью, и днем
одна она была у него перед глазами, одна она не шла из ума. Даже во сне он
видел ее, с распущенной косой, с маленькой лютней в руке, в красных
башмачках и в веночке. Она протягивала к нему руки, а Юранд увлекал ее
прочь. Утром, когда сны пропадали, на смену им приходила еще большая
тоска; и никогда в Богданце Збышко не любил так этой девушки, как сейчас,
когда он не был уверен, не отняли ли ее у него.
Ему приходило в голову, что ее, может, силой выдали замуж, но в душе
он тогда ни в чем ее не винил, потому что она была ребенком и не могла
располагать собою. Зато он вспыхивал негодованием, вспоминая про Юранда и
княгиню Анну, когда же думал о муже Дануси, все в нем кипело от гнева, и
он грозно озирался на слуг, везших под попонами оружие. Он решил, что не
перестанет служить ей, и если даже застанет ее уже чужою женой, все равно
добудет и сложит к ее ногам павлиньи гребни. Но в этой мысли он не находил
утешения, скорее печаль будила она в его сердце, потому что он совсем не
представлял себе, что станет делать дальше.
Утешала его только мысль о предстоящей великой войне. Хоть и не мил
был ему свет без Дануськи, однако он не помышлял о гибели, он чувствовал,
что война так захватит его, что он позабудет обо всех прочих горестях и
печалях. А в воздухе действительно пахло грозой. Неизвестно откуда шли
слухи о войне, потому что мир царил между королем и орденом, но всюду, где
ни проезжал Збышко, говорили только о войне. Народ словно предчувствовал,
что вспыхнет война, а некоторые открыто говорили: <Для чего было нам
соединяться с Литвой, как не для того, чтобы выступить против этих
псов-крестоносцев? Надо раз навсегда покончить с ними, чтобы больше они не
терзали нас>. Другие восклицали: <Безумцы эти монахи! Мало им было
Пловцев! Смерть у них за плечами, а они захватили еще землю добжинскую,
которую им с кровью придется извергнуть>. И во всех землях королевства к
войне готовились, не похваляясь, с суровостью, с какой всегда готовятся к
бою не на жизнь, а на смерть, с глухим упорством; могучий народ, который
слишком долго сносил обиды, решил подняться наконец на врага и жестоко
отплатить ему. Во всех усадьбах Збышко встречал людей, убежденных в том,
что надо быть готовыми в любой день сесть на коня, и даже дивился этому,
ибо думал, как и другие, что война неизбежна, но не слыхал о том, что она
должна вспыхнуть так скоро. Ему не приходило в голову, что в этом случае
воля народная предрешает события. Он верил не себе, а другим, и радовался,
глядя на эти приготовления к войне, с которыми ему приходилось
сталкиваться на каждом шагу. Все другие заботы отступали везде перед
заботой о коне и об оружии; везде тщательно осматривали копья, мечи,
секиры, рогатины, шлемы, панцири, ремни нагрудников и чепраков. Кузнецы
день и ночь били молотами по железным листам, куя грубые, тяжелые доспехи,
которые не в подъем были изысканным рыцарям с Запада, но которые легко
носили крепкие шляхтичи из Великой и Малой Польши. Старики добывали в
боковушах из сундуков заплесневелые мешки с гривнами, чтобы снарядить в
поход сыновей. Однажды Збышко ночевал у богатого шляхтича Бартоша из
Беляв, отца двадцати двух могучих сыновей, заложившего свои обширные земли
монастырю в Ловиче, чтобы купить двадцать два панциря, столько же шлемов и
прочего военного снаряжения. И хотя Збышко ничего не слыхал в Богданце о
войне, однако он тоже подумал, что придется двинуться в Пруссию, и
благодарил бога за то, что так хорошо снарядился в путь. Доспехи Збышка
всюду вызывали удивление. Его принимали за воеводича, а когда молодой
рыцарь уверял, что он простой шляхтич и что такие доспехи можно купить у
немцев, стоит только щедро рассчитаться за них секирой, сердца слушателей
загорались воинственным пылом. Но многие, увидев его доспехи, не могли
удержаться от соблазна и, догнав Збышка на большой дороге, предлагали ему:
<Давай сразимся за них!> Но Збышко торопился вперед и не хотел принимать
бой, а чех натягивал самострел. Збышко даже перестал вывешивать в корчмах
доску с вызовом, поняв, что, по мере того как он углубляется в страну,
люди все меньше разбираются в подобных делах и все чаще почитают его за
глупца.
