Жанр: Электронное издание
kreston1
...здно уж.
Он с трудом поднялся и, опершись на Збышка, прошел с ним в боковушу.
Мацько так торопил Збышка, что тот на другой же день поехал в
Згожелицы. Старик настоял, чтобы племянник для пущей торжественности взял
с собою двоих слуг и оделся понарядней, принеся тем самым дань уважения
Зыху и выказав ему свою признательность. Збышко уступил старику и уехал,
разрядившись, как на свадьбу, все в тот же добытый в бою полукафтан из
белого атласа, расшитый золотыми грифами, с золотой оторочкой по низу. Зых
принял его с распростертыми объятиями, песни пел и веселился, а Ягенка,
переступив порог горницы и увидев молодого рыцаря, остановилась как
вкопанная и чуть не уронила баклажку с вином, - ей почудилось, что это к
ним явился сам королевич. Девушка так заробела, что за столом сидела в
молчании, только то и дело глаза протирала, словно хотела очнуться ото
сна. Неискушенный Збышко решил, что она, по неизвестной ему причине, не
рада его приезду, и беседовал только с Зыхом, превознося щедрость соседа и
расхваливая его владения, которые и в самом деле вовсе не были похожи на
Богданец.
Во всем были видны достаток и богатство. Окна в горницах были из
рога, остроганного и отшлифованного так тонко, что он был прозрачен почти
как стекло. Вместо очага посреди горницы, по углам стояли большие печи с
шатрами. Пол из лиственничных досок был чисто вымыт, на стенах - оружие и
множество мисок, сверкавших, как солнце, да красивых резных ложечниц с
рядами ложек, из которых две были серебряные. Кое-где висели парчовые
узорчатые ковры, добытые на войне или приобретенные у коробейников. Под
столами лежали огромные рыжие турьи шкуры да шкуры зубров и кабанов. Зых с
удовольствием показывал Збышку свои богатства, то и дело приговаривая, что
все это дело рук Ягенки. Он повел Збышка и в боковушу, где все пропахло
живицей и мятой, а под потолком висели целые связки волчьих, лисьих,
куньих и бобровых шкур. Он показал Збышку сушильню для сыра, кладовые с
воском и медом, бочки с мукой, кладовые с сухарями, пенькой и сушеными
грибами. 3атем он повел его в амбары, коровники, конюшни и хлева, в сараи,
где стояли телеги и хранились охотничьи принадлежности и сети, и так
ослепил его своим богатством, что Збышко, вернувшись к ужину, не мог
скрыть своего изумления.
- Жить не нажиться в ваших Згожелицах, - сказал он хозяину.
- И в Мочидолах у нас почти что такие порядки, - заметил Зых. - Ты
помнишь Мочидолы? Это по дороге на Богданец. В старину наши отцы о меже
спорили и вызовы посылали друг дружке на поединок, ну, а я уж ссориться не
стану.
Он поднял кубок меду и, чокнувшись со Збышком, спросил:
- А попеть тебе неохота?
- Нет, - ответил Збышко, - мне вас любопытно послушать.
- Згожелицы, слышь ты, медвежатам достанутся. Только бы они потом не
передрались из-за них...
- Каким медвежатам?
- Да сынишкам моим, братишкам Ягенки.
- Да, им зимой лапу сосать не понадобится.
- Что правда, то правда. Ну, и Ягенке в Мочидолах найдется кусочек
сальца.
- Да уж наверно!
- Что это ты не ешь, не пьешь? Налей-ка нам, Ягенка!
- Да нет, я и ем, и пью вволю.
- Тяжело станет, так ты распусти пояс. Хорош у тебя пояс! Вы на
Литве, верно, тоже взяли богатую добычу?
- Грех жаловаться, - ответил Збышко, пользуясь случаем, чтобы
показать, что шляхтичи из Богданца тоже не какая-нибудь мелкая сошка. -
Часть добычи мы продали в Кракове и выручили сорок гривен серебром...
- Что ты говоришь! Да за такие деньги можно целую деревню купить!
