Жанр: Электронное издание
Pikul-20
... германской жизни таков, что позволяет
немцам-ученым оставить после себя трудов больше, нежели русским. И они не боятся
узкоспециальности! Здесь не смеются над химиком, который знает лишь... химию.
- А у нас? - спросил собеседник. - Министр внутренних дел Валуев писал романы,
химик Бородин - оперы. Театрами командуют кавалеристы! Скальковский хотел управлять
балетом, но его назначили директором горного департамента!
Фортификатор Шильдер стал историком, а знаменитый Бутлеров - спиритом...
Только он это выпалил, как сразу подскочил еще эмигрант.
- Минуту внимания! - заявил он, садясь без приглашения рядом. - Я слышал здесь имя
великого Бутлерова... Позвольте представиться: его любимый ученик. А ныне - отгадыватель
мыслей на расстоянии! Вот и афиша о моем выступлении в парке Зоо... - Человек развернул
афишку, показал ее только князю, а собрату по изгнанию не показывал. - Что делать, как
жить?
Мышецкий с чувством подлил вина "ученику Бутлерова". А первый собеседник поднял
над столом скрюченный палец, на котором совершенно отсутствовал ноготь.
- А теперь, - сказал он князю, - возьмем хотя бы нравственность, сравним потуги
буржуазной морали с нашим укладом...
Но тут кельнер тронул князя за плечо:
- Вас просят в контору для разговора по телефону.
- Нет ли ошибки? - удивился Мышецкий. - Я первый день...
- Просят... именно вас! - настоял кельнер.
Сергей Яковлевич проследовал в контору, и дверь за ним сразу захлопнулась. Перед
князем сидел сам владелец кафе Бауэр.
- Судя по всему, - сказал он, - вы недавно в Берлине. Кто вы и что вы - меня пусть
не касается. Но хочу, как социал-демократ с тысяча восемьсот девяносто седьмого года,
предупредить вас. Собеседники ваши, которых вы неосмотрительно пригласили за свой стол,
есть тайные агенты царского правительства. И следят за приезжими...
- Но я не эмигрант, и мне бояться нечего. Имею честь представиться: князь Мышецкий.
Направился было к дверям, но герр Бауэр остановил его:
- Я не знаю - князь вы или не князь! У меня посетители бывают разные. Но честь моего
заведения требует, чтобы вы, если пришли звонить по телефону, то и позвоните. Наша полиция
ничуть не хуже вашей, и она не простит мне, как социал-демократу с тысяча восемьсот
девяносто седьмого года, если я...
Мышецкий, раздраженный донельзя, уже захлопнул двери. Спустился в общий зал -
злой. Но теперь на стуле его сидел какой-то лыка не вязавший россиянин. Еще молодой,
толстогубый, одетый с купеческим шиком. А в него уже вклещились агенты тайной охранки и
слезно упрашивали:
- Чтобы особенно полюбить Россию, - внушали они пьяному, - надобно видеть ее со
стороны. Такая печаль полей, тихие березки на околицах. Роковые события. Расскажите, что
знаете!
- Дайте пива! - кричал человек. - Я все расскажу!
- Извините, господа, - вмешался Мышецкий. - Но, к великому сожалению, нас просят
вернуться в гостиницу; прощайте.
И, сказав так, сдернул пьяного со стула, потащил к выходу. Не пропадать же россиянину!
Впихнул земляка в мотор:
- Сударь, куда вас отвезти? Где вы остановились?
- Столешников пере...ул...ул... Вези!
Делать нечего: отвез к себе в роскошный "Бристоль" и уложил отсыпаться. "О, жизнь...
О, мать Родина, ты в Берлине!"
А вот и утро. Россиянин проснулся в номере Мышецкого.
- Ты за пивом послал? - спросил. - Какой же день сегодня?
- Воскресенье.
- А вчера суббота была?
- Да.
- Ой! Ну, скажи на милость, как время летит...
Кое-как пришел в себя. Опомнился. Мышецкий спросил его, где тот остановился. Гость
порыскал по карманам, долго копался в лохматом бумажнике и безнадежно махнул рукой.