В Мазовии народ меньше говорил о войне. И тут все верили, что война
неизбежна, но не знали, когда она может вспыхнуть. В Варшаве все было
спокойно, тем более что двор находился в Цеханове, который князь Януш
перестраивал, верней, восстанавливал, после давнего набега Литвы, когда от
старого города остался один только замок. В варшавском замке Збышка принял
правитель Ясько Соха, сын воеводы Абрагама, павшего в битве на Ворскле.
Ясько знал Збышка, так как был с княгиней в Кракове, поэтому он радушно
принял молодого рыцаря; однако, прежде чем сесть за стол, Збышко стал
спрашивать Яська, как Дануся, не вышла ли она замуж вместе с другими
придворными паннами княгини.
Но Соха ничего не мог об этом сказать. Князь и княгиня с ранней осени
жили в Цеханове. В Варшаве оставалась только горсточка лучников и он для
охраны замка. Соха слышал, что в Цеханове веселились и, как всегда перед
рождественским постом, играли свадьбы, но какие придворные панны вышли
замуж, а какие - нет, он, будучи человеком женатым, не спрашивал.
- Думаю, однако, - сказал Соха, - что Дануся замуж не вышла, потому
что свадьбу сыграть без Юранда не могли, а об его приезде я ничего не
слыхал. У князя и княгини гостят также два рыцаря-крестоносца, комтуры,
один из Янсборка, другой из Щитно, и с ними как будто чужеземцы; ну, Юранд
в такое время никогда не приезжает, ибо стоит ему увидеть белый плащ, как
он тотчас приходит в ярость. А раз не было Юранда, значит, не было и
свадьбы! Впрочем, если хочешь, я пошлю гонца разузнать обо всем и велю ему
спешно воротиться назад, хоть и думаю, что ты наверняка найдешь Данусю еще
в девушках.
- Я сам завтра утром поеду, а за утешение тебе спасибо. Как только
кони отдохнут, так и тронусь в путь, мне покоя не будет, покуда я не узнаю
всю правду; ну, а тебе все-таки спасибо - у меня от души теперь отлегло.
Однако Соха этим не ограничился. Он стал расспрашивать шляхтичей,
гостивших в это время в замке, и солдат, не слыхал ли кто из них о свадьбе
Дануси. Никто об этом ничего не слыхал, хотя нашлись такие, которые были в
Цеханове и даже гуляли там на свадьбах. Разве только в последние недели
или в последние дни она вышла. Могло статься и так - ведь в те времена
люди недолго раздумывали. И все же Збышко лег спать, окрыленный надеждой.
Уже в постели он подумал, не прогнать ли завтра Сандеруса, однако решил,
что этот бродяга знает немецкий язык и может пригодиться ему, когда
придется выехать в Мальборк для поединка с Лихтенштейном. Збышко подумал
также, что Сандерус не обманул его, и хоть дорого стоил, потому что ел и
пил в корчмах за четверых, однако был услужлив и выказывал некоторую
привязанность к своему новому господину. И главное, он умел писать, чем
превосходил не только оруженосца-чеха, но и самого Збышка.
Вот почему молодой рыцарь позволил Сандерусу ехать с ним в Цеханов,
чему тот обрадовался не только потому, что в дороге его поили и кормили,
но и потому, что в такой почтенной компании он внушал большее доверие и
легче находил покупателей. Переночевав в Насельске и подвигаясь не слишком
быстро и не слишком медленно, путники на другой день под вечер увидели
стены цехановского замка. Збышко остановился в корчме, чтобы надеть
доспехи и, по рыцарскому обычаю, въехать в замок в шлеме и с копьем в
руке; сев затем на своего рослого коня, добытого в бою, он сотворил в
воздухе крест и двинулся вперед.
Но не проехал он и десяти шагов, как ехавший позади чех поравнялся с
ним и сказал:
- Ваша милость, за нами мчатся какие-то рыцари, уж не крестоносцы ли
это?..