- У нас была миланская броня, так дядя ее продал, думал, смерть уж у
него за плечами, а вы знаете, миланской броне...
- Знаю. Цены нет. Выходит, на Литву стоит идти. А я хотел когда-то,
да побоялся.
- Кого? Крестоносцев?
- Э, чего бы я стал их бояться? Покуда тебя не убили, страшиться
нечего, ну, а убили, так какие уж тут страхи. Я ихних божков боялся,
нечисти всякой. Там в лесах они так и кишат.
- Куда же им деваться, коли капища их пожгли?.. Когда-то они жили
богато, а теперь одними грибами да муравьями кормятся.
- А ты видал их?
- Я не видал, да слыхал, что другие видали... Высунет такой божок
из-за дерева косматую лапищу и показывает тебе: дескать, подай...
- И Мацько про это рассказывал, - вмешалась Ягенка.
- Да! Он по дороге и мне про это говорил, - прибавил Зых. - Да и не
диво! Взять хоть бы и нас, живем мы как будто в христианской стороне, а
порой и у нас на болоте кто-то смеется, да и дома, хоть и бранятся
ксендзы, а все лучше оставлять этой нечисти на ночь миску с едой, иначе
так станет в стену скрестись, что глаз не сомкнешь... Ягенка, доченька...
поставь-ка миску у порога!
Ягенка взяла глиняную миску, в которой было полно клецок с сыром, и
поставила ее у порога.
- Ксендзы бранятся, - заметил Зых, - поносят нас. Да ведь Христа от
клецок не убудет, а нечисть, коли она сыта и довольна, убережет дом и от
огня и от вора.
Тут он снова повторил Збышку:
- Ты бы распустил пояс да песенку спел.
- Уж лучше вы спойте, я вижу, вам давно хочется, а то, может, панна
Ягенка что-нибудь споет?
- Давайте петь по очереди, - воскликнул обрадованный Зых. - Есть у
меня тут слуга, он на дудке будет нам вторить. Позвать слугу!
Позвали слугу, тот уселся на скамеечке, сунул в рот свою <пищалку> и,
расположив на ней пальцы, уставился на присутствующих в ожидании, кому же
ему придется вторить.
Все стали спорить, никто не хотел быть первым. Наконец Зых велел
начать Ягенке, и хотя девушка очень стеснялась Збышка, однако поднялась со
скамьи, спрятала руки под фартук и затянула песню:
Ах, когда б я пташкой
Да летать умела,
Я бы в Силезию
К Ясю улетела!..
Широко раскрыв глаза, Збышко вскочил с места и крикнул громовым
голосом:
- А вы откуда знаете эту песню?
Ягенка воззрилась на него в изумлении:
- Да ведь ее все поют... Что вы?
Зых решил, что Збышко хватил лишнего, и, повернувшись к нему, весело
сказал:
- Распусти пояс! Сразу легче станет!
Но Збышко еще с минуту времени стоял с изменившимся лицом, а затем,
совладав с собою, сказал Ягенке:
- Простите. Вспомнилось мне вдруг одно дело. Пойте же.
- А может, вам невесело слушать?
- Что вы? - ответил он дрогнувшим голосом. - Да я б эту песню всю
ночь напролет слушал.
Он сел и, прикрыв рукою глаза, умолк, словечка больше не уронил.
Ягенка спела другой куплет, но, кончив, заметила, что у Збышка по
пальцам катится большая слеза.
Она с живостью подвинулась к молодому рыцарю, села рядом и, легонько
толкнув его локтем, спросила:
- Что с вами? Я не хочу, чтобы вы плакали. Да скажите же, что с вами?
- Ничего, ничего, - ответил Збышко со вздохом. - Долго
рассказывать... Что было, то прошло. Вот я и развеселился...
- А может, вы бы выпили сладкого вина?
- Обходительная девка! Да что же это вы выкаете друг дружке? -
воскликнул Зых. - Говори ему: <ты, Збышко>, а ты ей: <ты, Ягенка>. Ведь вы
с малых лет знакомы...
Затем он обратился к дочери:
- А что он когда-то отколотил тебя, это пустое!.. Сейчас он этого не
сделает.
