Жанр: Электронное издание
kreston1
...или мне, так ты мой слуга?
- Ваш, пан.
- Тогда я приказываю тебе воротиться.
- Я поклялся, и хоть я невольник из Болеславца и бедный слуга, но
шляхтич...
Збышко разгневался:
- Прочь отсюда! Это еще что такое! Хочешь служить мне против моей
воли? Прочь, не то прикажу натянуть самострел.
Чех спокойно отторочил суконную епанчу, подбитую волчьим мехом, отдал
ее Збышку и сказал:
- Панна Ягенка и вот это прислала вам, вельможный пан.
- Хочешь, чтоб я тебе ребра переломал? - спросил Збышко, беря из рук
конюха копье.
- И кошелек велено вам отдать, - продолжал чех.
Збышко замахнулся было, но вспомнил, что хоть слуга и невольник, но
сам шляхетского рода и у Зыха остался, верно, только потому, что не на что
ему было выкупиться, - и опустил копье.
Чех склонился к его стремени и сказал:
- Не гневайтесь, пан. Не велите вы мне ехать с вами, так я поеду
следом в сотне шагов, я ведь спасением души своей клялся.
- А ежели я прикажу убить тебя или связать?
- Прикажете убить, не мой грех это будет, а связать прикажете, так
останусь лежать, покуда меня люди добрые не развяжут либо волки не съедят.
Збышко ничего ему не ответил, тронул коня и поехал вперед, а за ним
последовали его слуги. Чех с самострелом за плечами и с секирой на плече
потащился сзади, кутаясь в косматую шкуру зубра от резкого ветра, который
подул внезапно, неся снежную крупу.
Метель крепчала с каждой минутой. Турки, хоть и были одеты в тулупы,
коченели от стужи, конюхи Збышка стали хлопать руками, а сам он, тоже
одетый не очень тепло, покосился раз-другой на волчью епанчу, привезенную
Главой, и через минуту велел турку подать ее.
Плотно закутавшись в епанчу, он почувствовал вскоре, как тепло
разливается у него по жилам. Особенно удобен был капюшон, который закрывал
глаза и часть лица, так что буря теперь почти не донимала молодого рыцаря.
И невольно он подумал, что Ягенка добрейшей души девушка, и придержал
коня, пожелав расспросить чеха о ней и обо всем, что творилось в
Згожелицах.
Кивнув слуге, он спросил:
- Знает ли старый Зых, что панна послала тебя?
- Знает, - ответил Глава.
- И не перечил он панне?
- Перечил.
- Расскажи, как все было.
- Пан ходил по горнице, а панна за ним. Он кричал, а панночка - ни
гугу, но только он к ней обернется, она бух ему в ноги. И ни слова.
Говорит наконец пан: <Оглохла ты, что ли, что ничего на все мои доводы не
отвечаешь? Молви хоть словечко, не то позволю, а позволю, так аббат голову
мне оторвет!> Тут панна поняла, что на своем поставит, да в слезы, и знай
пана благодарит. Он стал выговаривать панночке, что взяла она волю над
ним, что всегда на своем поставит, а потом и говорит: <Поклянись, что не
побежишь украдкой прощаться с ним, тогда позволю, иначе нет>.
Запечалилась тут панночка, но дала обещание, и пан очень обрадовался,
потому что они с аббатом страх как боялись, как бы не вздумалось ей
повидаться с вами. Но этим дело не кончилось, захотела тут панна пару
коней дать, а пан ни в какую, захотела панна волчью епанчу послать и
кошелек, а пан ни в какую. Да что там его запреты! Она бы дом вздумала
поджечь, и то бы он согласился. Вот и лишний конь у вас, и волчья епанча,
и кошелек...
<Добрейшей души девушка!> - подумал про себя Збышко.
Через минуту он спросил вслух:
- А с аббатом у них все обошлось?