Збышко повернул коня и в каких-нибудь тридцати шагах увидел блестящую
группу всадников, во главе которой ехали два рыцаря на рослых поморских
конях, оба в полном вооружении, в белых плащах с черными крестами и в
шлемах с высокими павлиньими султанами.
- Клянусь богом, крестоносцы! - сказал Збышко.
И он невольно пригнулся в седле, вытянул копье в пол конского уха, а
чех, увидев это, поплевал в кулак, чтобы рукоять секиры не скользила в
руке.
Слуги Збышка, люди бывалые и сведущие в военном деле, тоже стали
наготове, правда не для боя - в рыцарских поединках слуги не принимали
участия, - а для того, чтобы отмерить место для конного боя или утоптать
снег для пешего. Один только чех, принадлежавший к шляхетскому роду, мог
принять участие в бою; но и он полагал, что, прежде чем ударить на врага,
Збышко сделает вызов, и поразился, увидев, что молодой господин наставил
до вызова свое копье.
Однако Збышко вовремя спохватился. Он вспомнил свой безрассудный
поступок под Краковом, когда так легкомысленно хотел напасть на
Лихтенштейна, и все беды, которые после этого обрушились на него, поднял
копье, отдал его чеху и, не вынимая из ножен меча, тронул своего коня и
поехал к крестоносцам. Приблизившись к ним, он заметил еще третьего
рыцаря, тоже с перьями на голове, и четвертого, безоружного,
длинноволосого, который был похож на мазура.
При виде их Збышко сказал про себя:
<Пообещал я в темнице своей госпоже не три чуба, а столько, сколько
пальцев на обеих руках; но три, ежели только это не послы едут, я мог бы
добыть сейчас>.
Однако, подумав, он решил, что это все-таки едут какие-то послы к
мазовецкому князю, и, вздохнув, громко сказал:
- Слава Иисусу Христу!
- Во веки веков, - ответил безоружный всадник с длинными волосами.
- Дай бог счастья!
- Вам также!
- Слава Георгию Победоносцу!
- Это наш покровитель. Путь-дорога!
Они стали раскланиваться, затем Збышко назвал свое имя, герб и клич,
сообщил, откуда направляется к мазовецкому двору; рыцарь с длинными
волосами сказал, что его зовут Ендреком из Кропивницы и что он
сопровождает гостей князя: брата Готфрида, брата Ротгера, а также
господина Фулькона де Лорша из Лотарингии, гостя крестоносцев, который
пожелал собственными глазами увидеть мазовецкого князя и особенно княгиню,
дочь славного <Кинстута>.
Когда Ендрек из Кропивницы называл их имена, иноземные рыцари, сидя
прямо на своих конях, склоняли головы в железных шлемах, решив по богатым
доспехам Збышка, что это князь послал им навстречу кого-нибудь из знати,
быть может родственника своего или сына.
Меж тем Ендрек из Кропивницы продолжал:
- Комтур, или, по-нашему, староста из Янсборка, который гостит сейчас
у князя, рассказал ему об этих трех рыцарях, которые очень хотели побывать
у нас, но не осмеливались, особенно рыцарь из Лотарингии; сам он издалека
и думал, что на тевтонской границе обитают сарацины, с которыми никогда не
прекращается война. Князь, как гостеприимный хозяин, тотчас послал меня на
границу, чтобы под моей охраной они благополучно миновали замки.
- Так они без вашей помощи не могли бы проехать?
- Наш народ ненавидит крестоносцев, и не за то, что они учиняют на
нас набеги, - мы сами тоже к ним заглядываем, - а за то, что они низкие
предатели; ведь крестоносец обнимает тебя и целует, а сам в это время
готов нож тебе в спину всадить; подлый это обычай, и противен он нам,
мазурам. Да что говорить! Всякий примет немца в своем доме и не обидит
гостя, но на дороге не преминет напасть на него. А есть такие, которые
только так и поступают, из мести ли или ради славы - да пошлет ее бог
всякому.
- Кто же среди вас самый славный?
- Есть один такой, что немцу легче во все глаза взглянуть на смерть,
чем его увидеть, а зовут его Юранд из Спыхова.
Сердце затрепетало у молодого рыцаря, когда он услыхал это имя, и он
тотчас решил разузнать кой о чем у Ендрека из Кропивницы.