- Не сделаю! - весело подхватил Збышко. - Пускай теперь она меня
отколотит, коли есть охота.
Желая совсем развеселить Збышка, Ягенка сжала кулачок и, смеясь,
стала в шутку бить его.
- Вот тебе за мой разбитый нос! Вот тебе! Вот тебе!
- Вина! - крикнул, разгулявшись, хозяин Згожелиц.
Ягенка сбегала в кладовую и через минуту принесла ковш вина, два
красивых кубка с вытисненными на них серебряными цветами, работы
вроцлавских золотых дел мастеров, и две головки сыра, от которых еще
издали шел сырный дух.
Когда взору Зыха, у которого уже шумело в голове, представилось это
зрелище, он окончательно расчувствовался, придвинул к себе ковш, прижал
его к груди и, решив, видно, что это Ягенка, заговорил:
- Моя ты доченька! Моя сироточка! Что я, бедный, стану делать в
Згожелицах, как тебя возьмут у меня, что я стану делать!..
- А придется вам вскорости отдавать ее! - воскликнул Збышко.
Но расчувствовавшийся было Зых уже смеялся:
- Ха-ха! Девке пятнадцать лет, а она уже к парням льнет!.. Как
завидит издалека, так ногами и засучит.
- Батюшка, я уйду! - сказала Ягенка.
- Не уходи! Мне хорошо с тобой...
Затем он стал таинственно подмигивать Збышку:
- Двое их повадились к ней: молодой Вильк, сын старого Вилька из
Бжозовой, и Чтан* из Рогова. Да если б они тебя здесь застали, тотчас бы
взъелись и стали грызться с тобой, как грызутся друг с дружкой.
_______________
* Уменьшительное от Пшецлав. (Примеч. автора.).
- Эва! - воскликнул Збышко.
Затем, обратившись к Ягенке на <ты>, как велел Зых, он спросил у нее:
- А который тебе люб?
- Да ни тот, ни другой.
- Вильк сердитый парень! - заметил Зых.
- Пускай на других воет!*
_______________
* В и л ь к (wilk) - по-польски: волк.
- А Чтан?
Ягенка рассмеялась.
- У Чтана, - сказала она Збышку, - кудлы на голове все равно как у
козла, глаз даже не видно, а сала на нем как на медведе.
Тут Збышко хлопнул себя по голове, словно что-то внезапно вспомнив, и
сказал:
- Ах, да! Уж коли вы так добры к нам, так нельзя ли попросить у вас
медвежьего сала - может, найдется в доме, дяде полечиться нужно, а в
Богданце я не нашел.
- Было, - ответила Ягенка, - да слуги вынесли во двор луки смазывать,
а собаки все выжрали... Экая жалость!
- Совсем ничего не осталось?
- Все дочиста вылизали!
- Что ж, ничего но поделаешь, придется завтра поискать в лесу.
- Вы облаву устройте, медведи в лесу встречаются, а коли вам
охотничье снаряжение нужно, так мы дадим.
- Где мне ждать! Пойду на ночь под борти.
- Возьмите с собой человек пять охотников. Между ними есть дельные
парни.
- Не пойду я с кучей народу, только зверя мне спугнут.
- Как же вы пойдете? С самострелом?
- Что в лесу в потемках делать с самострелом? Месяц еще не народился.
Возьму зазубренные вилы да хороший топор и завтра пойду один.
Ягенка на минуту умолкла, на лице ее изобразилось беспокойство.
- В прошлом году, - сказала она, - пошел вот так наш охотник Бездух,
и медведь задрал его. Опасное это дело: ночью медведь как увидит человека,
особенно около бортей, тотчас становится на задние лапы.
- Ну, если б он стал убегать, так его тогда и не убить бы, - возразил
Збышко.
Тем временем Зых, который успел уже маленько вздремнуть, неожиданно
проснулся и запел:
Тебя, Куба, ждет работа,
А мне, Мацьку, неохота.
В поле ты пахать пустое,
С Касей в жито я густое!