Чех улыбнулся, как бойкий слуга, отлично понимающий, что вокруг него
творится, и ответил:
- Они оба тайком от аббата все это делали, и что там было, когда он
прознал обо всем, я не знаю, я раньше уехал. Аббат как аббат! Рявкнет иной
раз и на панночку, а потом в глаза ей заглядывает, не очень ли обидел. Сам
я видал, как он накричал на нее один раз, а потом полез в сундук и такое
ей принес ожерелье, что и в Кракове лучше не сыщешь. <На вот!> - говорит.
Справится она и с аббатом, отец родной не любит ее так, как он.
- Это правда.
- Истинный бог, правда...
Они умолкли и продолжали подвигаться вперед сквозь ветер и снежную
крупу. Вдруг Збышко придержал коня, до слуха его из чащи донесся жалобный
голос, заглушаемый лесным шумом:
- Христиане, спасите слугу божьего в беде!
Тут на дорогу выбежал человек в полумонашеской-полусветской одежде и,
остановившись перед Збышком, стал кричать:
- Кто бы ты ни был, милостивый пан, подай руку помощи человеку и
ближнему в тяжкой беде!
- Что за беда стряслась над тобою и кто ты такой? - спросил молодой
рыцарь.
- Я слуга божий, хоть и не посвященный, а стряслась надо мною вот
какая беда: нынче утром вырвался у меня конь, который вез короба со
святынями. Остался я один, безоружный, вечер приближается, и скоро в лесу
завоют лютые звери. Погибну я, коли вы меня не спасете.
- Коли по моей вине ты погибнешь, мне придется отвечать за твои
грехи, - сказал Збышко, - но откуда мне знать, правду ты говоришь или,
может, ты бродяга, а то и разбойник, каких много шатается по дорогам?
- Это ты, пан, узнаешь по моим коробам. Любой человек отдал бы
кошель, набитый дукатами, лишь бы завладеть тем, что хранится в них, но
тебе я даром уделю немножко, только прихвати меня с моими коробами.
- Вот ты говоришь, будто ты слуга божий, а того не знаешь, что
спасать людей надо не ради земных, а ради небесных благ. Но как же ты спас
короба, коли у тебя убежал конь, который вез их?
- Да ведь коня в лесу на полянке волки задрали, я только тогда его и
нашел, ну, а короба уцелели, я притащил их на обочину дороги и стал ждать,
пока добрые люди смилосердятся и спасут меня.
Желая доказать, что он говорит правду, незнакомец показал на два
лубяных короба, лежавших под сосной. Збышко смотрел на него с недоверием,
человек этот казался ему подозрительным, да и выговор его, хоть и довольно
чистый, выдавал, однако, иноземное происхождение путника. Но отказать
незнакомцу в помощи Збышко не хотел и позволил ему сесть с коробами,
удивительно легкими, на свободного коня, которого вел чех.
- Да умножит бог твои победы, храбрый рыцарь! - сказал незнакомец.
И, видя юное лицо Збышка, прибавил вполголоса:
- И волосы в твоей бороде.
Через минуту он уже ехал рядом с чехом. Некоторое время они не могли
разговаривать, потому что за сильным ветром и страшным лесным шумом ничего
не было слышно; но когда буря поутихла, Збышко услыхал позади следующий
разговор:
- Я ничего не говорю, может, ты и был в Риме, но уж очень похоже, что
ты охотник до пива, - говорил чех.
- Берегись вечных мук, - ответил незнакомец, - ибо ты говоришь с
человеком, который на прошлую пасху ел крутые яйца с его святейшеством. И
не говори мне по такому холоду про пиво, разве только про гретое, но, коли
есть у тебя баклажка с вином, дай хлебнуть два-три глотка, а я тебе отпущу
месяц чистилища.
- Да ведь я сам слыхал, как ты говорил, что вовсе ты не посвященный,
как же ты можешь отпустить мне месяц чистилища?
- Это верно, что я непосвященный, но макушка у меня выбрита, я
получил на то дозволение, да к тому же я с собой вожу отпущения и святыни.
- В этих коробах? - спросил чех.
