Жанр: Электронное издание
Pikul-20
...етку с канарейкой, и птица тонко засвиристела. Вошла
Макариха, смахнула передником с клеенки на столе, поставила бутыль с сизой водкой:
- Мужское дело... Как можно без эфтова? Вот и мой покойник, царствие ему небесное,
горяч был до нее...
- Иди, иди, Макарьевна!
Выставив бабу прочь, Борисяк сказал:
- Ну, выкладывай.
- На депо все по-старому, - рассказывал машинист, - генерал Аннинский гонит ветку
дальше, работы хоть отбавляй... А тут и новые люди пришли к нам. Гимназист Боря Потоцкий,
такой славный парнишка!..
Борисяк ногой подцепил из-под кровати чемодан.
- Кое-что привез, - сказал.
Савва Кириллович размотал свертки белья, холодно и строго глянули на божий мир
черные рыльца револьверов.
- Та-а-ак, - смекнул Казимир. - Дело, видать, серьезное.
- Спрячь, - велел Борисяк, задвинув чемодан обратно. - А литература - вот тебе,
Казимир, квитанция: получишь по почте. Да возьми кого-нибудь на подмогу, чтобы тащить.
Едва допер, когда сдавал!
- Про Питер, - заговорил Казимир, - слышали, о Москве тоже извещены. Ты вот про
Лондон расскажи... Как понимать все это?
- Нам с меньшевиками, - начал Борисяк, - отныне не по пути. Их - побоку, дело
ясное. Затем-то Ленин и собрал в Лондоне съезд партии. Меньшевики - в Женеву, на свой
съезд. Два съезда - значит, и две партии... Оценил?
- Я-то оценил, - согласился Казимир. - Да вот как на депо? Стоит ли говорить о
расколе? Опять начнут кричать, что все это, мол, поганые интеллигенты мутят. Власть делят! А
нам, рабочим, за это кровью на баррикадах расплачиваться... Так ведь?
- Знаю, - сказал Борисяк. - Знаю: трудно. Но главное-то они признают: ведь на них
же, на рабочих, опирается наша партия. Доверяет ведь только им! Надо объяснять это.
Настойчиво...
Казимир глянул на почтовую квитанцию:
- Ладно. Литературу возьмем. Хорошо!.. Револьверы раздам.
- Самым боевым, - внушил ему Борисяк. - Хорошо бы, конечно, и неженатым... Сам
понимаешь.
- Ну, - прикинул Казимир, - вот слесарю Ивасюте дам, он отчаянный. Ну, себе возьму.
Вот и гимназист Потоцкий, хороший парень. У него брат студент сослан теперь... Так он -
горит!
- Не надо, - ответил Борисяк. - Брат братом, а оружие только в надежные руки. Вот
литературу ему дай, парня отпихивать не стоит. А вообще-то, Казимир, молчок!
- Молчать умеем. Дремлюга - ох, и хитрое же его благородие! Наверняка знает о нас,
но вид кажет, будто все в порядке. А ведь лапа у него - железная. Медведя повалит!
- Ерунда! - сказал Борисяк, хрумкая свежим огурчиком. - Сущев-Ракуса куда как
страшнее был... Дремлюга - скотина: за воротник схватит и поведет. А тот, покойник, из
участка тебя выпустит да еще пятерку на дорогу выдаст. Жену твою позовет, всемирный плач
устроит. Надо, так он и царя ругнет за компанию. А Дремлюга - бревно, чурбан, колода... Где
ему?
- А вот, Савва, - попросил машинист, - скажи, только честно: как ты относишься к
князю Мышецкому?
- А что... разве он? Опять он к нам?
- Да. Назначен. Едет...
Помолчали, и вовсю распевала над их головами канарейка.
- В общем-то, - ответил Борисяк, подумав, - я рад, что именно Мышецкий будет в
Уренске... Знаю! Вот он катит сюда, и в башке у него - как в бочке: пустота. Наверняка он и
сам не ведает, что ему делать, за что взяться. Ну, а мы с тобой, - заключил Борисяк, -
постараемся его изолировать... Понял?
Казимир поиграл ржавой вилкой, невкусно и лениво перетащил к себе на тарелку
селедочный хвост.
- Изолировать? - спросил. - От чего?