Гоп! Гоп!
Затем он обратился к Збышку:
- Слышь ты, двое их у нее: Вильк из Бжозовой да Чтан из Рогова... а
ты...
Но Ягенка, опасаясь, как бы Зых не сказал чего лишнего, торопливо
подошла к Збышку и спросила:
- Так когда ты пойдешь? Завтра?
- Завтра после захода солнца.
- А к каким бортям?
- К нашим, к богданецким, неподалеку от вашей межи, у Радзиковского
болота. Мне говорили, будто там легко встретить мишку.
XII
Збышко как задумал, так на другой день и отправился на медведя,
потому что Мацьку становилось все хуже. Сперва от радости старик было ожил
и занялся даже домашними делами, но на третий день у него снова открылся
жар и начались такие боли в боку, что он вынужден был слечь в постель. В
лес Збышко сходил сперва днем, он осмотрел борти, приметил поблизости
огромный след на болоте и поговорил с бортником Вавреком, который летом
ночевал неподалеку в шалаше с парой свирепых подгальских псов, но с
наступлением осенних холодов уже должен был перебраться в деревню.
Оба они со Збышком разбросали шалаш, прихватили с собою собак, а по
дороге там и тут смазали медом стволы деревьев, чтобы приманить запахом
зверя; затем Збышко вернулся домой и стал готовиться к охоте. Для тепла он
надел лосиную безрукавку, а на голову, чтобы медведь не содрал ему кожу,
натянул сетку из железной проволоки; с собою он прихватил крепко окованные
двузубые вилы с зазубринами и широкую стальную секиру на дубовой рукояти
подлиннее, чем у плотников. К вечернему удою он уже был у цели и, выбрав
местечко поудобней, перекрестился, засел в засаду и стал ждать.
В просветах между ветвями ельника сквозили красные лучи заходящего
солнца. В вершинах сосен, каркая и хлопая крыльями, летали вороны; кое-где
пробегали к воде зайцы, и под лапками их шуршали пожолклые кустики ягод и
опавшая листва, порой по молодому буку скользила юркая куница. В чаще еще
слышался постепенно умолкавший птичий гомон.
Солнце уж совсем закатывалось за горизонт, а бор все еще не стихал.
Вскоре мимо Збышка со страшным шумом и хрюканьем прошло поодаль стадо
диких кабанов, затем, положив друг дружке головы на круп, длинной
вереницей пронеслись лоси. Сухие ветви трещали у них под копытами, и лес
стонал, а они, отливая на солнце рыжей шерстью, скакали к болоту, где
ночью им было спокойнее и безопасней. Наконец в небе зажглась заря,
верхушки сосен словно запылали в огне, и кругом все медленно стало
затихать. Лес погружался в сон. Снизу, от земли, поднималась тьма и
устремлялась ввысь к пылающей заре, которая тоже стала таять, хмуриться,
меркнуть и гаснуть.
<Сейчас, - подумал Збышко, - покуда не завоют волки, все будет тихо>.
Однако он пожалел, что не взял с собою самострела, которым легко мог
уложить дикого кабана или лося. Меж тем от болота некоторое время
доносились еще какие-то приглушенные звуки, как будто тяжелые вздохи и
посвист. Збышко с опаской поглядывал в сторону этого болота, где жил
когда-то в землянке мужик Радзик, который бесследно пропал вместе с
семьей, словно сквозь землю провалился. Одни говорили, будто его угнали с
семьей разбойники, но другие замечали потом около землянки какие-то
странные, не то человеческие, не то звериные следы и с сомнением
покачивали головой, подумывая даже о том, не позвать ли ксендза из Кшесни
освятить землянку. До этого дело не дошло, так как в землянке никто не
захотел поселиться и халупу эту, вернее, глину на хворостяных стенах,
размыли со временем дожди; однако само место пользовалось дурной славой.
Правда, бортник Ваврек, который летом ночевал здесь в шалаше, не обращал
на это внимания, но о самом Вавреке люди тоже разное болтали. Вооруженный
топором и вилами, Збышко не боялся диких зверей, но он с беспокойством
думал о нечистой силе и обрадовался, когда все звуки на болоте затихли.