- Потерял. Все потерял... А ты - кто? - спросил вдруг.
Мышецкий о княжестве своем предусмотрительно умолчал.
- Ну, а я - вот кто! Читай, там все написано обо мне...
С исподу визитной карточки красовалось изображение фыркающего паром самовара, а на
титуле витиевато начертано:
АНДРЕЙ ИВАНОВИЧ ЛЕГАШЕВ
Тульский купец 1-й гильдии.
Чудо-ребенок с детства. Чудо-изобретатель XX века.
- Что же вы изобрели, Андрей Иванович?
- Не все сразу, - отвечал Андрюша. - Для начала я скрестил лисицу с пуделем.
Получилось нечто. Проверил у Брема - нет. У Дарвина - тоже не сыскал. Факт -
изобретение! Теперь вот зебру из Африки выписал. Попробую и ее с кем-нибудь... Но главное
- самовары! Давить надо тех, кто из чайника пьет. И знаешь ли, что есть самовар? (Мышецкий
благоразумно умолчал о том, что когда-то писал о чае и самоварах). А самовар, - продолжал
чудо-ребенок, - есть источник здравого просвещения. Да! Сначала у народа - любовь к чаю,
потом любовь к грамоте. Были вот на Руси просветители: Новиков, Радищев, Пушкин, а теперь
я - просвещаю темную Русь...
- А в Берлине - что? - спросил Мышецкий.
- Эх, если б знать... - приуныл Андрюша. - А то ведь, хоть убей, не помню. Ну, по
порядку. Прибыл загодя из Тулы на Москву, снял номерок в Столешниковом. Ну, как водится,
для приличия выпил. И больше ничего не помню... Очнулся: шторы опущены, как на
Столешниках. Зову, значит, человека я, чтобы пива принес. А является не человек, а нахал: гут
из морга! И ни копейки - фрю-фрю! А в Туле-то как раз меня в думу выбирать желали.
Фа-акт... Да и жена! Что подумает? У тебя пфенниги есть? Дай...
- Нету, - приврал Мышецкий, осторожничая. - Обратись в посольство. Должны
помочь российскому гражданину.
- Да там смеются... Я, честь честью, как человек порядочный, свистнул послу
"визиткой" через швейцара. Не последний человек как будто! А меня послы эти самые,
немчура проклятая, ферфлюхтеры, обглазели всего, как в цирке, и велели не пускать более!
- Напиши жене, - советовал князь. - Мол, так и так, плохо!
- Да хоть в тюрьму садись. Может, слушай-ка, так и написать ей? А то ведь - не
поверит... Нет, напишу, сижу, мол!
Так и написал: "Сижу в тюрьме, высылай на Берлин, до востребования, не скупись,
привезу подарки". Отправил телеграфом за счет Мышецкого и сразу успокоился - человек
наивный.
- Ну, давай, теперь вези меня. Показывай, что знаешь...
Весь день Сергей Яковлевич провозился с чудо-ребенком - не в тягость. Рядом с таким
легко. И не было той высокопарной болтовни, от которой он утомился. Простота умиляла!
Играй с ним, как с котенком, и ни о чем не думай. Пора уже позволить такую роскошь -
отвести сердце в глупостях.
- Без працы не бенды кололацы, славный Андрюша! - сказал Мышецкий под вечер. -
Ты меня понял?
- Еще бы! Я брат, все понимаю...
- Мне твои опыты с пуделями и самовары просвещения положительно нравятся.
Продолжай и дальше... просвети нашу, серость!
- Я бы ничего, да за дурака считают.
- Пренебреги, милый! Такие люди, как ты, Андрюша, украшают мрачные горизонты
печальной русской действительности... Едем?
- Конечно. Давно на ресторан намекаю.
- Нет, - ответил Мышецкий, смеясь. - Сначала посольство...
Как раз напротив здания русского посольства раскинулись во множестве книжные и
газетные ларьки.
- Die letzten Neuigkeiten aus Russland! - закричал газетчик, угадав в Андрюше русского
подданного.
- Может, меня ищут? - засомневался Легашев.
Но по лицу князя, от которого вдруг сразу отхлынула кровь, понял - что-то стряслось в
отечестве, ужасное, небывалое.