- Знаю, - сказал он, - слыхал: это его дочка Данута была придворной
княгини, пока не вышла замуж.
И, затаив дыхание, он воззрился на мазовецкого рыцаря; однако тот
воскликнул в изумлении:
- Да кто вам это сказал? Ведь она еще совсем молоденькая. Случается,
конечно, что и такие выходят замуж; но Данута не вышла. Шесть дней, как я
уехал из Цеханова и видел ее с княгиней. Как же она могла в посту выйти
замуж?
Услышав это, Збышко с трудом сдержался, чтобы не схватить мазура в
объятия и не крикнуть: <Спасибо вам за эту весточку!> Совладав с собою, он
сказал:
- А я слыхал, будто Юранд выдал ее замуж.
- Это не Юранд, а княгиня хотела, да не могла отдать ее против воли
отца. Хотелось княгине отдать Данусю за одного рыцаря в Кракове, он дал
обет служить девушке, и она его любит.
- Любит? - воскликнул Збышко.
Ендрек бросил на него быстрый взгляд и с улыбкой спросил:
- Что это вы так про эту девушку расспрашиваете?
- Я про знакомых расспрашиваю, к которым еду.
Из-под шлема у Збышка виднелись только глаза да нос и чуть-чуть
выглядывали щеки; но и щеки, и нос так сильно у него покраснели, что
мазур, большой насмешник и лукавец, спросил:
- Лицо-то у вас, должно быть от мороза, покраснело, как пасхальное
яичко!
Юноша еще больше смешался и пробормотал:
- Должно быть.
Они тронули коней и некоторое время ехали молча; только кони фыркали
и из ноздрей у них вырывались клубы пара да болтали друг с дружкой
иноземные рыцари. Однако через минуту Ендрек из Кропивницы спросил:
- Как вас зовут, я что-то недослышал?
- Збышко из Богданца.
- Что вы говорите! Да ведь того рыцаря, который дал обет дочке
Юранда, тоже как будто так звали.
- Уж не думаете вы, что я стану отпираться? - с гордостью отрезал
Збышко.
- Чего же тут отпираться! Господи, так это вы тот самый Збышко,
которого дочка Юранда накрыла покрывалом! Да когда двор вернулся из
Кракова, у придворных дам только и разговору было, что про вас, у иных,
скажу я вам, даже слезы текли по щекам. Так это вы! То-то все обрадуются
при дворе, княгиня ведь тоже вас любит.
- Да благословит ее бог, да и вас, за добрую весть. А то как сказали
мне, что Дануся вышла замуж, я весь обомлел.
- А чего ей замуж выходить!.. Лакомый кусочек такая невеста -
приданого-то у нее целый Спыхов; но хоть много красивых хлопцев при дворе,
а никто на нее не заглядывался из уважения и к поступку ее, и к вашему
обету. Да и княгиня до этого не допустила бы. То-то все обрадуются!
Сказать по правде, кое-кто над Данусей подсмеивался. <Не воротится твой
рыцарь>, - говорили ей, а она тогда только ножками топала: <Воротится,
воротится!> А как скажут ей, что вы на другой женились, так она даже
всплакнет, бывало.
Збышко растрогался, услышав эти слова, но при мысли о людском
наговоре вспыхнул от гнева:
- Я на бой вызову того, кто на меня наговаривал!
Но Ендрек из Кропивницы расхохотался:
- Да ведь это бабы ей говорили! Что же, вы баб будете на бой
вызывать? С бабой мечом не повоюешь!
Обрадовавшись, что судьба послала ему такого веселого и
благожелательного товарища, Збышко стал расспрашивать его сперва про
Данусю, потом про обычаи мазовецкого двора, потом снова про Данусю, потом
про князя Януша, про княгиню и снова про Данусю; вспомнив о своем обете,
он рассказал Ендреку обо всем, что слышал по дороге, и о том, как народ
готовится к войне, и о том, как ждет ее со дня на день, и спросил наконец,
ждут ли войны и в мазовецких княжествах.
Однако пан из Кропивницы не думал, что война начнется так скоро.
Народ толкует о войне; но он собственными ушами слыхал, как князь однажды
говорил Миколаю из Длуголяса, что крестоносцы спрятали когти и что если
король настоит, так они из страха перед его могуществом освободят и
захваченную ими землю добжинскую, и, уж во всяком случае, будут оттягивать
войну, пока как следует не подготовятся.