Догорели последние отблески заката, и спустилась глубокая ночь. Ветер
умолк, не слышно стало и обычного шума в верхушках сосен. Порой то там, то
тут падала шишка, рождая в немом безмолвии сильный и гулкий отзвук, но
потом снова воцарялась такая тишина, что Збышко слышал собственное
дыхание.
Он долго сидел так, раздумывая сперва о медведе, который вот-вот мог
прийти сюда, а потом о Данусе, о том, как уезжала она в дальний край с
мазовецким двором. Он вспомнил, как поднял ее на руки в минуту расставанья
с нею и с княгиней и как у него по щеке катились со слезы, вспомнил ее
ясное личико, ее непокрытую голову, ее венки из васильков, ее песни, ее
красные с длинными носками башмачки, которые он целовал, прощаясь;
вспомнил все, что произошло с той минуты, как они познакомились, и так
жалко стало ему, что нет ее рядом, такая овладела тоска по ней, что,
предавшись печали, он совсем позабыл, что сидит в лесу и подстерегает
зверя в засаде, и стал говорить про себя:
<Я поеду к тебе, потому что нет мне жизни без тебя>.
Он чувствовал, что это правда, что он должен охать в Мазовию, иначе
зачахнет в Богданце. Ему вспомнился Юранд и странное его упорство, он
подумал, что тем более надо ехать, чтобы узнать, какая за этим кроется
тайна, какие преграды стоят на его пути и нельзя ли убрать их, вызвав
кого-нибудь на смертный бой. Наконец, ему привиделось, что Дануся
протягивает к нему руки, зовет его: <Ко мне, Збышко, ко мне!> Как же не
ехать к ней!
Он не спал, однако так явственно видел ее, будто она явилась ему или
приснилась во сне. Едет сейчас Дануська, сидя рядом с княгиней, наигрывает
ей на своей маленькой лютне и напевает, а сама думает о нем. Думает о том,
что увидит его вскорости, а может, озирается, не мчится ли он вскачь
следом за ними, - а он тут вот, в темном бору.
Тут Збышко очнулся, и не только потому, что вспомнил про темный бор,
но и по той причине, что позади него в отдалении послышался какой-то
шорох.
Он крепче сжал вилы в руках и, насторожась, стал прислушиваться.
Шорох слышался все ближе, скоро он стал совершенно явственным. Под
чьей-то осторожной ногой трещали сухие ветки, шуршали кустики ягод и
опавшая листва... Кто-то шел.
По временам шорох замирал, будто зверь останавливался под деревом, и
тогда наступала такая тишина, что у Збышка начинало звенеть в ушах, затем
снова раздавались медленные, осторожные шаги. Кто-то приближался с такими
предосторожностями, что Збышко просто пришел в изумление.
<Косолапый, надо думать, боится собак, которые жили здесь у шалаша, -
сказал он про себя, - но, может, это волк меня учуял>.
Меж тем шаги затихли. Однако Збышко явственно слышал, что кто-то
остановился шагах в двадцати - тридцати от него и как будто присел. Он
оглянулся раз, другой, но, хотя деревья рисовались во мраке, ничего не мог
разглядеть. Ему оставалось лишь ждать.
Ждать пришлось так долго, что Збышко опять растерялся.
<Медведь не пришел бы сюда, под борть, спать, а волк давно бы меня
учуял и тоже не стал бы ждать до утра>.
И вдруг холод ужаса пробежал у него по телу.
А что, если это вылезла из болота какая-нибудь нечисть и подбирается
сзади к нему? А что, если его схватят вдруг ослизлые руки утопленника или
заглянут в лицо зеленые глаза упыря; что, если за спиной у него раздастся
чей-то страшный хохот или из-за сосны покажется синяя голова на паучьих
ножках?
Он почувствовал, что под железным колпаком волосы у него поднимаются
дыбом.