- От Петербурга! От влияния власти свыше...
- Не пойдет, - призадумался Казимир.
- Еще как побежит. Он же - либерал...
Вместе они пошли на станцию...
- А ты, Савва, не боишься лишний раз показаться?
- Да нет. Не так уж и опасно, как это со стороны чудится. Вывернулся тут на меня в
Киеве, на пересадке, тип один. "А я, говорит, вас помню, пройдемте!" Завернули за угол. Я ему
четвертной сунул в лапу, и - ауфвидерзеен... Продажные людишки!
А на станции балакали запереченские мужики.
- У японцев, слышь-ка, при каждом полку особая баба имеется. Безглазая, пустое место у
носу. Японцы ее на красном половике таскают. И все-то она видит. Где какой эшелон наш
подбирается, где пушка стоит... Прежде у эфтих баб ишо зеркала круглые были. Куда наведет
- там сейчас народец помирать станет. А только как с китайцами они воевали, так те зеркала в
драке поколотили. Одначе бабы и так видят - не смотри, что безглазые...
- Во, серость-то где! - подмигнул Казимир Борисяку.
- А ныне, - продолжал мужик, - газетину вот показали. Нам всем замирение выходит.
И посылает царь замиряльщика главного - Витта, только он, братцы, не настоящий, а тоже
поддельный...
Издалека уже подходил поезд, спешащий на Уренск.
- Савва, - сказал Казимир, - сам видишь, каковы наши лапти лыковые! Мы-то,
рабочие, все поймем, разберемся. А вот как они?
- Дойдет и до них правда, - посулил Борисяк. - Не все сразу.
- Когда дойдет? Пока одно знают: петуха пустить! Рояль разбить да одеколону барского
выпить... Одна рабочая душа, - загордился Казимир, - целой деревни стоит! Мы
сознательны. А эти - смрад и копоть, дурь сиволапая...
Возвращался Борисяк обратно к Макарихе; уже вечерело. Шел навстречу ему телеграфист
с гитарой, а на крылечке сидел отставной дракон и все "шелестил" и "шелестил" газетами.
- Пишут, - ворчал он на всю улицу. - А чего пишут? Видано ли это дело - этакая
газетина, и каждую строку по пять копеек? Да ведь разор придет нам всем от писателей этих,
туды-т их всех!
- Ну, чего лаешься? - сказал ему Борисяк. - Чем завидовать, возьми вот да и сам
напиши. А пятаки чужие не считай - подло!
- Я уже писал. Да они только своих печатают, сволочи!
2
Ежевечерне в здании петербургского главпочтамта собирались образованные люди,
знавшие несколько иностранных языков.
Отнюдь не следует думать, что здесь заседало почетное общество
лингвистов-полиглотов, - "черный кабинет" ( и трепещите же, человеки, любящие писать и
получать письма!).
Полиглоты-любители служили в "черном кабинете" негласно: никто бы не подумал об их
тайном промысле. Однако - семья, детишки, жене нужно новое платье, Леночка
подозрительно кашляет, Витя давно мечтает о фотоаппарате, какой купили Зеленцовы... "Надо
подработать!"
шагнул прямо в него: шкаф был дверью. Из зала почтамта, снизу, уже завыли моторы, подавая
наверх корреспонденцию для проверки. "Кабинетчики"-полиглоты скинули пиджаки, засучили
рукава, протерли очки и сказали:
- Что ж, господа, время - деньги... Приступим!
И началось. Священнодействие или святотатство (называй как хочешь). Шелестели
конверты, мелькавшие в опытных руках. Одним взглядом умели здесь определить ценность
письма в его фискальном значении. Сортировалась переписка министров, сенаторов,
директоров банков, заводов и департаментов, издателей газет и журналов. Небрежно пробегала
меж пальцев жалкая "мякина" писем простонародья.
Наконец поднимались в "кабинет" постпакеты иностранных посольств. Запломбированы,
засургучены, зашифрованы! Но здесь это никого не пугало: срывали пломбы, крошился сургуч,
быстро шла расшифровка. И тут же все восстанавливалось точно в срок - как раз к отходу
экспресса, спешащего в Европу. Ничто не ускользало здесь от пытливого взора - даже письма
членов императорской фамилии. И только один министр внутренних дел (пока он министр)
избегал тщательной перлюстрации.