- Ну? - спросил. - Ну?
- Мерзавцы! - крикнул Мышецкий, скомкав газету...
Лицом к лицу столкнулись с Сани Столыпиным, выскочившим из посольства. Глаза -
как у кота, круглые от испуга, котелок заломлен на вспотевший затылок, пальто - раздергано.
- Ты уже знаешь? - спросил, возбужденно приплясывая.
- Кроме подробностей, - отозвался Мышецкий.
- Стреляли пачками! Бегу на вокзал... Ах, какой же я глупый, что уехал... Столько
убитых! Сейчас только писать и писать...
В русское посольство русских до русского посла не допускали. Не в меру ретивый
секретарь придержал и Сергея Яковлевича:
- Граф фон дер Остен-Сакен никого не принимают.
- А все-таки доложите послу, что князь Мышецкий желает его видеть...
Секретарь вернулся со скорбным лицом:
- Его сиятельство Дмитрий Ерофеич просили уволить его от свидания с вами. А также
велели напомнить вам, князь, чтобы, во избежание излишних инсинуаций, вы избегали в
общественных местах разговаривать по-русски, дабы не привлекать к себе нездоровый интерес
иностранцев...
"Дожили!.." На улице поджидал князя потерянный Андрюша.
- Вот мы с тобой и дожили, милый, - сказал ему Мышецкий. - Мало нам Манчьжурии,
так еще надо стыдиться говорить по-русски!
Заблудшим щенком терся рядом Андрюша Легашев, чудо-ребенок и прочее. Сергей
Яковлевич молча глотал слезы. Что угодно - только не этого ожидал он.
Весь конец дня был проведен в мерзости. Выворачивало наружу все - все, что можно
вспомнить. Не обедали, не ужинали. Внутри что-то перегорело. Душа погружена в гадливые
потемки.
- Знаешь, давай ляжем сегодня пораньше, - предложил
Сергей Яковлевич, и Андрюша покорно согласился, притихший.
Но среди ночи он разбудил Мышецкого.
- А царь-то, - сказал купчик так, словно сделал открытие, - ну и дурак же он...
Фа-акт! Сначала - Ходынка, а нонече - больно народу своему сделал. Да кто ж ему поверит
теперь? А?
- Верить трудно, - согласился князь, страдая...
В этот день Гапона спасал его друг - Петя Рутенберг:
- Бежим:
Потом его расстригли. Тут же, в подворотне, он сбросил сан священнослужителя, ерзали
по лохмам тупые ножницы.
- Больно, больно, - плакал поп. - Не рви!
Остригли патлы, и клочья волос разобрали, как святыню: попу продолжали верить.
Рутенберг увлекал его за собой.
- Спаси меня... ты же опытный, - просил поп.
В створку двери выглядывал чей-то острый татарский глаз.
- Пусссти, - взмолился Гапон этому глазу.
Савва Морозов отпер ему двери, а сам, как барс, через пять ступенек взлетел наверх.
- Алеша, - сказал он Максиму Горькому, - Гапон бежит...
Гапон ворвался в комнаты, крикнул:
- Вина-а!.. - Выпил два стакана подряд, его трясло. - Что делать? - спросил
надрывно. - Рутенберг где? (Рутенберг вырос рядышком). Ты не уходи, просил его Гапон, -
ты опытный...
Савва Морозов раскурил тонкую папиросу: он был смел, как витязь, и ему претила чужая
трусость.
- Алеша, усмири попа...
- Надо идти до конца, - глухо сказал Горький. - Всегда идти до самого конца... Даже
если погибнем!
Присев к столу, отставив ногу, Гапон быстро черкнул записку к рабочим за Нарвскую
заставу, где сообщил, что занят "их делом". Потом оглядел всех и сказал:
- Ну, а теперь... спрячьте меня от полиции!
Тягот подпольной жизни Гапон не выдержал и вскоре, близ Таурогена, перешел
границу...
Плеханов приласкал его, как национального героя.
- Надеюсь, вы не будете возражать, если я сообщу о вас Каутскому для публикации в его
"Vorwarts"?