Но через минуту шорох раздался уже впереди, на этот раз еще более
явственный. Збышко вздохнул с облегчением. Правда, он подумал, что
<нечисть> обошла его и теперь приближается спереди. Но это было лучше. Он
половчей ухватил вилы, тихо поднялся и стал ждать.
Вдруг он услыхал над головой шум сосен, ощутил на лице сильное
дуновение ветра со стороны болота и тотчас уловил запах медведя.
Сомнений не было: это шел косолапый!
Страх мгновенно пропал; нагнув голову, Збышко напряг зрение и слух.
Шаги приближались, тяжелые, отчетливые, запах становился все резче; вскоре
послышались сопение и ворчание.
<Только бы не двое!> - подумал Збышко.
В то же мгновение он увидел перед собой огромный темный силуэт зверя:
идя по ветру на запах меда, медведь до последней минуты не учуял человека.
- Сюда, косолапый! - крикнул Збышко, выступив из-за сосны.
Словно пораженный этим нежданным явлением, медведь издал короткий
рык; однако он подошел уже слишком близко, чтобы спастись бегством. Тогда
он мгновенно поднялся на задние лапы, расставив передние так, словно хотел
заключить Збышка в объятия. Збышко только этого и ждал - он молниеносно
бросился вперед и, напрягши мышцы своих могучих рук и навалившись всей
тяжестью тела на вилы, вонзил их в грудь зверю.
Весь бор содрогнулся теперь от дикого рева. Медведь схватился лапами
за вилы, стараясь вырвать их, но зазубрины на острых концах впились ему в
грудь, он почувствовал боль и взревел пуще прежнего. Тогда он попытался
облапить Збышка, но нажал на вилы, и они еще глубже воткнулись ему в
грудь. Збышко не знал, достаточно ли глубоко вонзилось острие, и не
отпускал рукояти. Человек и зверь стали дергать друг друга и бросаться из
стороны в сторону. Бор сотрясался от рева, в котором звучали ярость и
отчаяние.
Збышко хотел схватиться за секиру, но для этого надо было сперва
воткнуть в землю другой острый конец вил, а меж тем медведь, точно поняв,
в чем дело, ухватился лапами за рукоять и, несмотря на боль, которую
причиняло ему каждое движение, дергал ее вместе со Збышком и не давал
таким образом <пригвоздить> себя к земле. Страшный бой затягивался, и
Збышко понял, что ему в конце концов изменят силы. Кроме того, он мог
упасть, а это грозило ему неминуемой гибелью; тогда, собрав все свои силы
и напрягши мышцы рук, он расставил ноги и, изогнув спину дугой, чтобы не
упасть навзничь, стал повторять сквозь стиснутые зубы:
- Не тебе смерть, так мне!..
И такой гнев овладел вдруг им, такая ярость, что в эту минуту он и
впрямь предпочел бы погибнуть сам, чем выпустить зверя живым. Но тут он
зацепился ногой за корень сосны, пошатнулся и, наверное, упал бы, если бы
в то же мгновение перед ним не выросла темная фигура, и другие вилы не
<пригвоздили> зверя к земле, и чей-то голос не крикнул вдруг над самым его
ухом:
- Руби его!..
Збышко был настолько поглощен схваткой с медведем, что ни одно
мгновение не задумался над тем, откуда же пришла эта нежданная помощь;
схватив секиру, он нанес зверю страшной силы удар. Под тяжестью туши
треснули вилы, и, корчась в последних содроганиях, медведь, словно
сраженный громом, повалился наземь и захрипел. Однако он тотчас затих.
Воцарилась такая тишина, что слышно было только тяжелое дыхание Збышка;
ноги у юноши подкосились, и он прислонился к сосне, чтобы не упасть.
Только через минуту он поднял голову, покосился на стоявшую рядом фигуру и
испугался, подумав, что это, может быть, не человек.
- Кто ты? - спросил он в тревоге.
- Ягенка! - ответил тонкий женский голос.
Збышко онемел от изумления, он глазам своим не поверил. Однако
сомнений не могло быть - он снова услышал голос Ягенки:
- Я высеку огонь...