Наконец первая сортировка была закончена. Вспотевшие от усердия люди натягивали
пиджаки, завязывали галстуки, вдевали в манжеты запонки. Теперь - главное: профильтровать
отобранное, сделать выписки или фотокопии, иные письма просто уничтожить. И обо всем
завтра же утром доложить министру Булыгину, который весь материал представит лично
царю...
- Господа, за дело, спешите! - велел Мардарьев. - Время...
Он включил электрическую машину, и скоро в котле, что стоял возле стола, закипела
вода, горячая струйка пара прорезала тишину кабинета зловещим свистом. Наметанным глазом
Мардарьев выбирал из четырех клапанов конверта один, слабее других заклеенный. Подержав
письмо над струей пара, брал длинную булавку для дамских шляп, и - готово: в его руках
письмо. Серебряный порошок с амальгамой помогал ему восстановить печати и штампы.
Быстро - до тысячи писем в час! поразительно быстро! - шла сортировка корреспонденции
петербургских сановников.
- Стоп! - сказал вдруг Мардарьев, напрягаясь...
Он держал конверт дворцового ведомства. Но почерк как-то не "прощупывался". Было
непонятно, кто пишет? Бюрократ или аристократ? Бюрократ пишет всегда округло, уверенно,
резко. Аристократический же почерк, как правило, нервно-крупный, буквы его остроконечны
- наподобие готического стиля. Но в данном случае эти признаки как-то сливались воедино.
- А чего тут думать? - сказал Мардарьев и сунул письмо под пар, который быстро
расплавил клей. Развернул хрустящий бланк казенной бумаги: "Досточтимая Конкордия
Ивановна ...до тиши дворца нашего ...зри гербы..."
- Что за бред? - фыркнул Мардарьев.
Снова глянул на бланк: дворцовое ведомство. А - почерк? Вроде бы смахивает на руку
великого князя Николая Михайловича, - этот ученый-историк любит пофрондировать при
дворе насмешками. Так что, с этим письмом надо поосторожнее... На всякий случай, чтобы не
задерживать ритма работы, Мардарьев отложил письмо. И радостно схватил следующий
конверт.
- Ах, какая чудесная находка! - воскликнул с удовольствием.
Конверт этот, заклеенный хлебной жевкой, пахнул керосином, селедкой и луком. И было
написано на нем - нарочито коряво и безграмотно: "Шлейцару при дому сиятельства Витте из
деревни Семену Обалдуеву". Мардарьев, торопясь, вскрыл, - вот оно:
"...состояние нынешних дел таково, что ежели государь и далее пренебрежет нашими
мудрыми советами, то ему, дураку..."
Умный швейцар у господина Витте, ничего не скажешь! Мардарьев вставил кассету в
фотоаппарат, фукнул грушей. Готово! Завтра государь косо будет смотреть на Витте.
Еще в конце мая президент Рузвельт обратился к Японии и России с посланиями, в
которых выражал надежду на прекращение войны между этими странами. Рузвельт предлагал
территорию САСШ для ведения переговоров и свое авторитетное пособничество.
Кого пошлет Россия в Портсмут? Либеральные круги выдвигали для переговоров именно
С. Ю. Витте, и Николай II страдал, как страдает полковник, который вчера был пьян, нахамил, и
вот сегодня офицерское собрание выносит решение: "Полковнику Романову перед строем, при
развернутом знамени, извиниться перед прапорщиком Сережей Витте..." Да, царю было
тяжело, и Николай наложил резолюцию:
"Только не Витте!.."
Сергей Яковлевич покидал Петербург как раз в обостренный период возни в
министерских кругах. Самые видные дипломаты: Извольский, Нелидов и Муравьев, уже
отказались от поездки в Портсмут, понимая всю непосильность заключения стыдного мира.
Оставался один Витте (даже не дипломат)... Так что Серафим Саровский крепко подкузьмил
Романовых: не в Токио, а в Америке будет подписан мир. "Только Витте!" - кричали газеты, в
пику царю. "Но кто бы ни заключил этот мир, - размышлял Мышецкий, - все едино: он не
украсит чело России лаврами, и потомству еще предстоит смыть это некрасивое пятно..."