- Да и князь, - прибавил он, - недавно ездил в Мальборк. Магистра не
было, так князя великий маршал принимал и ристалища в честь его устроил, а
сейчас у князя комтуры гостят, да вот еще новые гости едут...
Ендрек на минуту задумался и прибавил:
- Толкуют, будто неспроста гостят крестоносцы у нас и в Плоцке у
князя Земовита. Сдается, хотят они, чтобы в случае войны наши князья
выступили на помощь не польскому королю, а ордену, ну, а если не удастся
склонить их к этому, так чтобы в стороне остались, - но не выйдет
по-ихнему...
- Даст бог, не выйдет. Да разве вы усидите дома? Ведь ваши князья
подвластны польскому королю. Думаю, не усидеть вам.
- Не усидеть, - подтвердил Ендрек из Кропивницы.
Збышко снова бросил взгляд на иноземных рыцарей и павлиньи их перья.
- А эти что, за тем же едут?
- Крестоносцы они, может, и за тем же. Кто их знает?
- А третий?
- Третий едет из любопытства.
- Должно быть, знатный рыцарь.
- Еще бы! За ним едут три кованых повозки с богатым снаряжением да
девять человек прислуги. Вот бы с таким подраться! Даже слюнки текут!
- Вам нельзя!
- Никак нельзя! Князь велел мне охранять их. Волос не упадет с головы
у них до самого Цеханова.
- А что, если бы я вызвал их на поединок? А что, если бы они захотели
драться со мной?
- Тогда вам пришлось бы сперва со мной драться; нет, покуда я жив,
ничего из этого не выйдет.
Збышко ласково посмотрел на молодого шляхтича и сказал:
- Вы знаете, что такое рыцарская честь. С вами я драться не стану,
потому что вы друг мне; но в Цеханове я с божьей помощью найду повод,
чтобы подраться с немцами.
- В Цеханове делайте все, что вам угодно. Там тоже без ристалищ не
обойдется, и если дозволят князь и комтуры, так дело может дойти и до
поединка.
- Есть у меня доска, на которой написан вызов каждому, кто станет
оспаривать, что панна Данута самая добродетельная и самая прекрасная
девица на свете. Но знаете... люди везде только пожимают плечами и
смеются.
- Иноземный это обычай и, сказать по правде, глупый, у нас его не
знают, разве только где-нибудь на границе. Вот и этот лотарингский рыцарь
все приставал по дороге к шляхтичам, требовал, чтобы они прославляли его
даму. Но никто его не понимал, а я не допустил, чтобы дело дошло до драки.
- Как? Он требовал, чтобы прославляли его даму? Что вы говорите!
Верно, нет у него ни стыда, ни совести.
Тут он устремил на иноземного рыцаря взор, точно любопытствуя
взглянуть, каков же с виду человек, у которого нет ни стыда, ни совести;
однако в душе он должен был признаться, что Фулькон де Лорш вовсе не
смотрит обыкновенным забиякой. Из-под приподнятого забрала глядели добрые
глаза, и лицо у рыцаря было молодое, печальное.
- Сандерус! - окликнул вдруг Збышко своего немца.
- К вашим услугам, - ответил тот, приближаясь.
- Спроси у этого рыцаря, какая девица самая добродетельная и самая
прекрасная на свете.
- Какая девица самая добродетельная и самая прекрасная на свете? -
спросил Сандерус.
- Ульрика д'Эльнер! - ответил Фулькон де Лорш.
И, устремив глаза ввысь, он стал тяжело вздыхать, а у Збышка от
такого кощунства даже дух занялся, и в негодовании он вздыбил своею
скакуна; однако не успел он слово вымолвить, как Ендрек из Кропивницы стал
на коне между ним и чужеземцем и сказал:
- Не затевать ссоры!
Однако Збышко снова обратился к торговцу реликвиями:
- Скажи ему от меня, что он любит сову.
- Благородный рыцарь, мой господин говорит, что вы сову любите! - как
эхо повторил Сандерус.