Раздался удар огнива о кремень, посыпались искры, и при их неверном
свете Збышко увидел белый лоб, темные брови и выпяченные губы девушки,
которая дула на тлеющий трут. Только теперь он подумал, что Ягенка пришла
в лес, чтобы помочь ему, что без ее вил дело для него могло бы кончиться
плохо, и в приливе благодарности, не долго думая, обнял ее и поцеловал в
обе щеки.
Трут и огниво выпали у нее из рук.
- Оставь! Что ты? - сказала она приглушенным голосом, однако не
отодвинулась и даже как будто случайно коснулась губами губ Збышка.
Он выпустил ее из объятий и сказал:
- Спасибо тебе. Не знаю, что было бы со мной без тебя.
А Ягенка, присев в темноте на корточки, чтобы найти огниво и трут,
стала объяснять ему:
- Я боялась за тебя, потому что Бездух тоже пошел с вилами и секирой
и медведь задрал его. Случись какая-нибудь беда, Мацько страх как горевал
бы, а он и так на ладан дышит... Ну, вот я взяла вилы и пошла...
- Так это ты пряталась там, за соснами?
- Я.
- А я думал, нечистый.
- Да и я очень боялась, тут ведь около Радзиковского болота ночью без
огня страшно.
- Почему же ты не окликнула меня?
- Боялась, что ты меня прогонишь.
И она снова начала высекать огонь, затем положила на трут пук сухой
конопляной костры, которая тотчас вспыхнула ярким огнем.
- У меня две щепки, - сказала она, - а ты набери поскорей валежника,
разожжем костер.
Через минуту у них запылал веселый костер, и в отблесках пламени из
мрака выступила огромная рыжая туша медведя, лежавшего в луже крови.
- Каков зверина! - не без хвастовства сказал Збышко.
- Голова совсем разрублена! Господи!
Ягенка нагнулась и запустила руку в медвежью шерсть, чтобы проверить,
жирен ли зверь, затем она поднялась с веселым лицом.
- Сала хватит на добрых два года!
- А вилы сломаны, погляди!
- То-то и оно, что я скажу дома?
- А разве что?
- Да ведь отец ни за что не пустил бы меня в лес, вот я и должна была
ждать, покуда все улягутся спать.
Через минуту она прибавила:
- Не рассказывай, что я тут была, а то надо мной станут смеяться.
- Я провожу тебя до дому, а то еще волки нападут, вил-то у тебя нету.
- Ладно.
Так беседовали они некоторое время, сидя при веселом огне костра над
убитым медведем, оба подобные юным лесным духам.
Збышко поглядел на красивое лицо Ягенки, освещенное отблеском
пламени, и сказал с невольным восхищением:
- Другой такой девушки, как ты, верно, на всем свете не сыщешь. Тебе
бы на войну идти!
Она на мгновение остановила на нем свой взор, а затем ответила с
грустью:
- Знаю... только ты не смейся надо мной.
XIII
Ягенка сама натопила большой горшок медвежьего сала, и Мацько с
удовольствием выпил первую кварту, потому что оно было свежее, не
пригорело и пахло дягилем, которого девушка, знавшая толк в снадобьях,
прибавила в горшок сколько требовалось. Мацько воспрянул духом и стал
надеяться на выздоровление.
- Этого-то мне и не хватало, - говорил он. - Как весь заплывешь
жиром, так, может, и этот чертов осколок из тебя вылезет.
Другие кварты уже не показались ему такими вкусными, однако для
здоровья он продолжал пить сало. Ягенка тоже его подбодряла:
- Будете здоровы. Билюду из Острога глубоко в затылок загнали звенья
кольчуги, а от сала они вышли наружу. Как только рана откроется, надо
смазать ее бобровой струей.
- А есть у тебя бобровая струя?
- Есть. А свежая понадобится, так мы пойдем со Збышком на бобровые
гоны. Бобра добыть нетрудно. Однако не мешало бы вам дать обет
какому-нибудь святому, целителю ран.
- Я уж думал об этом, да толком не знаю какому. Георгий Победоносец -
покровитель рыцарей, он хранит воина от
...Закладка в соц.сетях