Накануне отъезда князя в Уренск император принял делегатов от Союза союзов, которые
вручили ему текст приветственного адреса. Речь перед императором держал профессор князь
Сергий Трубецкой, человек светских форм и правил. Этот прирожденный парламентер, но
только не вождь...
- Ваше величество, - сказал он царю, - собрание народных представителей по
сословиям недопустимо! Ибо вы не есть царь дворян, купцов и крестьян, а вы - царь всея
Руси...
После этих слов Трубецкой вышел из дворца знаменитостью. Для либералов из
парламентера он стал вождем, дамы сходили с ума по "князю-душке". Скорбные глазищи
князя-философа были наполнены слезами. Про него слагались легенды, как о
сверхъестественном человеке, далеком от жизни, мыслящем только о судьбах народа.
Князь Трубецкой, словно зловещая птица Сирин, пел во мраке кошмарных ночей сладкие
песни, убаюкивая в колыбели либерализма множество людей в России, подобных князю
Мышецкому.
- Я верю, люди, - печально возвещал Трубецкой, - что теперь мы получим от государя
то народное представительство, о котором могли мечтать. И станем же радоваться, что эта
реформа, как и предыдущие великие изменения былых царствований, дана нам именно с в ы ш
е, а не явится вынужденной для престола, пройдет без грохота потрясений, какими была
отмечена каждая новая конституция на просвещенном Западе!..
Радостно ликующий, Сергей Яковлевич укатил в уренские Палестины. На этот раз ехал в
транссибирском экспрессе, похожем на стремительную змею, которая грохочущим чудом-юдом
неслась, поглощая версты, через великую страну, шатавшуюся от голода, неурядиц и взрывов.
А здесь, в салон-вагоне, уютно и мило. Петербург со всеми его делами и новостями как бы
незримо присутствует в вагонах.
Ресторан экспресса - громадный купол, сплошь из стекла, похожий на сказочный
фонарь, где за столами, среди кадушек с цветами, сидели приличные люди и нарядные дамы.
Без остановок летели и пропадали вдали обтерханные и замызганные полустанки. У
перекрытых шлагбаумов понуро кивали лошаденки.
После завтрака, в ожидании, пока поездные лакеи приготовят ему ванну, Мышецкий
остановился в коридоре салона, раскуривая папиросу. Пышнотелая матрона с пикантными
усиками на верхней губе искоса взирала на него сбоку. "Откуда я ее знаю?" - подумал Сергей
Яковлевич и на всякий случай поклонился усатой даме.
- Значит, вы меня, князь, узнали? - спросила женщина,
- Признаться, не совсем. Однако ваше лицо, мадам, мне действительно знакомо...
Откуда?
- Ну, как же! Я жена учителя гимназии Бобр... Разве не помните, что мой супруг читал
лекцию о Толстом, спиритизме и смысле бытия? А вы, князь, снова к нам - в Уренск?
- Да. Вот еду...
- Как это хорошо, князь, - придвинулась к нему Бобриха. - Лучшая часть уренской
интеллигенции искренне к вам благожелательна.
Мышецкий, в меру дурашничая, прижал руку к сердцу:
- А вы не льстите, мадам?
- Как можно? Вы человек передовых настроений, и, поверьте, вы встретите в Уренске
самый радушный прием.
- Хотелось бы надеяться, мадам...
- Мария Игнатьевна, - подсказала Бобриха.
- Но, любезная Мария Игнатьевна, на этот раз я везу вам кота в мешке. Причем мешка
еще не раскрывал. И даже сам не видел этого кота... Так что не могу знать, во что обернется
мое нынешнее уренское губернаторствование!
- Отчего же, князь? - удивилась Бобриха. - У нас пока тихо...
Папироса загасла в руке Мышецкого.
- Да, - сказал он, внезапно построжав. - Я надеюсь, что мне не придется вводить
репрессалии. Ибо после визита князя Трубецкого к государю обстановка изменится к лучшему.
Будем ждать всенародной думы - мечты народа! Наверняка, Мария Игнатьевна, мы все скоро
станем гражданами Российской империи. Будем же надеяться, что не репрессалии, а реформы
выпрыгнут из мешка!
И усатая Бобриха слегка похлопала в пухлые ладоши:
- Браво, князь, браво! Ваш кот - очарование...