Господин де Лорш выпустил при этих словах поводья, правой рукой
отстегнул и снял с левой руки железную перчатку и бросил ее в снег перед
Збышком, который кивнул чеху, чтобы тот поднял ее острием копья.
Но тут Ендрек из Кропивницы обратил к Збышку лицо и с грозным видом
сказал:
- Повторяю, вы не станете драться, пока я охраняю этих рыцарей. Я не
позволю драться ни вам, ни ему.
- Но ведь не я его, а он меня вызвал на поединок.
- Да, но он вызвал вас за сову. С меня этого достаточно, а если кто
станет противиться... Смотрите!.. Я ведь тоже умею повернуть наперед пояс.
- Не хочу я с вами драться.
- А пришлось бы, потому что я дал клятву охранять этого рыцаря.
- Так как же быть? - спросил упрямый Збышко.
- Цеханов уже недалеко.
- Но что подумает немец?
- Пусть ваш человек скажет ему, что здесь вы драться не можете и что
сперва должны испросить дозволение князя, а он - комтура.
- Да, но если мы не получим дозволения?
- Как-нибудь встретитесь в другом месте. Довольно слов!
Видя, что ничего тут не поделаешь и что Ендрек из Кропивницы
действительно не может допустить, чтобы дело дошло до поединка, Збышко
снова позвал Сандеруса и велел объяснить лотарингскому рыцарю, что драться
они будут только по прибытии на место. Выслушав немца, де Лорш кивнул
головой в знак того, что понял, а затем, протянув Збышку руку, подержал с
минуту и трижды крепко пожал его руку, а по рыцарскому обычаю это
означало, что поединок должен состояться в любом месте и в любое время.
После этого они, с виду как будто в добром согласии, двинулись к
цехановскому замку, круглые башни которого уже виднелись на фоне румяного
неба.
В Цеханов путники приехали еще засветло, но пока их опросили у ворот
замка и спустили мост, надвинулась темная ночь. Принял их и угостил
знакомый Збышка Миколай из Длуголяса, который командовал замковой стражей,
состоявшей из горсточки рыцарей и трех сотен метких лучников из обитателей
пущи. При въезде Збышко, к великому своему огорчению, узнал, что двора в
замке нет. В честь комтуров из Щитно и Янсборка князь устроил большую
охоту, и в лес для пущей пышности отправилась и княгиня с придворными
дамами. Из знакомых женщин Збышко нашел только Офку, вдову Кшиха из
Яжомбкова, которая была ключницей замка. Офка очень ему обрадовалась; со
времени возвращения из Кракова она всем и вся рассказывала о любви Збышка
к Данусе и о случае с Лихтенштейном. Она покорила этими рассказами
молодежь, за что была благодарна Збышку, и сейчас старалась утешить юношу,
который опечалился, узнав, что Дануси нет в замке.
- Ты ее не узнаешь, - говорила Офка. - Годы идут, и лифы у девушки
уже трещат по швам, грудь у нее наливается. Не коротышка уж она, какой
была раньше, и любит тебя уж иначе. Сейчас, если только кто крикнет ей на
ухо: <Збышко!> - так будто шилом ее кольнет. Такая уж наша женская доля,
ничего не поделаешь, потому на то воля божья... А дядюшка твой, говоришь,
здоров? Что ж он не приехал?.. Да, такая уж наша доля... Скучно, скучно
девке одной жить на свете... Счастье еще, что ног она себе не переломала,
ведь каждый божий день поднимается на башню и глядит на дорогу... Всякой
девушке мил друг надобен...
- Коней только покормлю и тотчас к ней поеду, хоть и ночью, все равно
поеду, - ответил Збышко.
- Поезжай, только возьми с собой провожатого из замка, не то
заблудишься в пуще.
За ужином, который Миколай из Длуголяса устроил для гостей, Збышко и
в самом деле сказал, что сейчас же уедет вслед за князем и просит дать ему
провожатого. Утомившись от дороги, крестоносцы после ужина уселись у
огромных каминов, в которых пылали целые стволы сосен, и решили ехать
только на следующий день, после отдыха. Один де Лорш, узнав, о чем идет
речь, изъявил желание ехать со Збышком, так как опасался опоздать на
охоту, которую ему непременно хотелось посмотреть.
После этого он подошел к Збышку и, протянув ему руку,
...Закладка в соц.сетях