- В этих коробах. Да если бы вы только видели, что у меня там
хранится, то пали бы ниц, и не только вы, но и все сосны в бору вместе с
дикими зверями.
Но чех, парень бойкий и бывалый, подозрительно поглядел на торговца
индульгенциями и спросил:
- А коня волки съели?
- Съели, они ведь сродни дьяволам, но только потом лопнули. Одного я
видел собственными глазами. Коли есть у тебя вино, дай хлебнуть, а то хоть
ветер и стих, да уж очень я промерз, покуда сидел у дороги.
Однако вина чех ему не дал, и они снова ехали в молчании, пока
торговец индульгенциями не спросил:
- Куда это вы едете?
- Далеко. Но пока в Серадз. Поедешь с нами?
- Придется. Переночую в конюшне, а завтра этот благочестивый рыцарь,
может, подарит мне коня, и я поеду дальше.
- Откуда ты?
- Из прусских владений, из Мальборка.
Услыхав об этом, Збышко повернулся и кивнул незнакомцу головой,
приказывая ему подъехать поближе.
- Ты из Мальборка? - спросил он. - И едешь оттуда?
- Из Мальборка.
- Но ты, верно, не немец, хорошо говоришь по-нашему. Как звать тебя?
- Немец я, а зовут меня Сандерус; по-вашему я говорю потому, что
родился в Торуне, а там весь народ говорит по-польски. Потом я жил в
Мальборке, но там тоже говорят по-польски. Да что там! Крестоносцы, и те
понимают по-вашему.
- А давно ты из Мальборка?
- Да я, пан, и в святой земле побывал, и в Константинополе, и в Риме,
а оттуда через Францию вернулся в Мальборк, а уж из Мальборка двинулся в
Мазовию со своими святынями, которые набожные христиане охотно покупают
для спасения души.
- В Полоцке или в Варшаве был?
- Был и там, и там. Дай бог здоровья обеим княгиням! Недаром княгиню
Александру любят даже прусские рыцари, она очень благочестива, да и
княгиня Анна не хуже ее.
- Двор в Варшаве видел?
- Я его не в Варшаве, а в Цеханове встретил, где князь и княгиня
приняли меня радушно, как слугу божьего, и щедро наградили на дорогу, но и
я оставил им святыни, которые должны принести их дому благословение
господне.
Збышко хотел спросить про Данусю, но стыд и робость овладели вдруг
им, он понял, что это значило бы открыть тайну своей любви незнакомому
простолюдину, к тому же подозрительному с виду, быть может просто
мошеннику. Помолчав с минуту времени, он спросил:
- Что за святыни возишь ты по свету?
- Да я и отпущения грехов вожу, и всякие святыни. Есть у меня и
полные отпущения, и на пятьсот, и на триста, и на двести лет, и на меньший
срок, подешевле, чтоб и бедные люди могли купить и сократить себе муки
чистилища. Есть у меня отпущения старых грехов и грехов будущих, но не
думайте, милостивый пан, что деньги, которые я за них получаю, я прячу
себе... Кусок черного хлеба и глоток воды - вот все, что мне нужно, все
остальное, что насобираю, я отвожу в Рим для нового крестового похода.
Правда, много мошенников ездит по свету, все у них поддельное: и
отпущения, и святыни, и печати, и свидетельства, и святой отец справедливо
требует в своих посланиях предавать суду этих обманщиков; но меня приор
серадзский несправедливо обидел, потому что у меня печати подлинные.
Осмотрите воск, милостивый пан, и вы сами увидите.
- А что же сделал тебе серадзский приор?
- Ах, милостивый пан! Дай-то бог, чтобы я ошибался, но, сдается мне,
он заражен еретическим учением Виклифа*. Мне ваш оруженосец сказал, будто
вы едете в Серадз, так лучше мне не показываться приору на глаза, чтоб не
доводить его до греха и до новых кощунств над моими святынями.