До самой Казани, где уренчанам следовало сделать пересадку, не угасало в душе
Мышецкого прекрасное благодушное настроение, и он сознательно берег его и лелеял. Чтобы
добрым и ласковым, мудрым и справедливым, как царь Соломон, обрушиться сверху на
уренские скорби и тяготы. Воскресить, возродить, выручить!..
Догорали во тьме костры пастухов, трубил в ночи рожок, выплакивая всю постылую
печаль, всю боль нищеты и отчаяния. Качались, звеня, голубые вагоны, а на редких
полустанках Мышецкий раздавал милостыню детям-сиротам: позор Порт-Артура, позор
Портсмута и ранение гордости - вот здесь, у самого сердца...
В эти дни хозяин "черного кабинета", г-н Мардарьев, велел освободить в своем заведении
еще один стол. Пояснил - небрежно:
- Господа, новые дела: бунт Черноморского флота!..
Восстал броненосец "Потемкин", и теперь просеивалась вся корреспонденция на юг
России. Грозная волна Черноморья докатилась до тихого Петергофа, грозя выплеснуться возле
Кронштадта новыми матросскими бунтами...
Приподняв пресс, на котором тискались фальшивые печати, Мардарьев обнаружил
забытый конверт. "Досточтимая Конкордия Ивановна... из тиши дворца нашего ...дошла
благая весть..."
- Фу, дьявол! Как же я запамятовал о нем?
Мардарьев заклеил конверт. "А! - решил про себя. - Лучше не связываться с этими
господами..." И бросил письмо в постпакет; машина тут же подхватила ящик, и воющие
моторы погрузили его в преисподнюю почтамта. Быстрые руки девушек небрежно перекинули
его в сибирский отдел, и к полудню письмо уже лежало в мешке почтового вагона, быстро
нагоняя Мышецкого...
Бывает так, что человек случайно, не подумав как следует, сделает какую-либо глупость,
которая другим людям или крепко подправит судьбу, или еще крепче ее подпортит.
Горизонт пошел вниз, и генерал Аннинский сказал машинисту:
- Снимай давление, секи пар на кулисах...
Руку машиниста трясло на рычаге реверса. Паровоз с тупым шипением погружался в
теплый поток степного воздуха, он давил и мял его своей железной выпуклой грудью.
- Корова, - сказал Казимир, выглянув из будки. Аннинский достал из портсигара
папиросу:
- Вот дура... теперь уже поздно.
С грохотом ходил за будкою тяжеленный тендер с углем. Генерал похлопал себя по
карманам - искал спички.
- У меня! - крикнул ему Казимир.
Аннинский залез в нагрудный карман машиниста. Прищурив глаз, еще раз выглянул. В
последний момент, вильнув кисточкой хвоста, корова скатилась под насыпь, и лицо генерала
обмякло.
- А вот в Мексике, - сказал он дружески, - там специально перед паровозом такие
"каукэтчеры". "Кау" - корова, "кэтчер" - ловушка... Понял - зачем?
- Понял: сшибать коров с насыпи...
Генерал взял лопату, откинул дверцу, и прямо в лицо старику пыхнуло раскаленным
жаром. Лопатой ловко загреб угля, швырнул в топку. Снова загреб - выровнял на красных
решетках, проследил, как пробилось пламя, раздутое поддувалом.
- Ловко! - сказал Казимир. - Откуда вы это знаете?
- А что? Разве не так сбросил?
- Нет, очень хорошо. Спасибо.
- То-то же, - остался доволен похвалой генерал. - Я, милейший коллега, водил
паровозы еще по прериям в Америке, когда в Нью-Йорке не было небоскребов. И уже
пятнадцать лет - член профсоюза бельгийских машинистов... А - ты?
- С прошлого года, - ответил Казимир.
- Щенок, - засмеялся Аннинский. - Да потяни реверс, не бойся. Какой у тебя котел?
- Двойной - "Ферли".
- Ну, так до пупа не разорвет. Уши небось останутся! - Генерал перехватил реверс из
рук машиниста. - Дай-ка мне, а ты передохни... Папиросы - здесь!
Казимир запустил руку в карман генеральского мундира за портсигаром. Паровоз теперь
летел, как стрела, пущенная из лука. Дробно стучали под ногами рифленые промасленные
решетки. Мелькали, пропадая вдали, редкие платформы, с бабами, мешками, пьяными плачами
мужиков. На горизонте уже показался дымный Уренск, с воем паровоз влетел под арку моста,
пахнуло в будку на один только миг приятной речной прохладой...
- Так? - спросил Аннинский, смеясь.
- Так, так, - отвечал ему Казимир.
- Ну, а в депо вводи сам... Ты из поляков?
- Да. Хоржевский. Родители высланы за Виленское восстание.
- Националист? - спросил генерал.
- Зачем же? - обиделся Казимир. - Я социал-демократ...
Паровоз, шумно вздыхая после горячего пробега, плавно заплыл под прокопченные
крыши депо. Аннинский приподнял фуражку:
- Благодарю вас, господин Хоржевский! - И, хватаясь за поручни, спрыгнул на
зашлакованный пол. Петляя между рельсами, навстречу ему в инженерной спецовке с погонами
прапорщика шагал молоденький офицер, почти мальчик.
- Беллаш! - окликнул его генерал. - Вот кстати...
Казимир покинул будку, тер руки ветошью. В горячечном грохоте цеха сладостно
курлыкали голуби. Подошел слесарь Ивасюта.
- Генерала привез? - спросил.
- Да. Поднимись. Там, в угле, найдешь...
Ивасюта скоро спрыгнул обратно из будки.
- Так-так, - сказал. - Ну, ладно. Я читать погожу. Другим передам. А чего генерал
прикатил из степи?
- Совещание какое-то у нашего Смирнова. А ты, Ивасюта, не болтайся. Сразу раздай по
рукам, да чтобы припрятали... Вон и Дремлюга, видишь, катится в директорскую!
Директор уренского депо, статский советник Иван Иванович Смирнов, носил при летней
жаре чесучовый белый кителек. К его рыхлой фигуре совсем не шли узкие контрики погон с
топориком и якоречком. Он спросил равнодушно:
- Семен Романович, а что у вас там со шпалами?
- Да дрянь - сосна. Я просил креозотные присылать.
- Как рельсы стыкаете?
- На башмаки стелем. Какие на весу, иные в переплет.
- А-а, - обмахнулся Смирнов газетой. - Вот и жандармерия изволит к нам жаловать...
Хорошо бы чего-либо холодненького!
Дремлюга загорел в это лето, как черт в преисподней. Снял капитан фуражку - лоб
совсем белый. Улыбнулся директору и генералу широченным, как у лягушки (от уха до уха),
ртом.
- Господа, - предложил Смирнов, - может, в "Аквариум" прокатимся? На холодке и
обговорим.
- Благодарю. Но я должен вернуться в степь... Господин капитан, - спросил
Аннинский, - у вас лично до меня есть дело?
- Нехорошо получается, - начал Дремлюга, - совсем народец исшалился. И вижу
прямое попустительство начальства... Надо бы кое-кого из депо разогнать!
- Точнее, - сказал Смирнов, почесывая жирное ухо.
- Вот, например Ивасюта есть такой...
- Это слесарь наш, - напомнил директор Аннинскому.
- Опять же и машинист Хоржевский мутит. Такой уж славный был, родителям на
утешение, мальчик Боря Потоцкий, а что теперь? Сегодня он от гимназии отбился... А -
завтра? Бомбу швырнет?
Аннинский нетерпеливо выслушал жандарма.
- Конкретно! - сказал. - Что вы имеете ко мне, капитан?
- А к вам, Семен Романович, особые претензии. Ваши офицеры тоже не помрут от
лояльности. Разве ихнее это дело-с рабочими якшаться? Чего они там по углам шепчутся?
Какие у них секреты?
- Что вы сорочите, капитан - обиделся Аннинский. - Мои офицеры - не чета иным:
они имеют честь принадлежать к Инженерному корпусу, и сама служба связывает их с
рабочими. Если кто гайку не так резьбит, мой офицер сам встает к станку и показывает, как
надо! Не общаться с рабочими они не в силах...
- Ну, хорошо, - уныло сдался Дремлюга. - Оставим офицеров. А вот - мастеровые...
Господин Смирнов, выскажитесь!
Очень не хотелось тому высказываться: термометр залез уже под тридцать градусов выше
нуля, сейчас бы пива...