_______________
* Д ж о н В и к л и ф (Уиклиф, между 1320 и 1330 - 1384) -
английский богослов, выступавший против папской теократии, церковной
собственности, культа святых, торговли индульгенциями и оказавший
влияние на движение Реформации в других европейских странах.
- Короче говоря, он принял тебя за мошенника и грабителя?
- Да разве во мне дело, милостивый пан! Я бы простил его, как своего
ближнего, что, впрочем, я в конце концов и сделал, но ведь он поносил мои
святые товары, и я очень опасаюсь, что за это будет осужден на вечные
муки.
- Какие же у тебя святые товары?
- Такие, что не подобает говорить о них с покрытой головой; но на
этот раз у меня под рукой готовые отпущения, и потому я могу дозволить вам
не снимать капюшона, а то опять подул ветер. На привале вы купите
отпущеньице, и грех вам не зачтется. Чего только у меня нет! Есть у меня
копыто того ослика, на котором совершено было бегство в Египет, оно было
найдено около пирамид. Арагонский король давал мне за это копыто пятьдесят
дукатов чистым золотом. Есть у меня перо из крыла архангела Гавриила,
оброненное им во время благовещения; есть головы двух перепелок,
ниспосланных израильтянам в пустыне; есть масло, в котором язычники хотели
изжарить Иоанна Крестителя, и перекладина лестницы, которую видел во сне
Иаков, и слезы Марии Египетской, и немного ржавчины с ключей апостола
Петра... Нет, не перечислить мне всего, милостивый пан, - и продрог-то я
до костей, а ваш оруженосец не хотел дать мне вина, да и до вечера мне все
равно бы не кончить.
- Великие это святыни, если только они подлинные! - сказал Збышко.
- Если только подлинные? Нет, пан, сейчас же возьмите у оруженосца
копье и наставьте его, ибо дьявол тут, рядом с вами, это он внушает вам
такие мысли. Держите его на расстоянии длины копья от себя. А не хотите
накликать беду, так купите у меня отпущение за этот грех, не то и трех
недель не пройдет, как умрет тот, кого вы любите больше всего на свете.
Збышко вспомнил про Данусю и испугался этой угрозы.
- Да ведь это не я, - возразил он, - а доминиканский приор в Серадзе
не верит тебе.
- А вы, милостивый пан, сами осмотрите воск на печатях; что ж до
приора, то одному богу известно, жив ли он еще, ибо кара господня может
тотчас постигнуть человека.
Однако, когда они приехали в Серадз, приор был еще жив. Збышко даже
отправился к нему заказать две обедни: одну о здравии Мацька, а другую - о
ниспослании павлиньих султанов, за которыми он уехал из дому. Приор, как
это часто случалось в тогдашней Польше, был чужеземец, родом из Целии*, но
за сорок лет жизни в Серадзе хорошо научился говорить по-польски и стал
заклятым врагом крестоносцев. Вот почему, узнав о замысле Збышка, он
сказал:
- Еще горше покарает их десница господня; но и тебя я не стану
отговаривать - ты дал клятву, да и карающая рука поляка никогда не воздаст
им в должной мере за все то, что они сотворили в Серадзе.
_______________
* Имеется в виду город Целье и Цельское графство в Словении.
- Что же они сотворили? - спросил Збышко, которому хотелось знать о
всех обидах, причиненных полякам крестоносцами.