- Капитан! - сказал он отчаянно. - Вы газеты-то читаете?
- Допустим, читаю...
- Чего добиваюсь я, вы знаете? Я старый сторонник свободы совести. За это меня еще в
институте к ректору вызывали... Так не опережайте же министров! Ведь и дурак ныне ведает,
что в столице уже заняты вопросом гражданской свободы... Ну, посадите, кого вам хочется! А
завтра... завтра опять выпустите?
- И, наконец, - подхватил Аннинский, - я гоню уже двести восьмую версту... Дорога
государственного значения! Важно для престижа России железной трассой рассечь глубину
дикого материка... Я не дам вам трогать офицеров. Но постою и за рабочих! Они нужны: без
них дорога заглохнет.
- И еще, - добавил Смирнов, воодушевляясь. - Уренская губерния ныне, за
отсутствием губернатора, подчинена соседнему, Тургайскому генерал-губернаторству. Вот вы,
капитан, и обращайтесь прямо к генералу Тулумбадзе! А мы-то при чем?
- Я знаю, - поднял глаза Дремлюга, затюканный, - генерал-губернатор тургайский
меня поддержит.
- А вот приедет скоро князь Мышецкий, - намекнул Аннинский, - и поддержит нас...
Вы согласны? А служить-то вам, капитан, не с Тулумбадзе предстоит, а с Мышецким Сергеем
Яковлевичем!
- Мы еще посмотрим, господа, - поднялся Дремлюга, - кого поддержит князь
Мышецкий!
Жандарм обиделся и, набычив толстую шею, бормоча, удалился.
- Ну, давайте теперь о деле, - начал Аннинский. - Вместо креозотных я получил
шпалы в хлористом цинке...
Хорошо ездить на паровозе, но плохо его чистить. Черт старый, большой и горячий, час
едешь - два потом вытираешь.
Казимир выбрался из-под раскаленных колес, к нему подошел прапорщик Беллаш:
- Здравствуйте, Казя, генерала вы в степь повезете?
- Нет, Варенцов поедет. А я смену закончил...
Офицер взялся за поручни, стал подниматься в будку.
- Там, за манометром, - подсказал Казимир. - Для вас! Через минуту прапорщик -
оп-пля! - спрыгнул с высоты.
Из управления депо как раз вышел Аннинский, окликнул офицера, и Беллаш, высоко
прыгая через рельсы, подбежал к генералу.
- Семен Романович, новенькое, - сказал он...
Из рук в руки передал пачечку брошюрок. Аннинский, как ни в чем не бывало, сунул их за
отворот мундира. А Казимир еще долго чистил свой паровоз, пока не пришел сменщик
Варенцов.
- Павлуха, - сказал ему Казимир, - тебе генерала везти. На двести восьмую... К утру
вернешься!
- Тю его! В такую даль гонять...
- Ничего. С нашим генералом поедешь на полный цилиндр. А будешь вечером в степи,
зайди к табельщику Герцыку... Знаешь его?
- А что?
- Там пакет у тендера. Так ты его Герцыку передай... ясно?
Солнце еще стояло высоко над Уренском, когда Казимир вернулся домой, - вот и машет
сирень навстречу. Редиска стреляет хозяину зеленым хвостиком: мол, вот я какая, ты меня
сорви!
- Глаша-а, - позвал Казимир жену.
Пусто. Видать, вызвал в больницу Ениколопов (Глаша сестрой была при нем). Сунулся в
печку, извлек горшок. На огороде луку нарвал, покрошил. "Чего бы еще?" Пошел в сарай,
вынул из-под наседки теплое яйцо, успокоил курицу:
- Ну-ну, не квохтай, дура: такова уж твоя доля...
Совсем нечаянно пришел гость.
- А-а, Боря! Во, как раз яичко сварил... Не желаешь ли?
Гимназист Боря Потоцкий, красивый носатый юноша с густыми темными бровями,
присел возле стола на лавку.
- Спасибо, - сказал. - Кушайте сами, а мне неохота.
- Ну, тогда посиди. Я только из депо. Не ел еще.
- Казимир Антонович, - и Боря пошевелил пальцами, будто листая книжку. - А...
чтиво новое пре
...Закладка в соц.сетях