Старичок-приор развел руками и сперва прочел вслух <Вечную память>,
затем уселся на табурет, с минуту сидел с закрытыми глазами, словно желая
оживить в памяти старые воспоминания, и наконец повел свой рассказ:
- Их Винцентий из Шамотул* привел сюда. Было мне в ту пору двенадцать
лет, и я только приехал из Цилии, откуда меня забрал мой дядя, прелат
Петцольд. Крестоносцы напали на город ночью и тут же его подожгли. С
городских стен мы видели, как на рынке рубили мечами мужчин, женщин и
детей, как бросали в огонь младенцев... Я видел убитых ксендзов, ибо,
разъярясь, крестоносцы никому не давали пощады. Оказалось, что приор
Миколай, который был родом из Эльблонга, знает комтура Германа,
предводителя войск крестоносцев. Приор вышел со старшей братией к этому
свирепому рыцарю, упал перед ним на колени и на немецком языке заклинал
его смилостивиться над христианами. Но комтур сказал только: <Не понимаю!>
- и велел продолжать резню. Тогда-то и вырезали монахов, а с ними убили и
дядю моего Петцольда, Миколая же привязали к конскому хвосту. А к утру в
городе не осталось в живых ни одного человека, только крестоносцы
разгуливали, да я притаился на колокольне на брусе, к которому подвешены
колокола. Бог за это уже покарал их под Пловцами, но они все ищут гибели
нашего христианского королевства и до той поры будут искать, покуда не
сотрет их с лица земли десница господня.
_______________
* В и н ц е н т и й и з Ш а м о т у л (ум. в 1332 г.) -
познанский воевода, <генеральный староста> великопольских земель, за
измену отстраненный от должности Локотком и перекинувшийся на сторону
Ордена; участвовал в опустошительном походе крестоносцев на
Великопольшу в июле 1331 г., но затем перешел к королю.
- Под Пловцами, - сказал Збышко, - погибли почти все мужи моего рода;
но я не жалею об этом, ибо великую победу даровал господь королю Локотку и
двадцать тысяч немцев истребил.
- Ты доживешь до еще большей войны и еще больших побед, - сказал
приор.
- Аминь! - ответил Збышко.
И они переменили разговор. Молодой рыцарь спросил мимоходом о
торговце реликвиями, которого встретил по дороге, и узнал, что много таких
мошенников шатается по дорогам, обманывая легковерных людей. Приор сказал
также, что есть папские буллы, повелевающие епископам задерживать этих
торговцев и, если у кого не окажется подлинных свидетельств и печатей,
немедленно предавать суду. Свидетельства этого бродяги показались приору
подозрительными, и он тотчас хотел препроводить его в епископский суд.
Если бы оказалось, что тот действительно послан из Рима с индульгенциями,
то никто бы его не обидел. Но он предпочел бежать. Быть может, он боялся
задержки в пути, но этим бегством только навлек на себя еще большее
подозрение.
В конце беседы приор пригласил Збышка отдохнуть и заночевать в
монастыре, но тот не смог принять приглашение, так как хотел вывесить
перед корчмой вызов <на бой пеший или конный> всем рыцарям, которые стали
бы оспаривать, что панна Данута самая прекрасная и самая добродетельная
девица во всем королевстве, повесить же такой вызов на воротах монастыря
было делом неподобающим. Ни приор, ни другие монахи не захотели даже
написать Збышку этот вызов, и молодой рыцарь оказался в затруднительном
положении и не знал, что ему предпринять. Только после возвращения в
корчму ему пришло на мысль обратиться с этим делом к торговцу
индульгенциями.
- Приор так и не знает, бродяга ты или нет, - сказал Збышко торговцу.
- <Чего, говорит, было ему бояться епископского суда, коли у него
подлинные свидетельства?>
- Да я не епископа боюсь, - ответил Сандерус, - а монахов, которые не
разбирают печатей. Я как раз хотел ехать в Краков, да нет у меня коня,
приходится ждать, покуда мне кто-нибудь его не подарит. А пока я пошлю
письмо, к которому приложу свою печать.
- Вот и мне подумалось: увидят, что знаешь грамоте, ну и решат, что
ты человек не простой. Но как же ты пошлешь письмо?
- С пилигримом или странствующим монахом. Мало ли народу идет в
Краков поклониться гробу королевы?
- А мне сумеешь написать вызов?
- Напишу вам, милостивый пан, все, что прикажете, - красиво и гладко,
даже на доске.
- Лучше на доске, - сказал Збышко, обрадовавшись, - и не порвется, и
пригодится на будущее.
Спустя некоторое время слуги раздобыли и принесли свежую доску, и
Сандерус принялся писать вызов. Збышко не мог прочесть, что он там
написал, однако тотчас велел прибить доску на воротах, а пониже повесить
щит, под которым на страже стояли по очереди турки. Тот, кто ударил бы в
щит копьем, дал бы тем самым знак, что принимает вызов. Но в Серадзе до
таких дел было, видно, немного охотников, и ни в этот день, ни до самого
полудня следующего дня щит ни разу не зазвенел от удара, а в полдень
несколько обескураженный молодой рыцарь собрался в дальнейший путь.
Однако перед отъездом к нему забежал еще раз Сандерус и сказал:
- Вот если бы вы, милостивый пан, вывесили щит у прусских рыцарей,
вашему оруженосцу уже пришлось бы затягивать на вас ремни доспехов.
- Как же так? Ведь крестоносцы - монахи, а монаху не дозволяется
иметь даму сердца.
- Не знаю, дозволяется или не дозволяется, но знаю, что есть у них
дамы сердца. Правда, если крестоносец выйдет на единоборство, его будут
осуждать за это, потому что они дают клятву вступать в бой вместе с
другими только за веру; но в Пруссии, кроме монахов, есть много светских
рыцарей, которые прибывают из дальних стран на помощь пруссакам. Те только
и смотрят, как бы ввязаться в драку, особенно французы.
- Эва! Видал я их под Вильно; даст бог, увижу и в Мальборке. Мне
нужны павлиньи чубы со шлемов, я, понимаешь, дал обет добыть их.
- Купите у меня, милостивый пан, две-три капли пота Георгия
Победоносца, которые он пролил в бою с огненным змием. Никакая другая
святыня не может так пригодиться рыцарю. Дайте мне за нее того коня, на
которого вы велели сесть мне, а я прибавлю вам еще отпущение за
христианскую кровь, которую вы прольете в бою.
- Оставь меня в покое, не то рассержусь. Не стану я покупать твой
товар, покуда не уверюсь, что он хорош.
- Вы вот говорили, что едете к мазовецкому двору князя Януша.
Спросите там, сколько у меня взяли святынь и сама княгиня, и рыцари, и
панны на тех свадьбах, на которых я гулял.
- На каких таких свадьбах? - спросил Збышко.
- Да как всегда перед рождественским постом. Рыцари играли свадьбы
один за другим, потому что люди болтают, будто быть войне между польским
королем и прусскими рыцарями из-за добжинской земли... Ну, тут уж всяк
себе скажет: <Бог его знает, останусь ли я в живых>, и всякому припадет
охота прежде с бабой в счастье пожить.
Збышка живо заинтересовал слух о войне, но еще больше разговор о
свадьбах.
- Кто же из девушек вышел замуж? - спросил он.
- Да все придворные княгини. Не знаю, осталась ли хоть одна у нее,
сам слыхал, как княгиня говорила, что придется новых искать.
Збышко на минуту примолк, а потом спросил изменившимся голосом:
- А панна Данута, дочь Юранда, имя которой стоит на доске, тоже вышла
замуж?
Сандерус помедлил с ответом, потому что и сам ничего толком не знал,
да и подумал, что получит преимущество над рыцарем и сможет лучше
использовать его в своих целях, если будет томить его неизвестностью. Он
уже решил, что надо держаться этого рыцаря, у которого много с собой и
людей, и всякого добра. Сандерус разбирался в людях и знал толк в вещах.
Збышко был так молод, что легко можно было предположить, что он будет щедр
и неосмотрителен и станет сорить деньгами. Сандерус успел уже разглядеть и
дорогие миланские доспехи, и рослых боевых коней, которые не могли
принадлежать простому рыцарю, и сказал себе, что с таким панским дитятею
будет обеспечен и радушный прием в шляхетских усадьбах, и много случаев
выгодно сбыть индульгенции, и безопасность в пути, и, наконец, обильные
пища и питье, что для него было всего важнее.
Услышав вопрос Збышка, он наморщил лоб, поднял вверх глаза, как будто
напрягая память, и переспросил:
- Панна Данута, дочь Юранда?.. А откуда она?
- Из Спыхова.
- Видать-то я их всех видал, но как которую звали, что-то не
припомню.
- Она совсем еще молоденькая, на лютне играет, княгиню песнями
веселит.
- Ах, молоденькая... на лютне играет... Что ж, выходили замуж и
молоденькие... Не черна ли она, как агат?
Збышко вздохнул с облегчением.
- Нет, это не та! Та как снег бела, только на щеках румянец играет, и
белокура.
- Одна черная, как агат, - прервал его Сандерус, - при княгине
осталась, а прочие почти все повыходили замуж.
- Но ведь ты же говоришь: <почти все>, значит, не все до единой.
Христом богом молю тебя, коли хочешь получить подарок, вспомни хорошенько.
- Денька через три-четыре я бы, может, и припомнил, а всего милее был
бы мне конь, который возил бы мои священные товары.
- Скажи правду - и получишь коня.
Тут вмешался чех, который, улыбаясь в усы, слушал весь этот разговор:
- Правду мы при мазовецком дворе узнаем.
Сандерус с минуту поглядел на него, а затем сказал:
- Ты что, думаешь, я боюсь мазовецкого двора?
- Я ничего не говорю, может, ты его и не боишься, но только ни
сейчас, ни через три дня никуда ты с конем не уедешь, а коль окажется, что
солгал, так и на своих двоих никуда не ускачешь, потому его милость велит
переломать тебе их.
- Это уж как пить дать! - подтвердил Збышко.
Услыхав такой посул, Сандерус подумал, что лучше быть поосторожней, и
ответил:
- Да когда бы я хотел солгать, так бы сразу и сказал, вышла, мол,
либо нет, не вышла, а я ведь сказал, что не помню. Будь у тебя свой ум, ты
бы тотчас постиг мою добродетель.
- Мой ум твоей добродетели не брат, потому она у тебя, может, псу
сестра.
- Не брешет моя добродетель, как твой ум, а кто брешет при жизни, тот
может завыть после смерти.
- Это верно! Не выть будет после смерти твоя добродетель, а зубами
скрежетать, разве только при жизни потеряет их на службе у дьявола.
И они завели перебранку, потому что чех был остер на язык: немец ему
слово, а он ему - два. Однако Збышко велел готовиться к отъезду, и вскоре
они тронулись в путь, расспросив предварительно у бывалых людей, как
проехать на Ленчицу. За Серадзом потянулись дремучие леса, которые
раскинулись на большей части этого края. Но по этим лесам пролегала
большая дорога, местами даже окопанная рвами, а местами в низинах
вымощенная кругляком - след хозяйствования короля Казимира. Правда, после
его смерти, во время смуты, поднятой Наленчами и Гжималитами, дороги были
запущены, но когда при Ядвиге в королевстве воцарился мир, в руках
усердного народа снова застучали заступы на болотах и топоры в лесах, и к
концу жизни королевы купец мог уже провезти от замка к замку на подводах
свои товары, не боясь обломиться в выбоине или увязнуть в трясине. Только
дикий зверь да разбойники были страшны в пути; но для защиты от дикого
зверя ночью жгли плошки, а днем оборонялись от него самострелами,
разбойников же и бродяг здесь было меньше, чем в соседних краях. Ну, а уж
если кто ехал с людьми да при оружии, тому и вовсе нечего было бояться.
Збышко тоже не боялся ни разбойников, ни вооруженных рыцарей и даже
не вспоминал о них, потому что весь был во власти страшной тревоги и все
думы его летели к мазовецкому двору. Он не знал, застанет ли свою Дануську
придворной княгини или женой какого-нибудь мазовецкого рыцаря, с утра до
поздней ночи душу его терзали сомнения. Порой ему казалось немыслимым,
чтобы Дануся мог
...Закладка в соц.сетях