- Телеграфом, - сказал Гапон. - Так быстрее... Европа вдруг разом заговорила о
Гапоне.
8
Провожать Мышецкого на вокзал потянулся и верный Андрюша. Сергей Яковлевич
ссудил его, до получения денег из Тулы, малой толикой, наказав:
- Пей только пиво! Если что, так я буду в середине января в Марселе. Запиши хотя бы на
манжете: отель "Вуазен"...
Немецкие вагоны коридоров не имели, двери купе открывались прямо на перроны.
Повсюду суетились газетчики, продавцы кокаина и порнографии. Отбывающие в Париж
немецкие буржуа дружно раскупали презервативы и свежую "Фигаро". В купе к Мышецкому
тоже просунулась голова торговца - знакомого еще по кафе Бауэра.
- ...помимо всего прочего, - сипло сказал шпик, - имеется также в продаже Гапон,
всего три пфеннига...
Узнал князя и хотел смыться, но Мышецкий придержал властно:
- А ну, дайте сюда Гапона! Благодарю. Оставьте себе сдачу...
И глянул на него с карточки не поп, а шафер с купеческой свадьбы. Этакий молодец!
Манишка - дыбом, словно на дипломате, волосы гладко на пробор, как у прусского юнкера, а
сам взирает на мир героем - через стеклышки пенсне. "Вот тебе и поп!.."
По другую сторону Рейна нагнало Мышецкого еще одно известие из России - был
арестован Максим Горький; а на высокий пост петербургского генерал-губернатора назначили
лютого Трепова.
"Где зимуют в России раки?" - интригующе кричали подзаголовки газет. Сергей
Яковлевич разворачивал теперь газетные листы, как больные старики вскрывают фантики с
лекарством: поможет или погубит окончательно? "Интересно, где же зимуют на Руси раки?"
Оказывается, сообщали иностранные газеты, Трепов при вступлении в должность объявил так:
"А я знаю, где они зимуют. И я покажу всем, где они зимуют..."
В смутном сознании личной ответственности за все, творимое сейчас в России, приехал
Сергей Яковлевич в Париж. Почему у него появилось такое странное, гнетущее чувство - он и
сам не мог разобраться. Но освободиться от него был не в силах и тут же на вокзале засел
глушить вино.
- Вы из России? - догадался официант. - Как это понятно, мсье. Особенно нам,
французам! Вы переживаете... да, да! У нас тоже был король, который имел глупость жениться
на немецкой принцессе. Добром это, как вы знаете, не кончилось.
Именно тогда-то, мсье, мы и были вынуждены изобрести гильотину!
От вина стало глуше на сердце. Велел отвезти себя в пансион "Для воздержанных
мужчин" (были в Париже и такие отели). Бросив гарсону франк, оставил багаж консьержу и,
даже не поднимаясь в номер, окунулся в сутолоку парижских улиц.
Но куда денешь себя? "Глупо все... Не вернуться ли?"
И куда бы князь ни пошел, отовсюду, с витрин магазинов, выглядывая из вороха дамских
чулок и нижних кружевных юбок, героем смотрело на князя Мышецкого прилизанное лицо
Гапона (знаменитости). "Вот бы ему, - думал князь, - в распорядители танцев! С такой-то
внешностью больше и делать нечего..."
В оружейном магазине Сергей Яковлевич долго выбирал себе хороший браунинг. Человек
за прилавком горячо убеждал князя купить именно вот этот - семизарядный, последнего
выпуска.
- Поверьте мне, - толковал француз, - все русские революционеры предпочитают
убивать своих министров именно из этой надежной системы. Так что, если вы, мсье, тоже из
числа этих, то лучше вам и не найти... Советую! Искренне советую!
- Ладно, - вздохнул князь. - Зарядите, пожалуйста...
И сунул покупку в карман. Зачем? Сам не знал. Но стало легче.
Отказались стрелять в народ 9 января матросы гвардейского экипажа. Потом дрогнули
ряды убийц, и, печатая шаг, ушла прочь рота Преображенского полка, командир которой, князь
Оболенский, тоже решил не участвовать в убийстве... "Этот потомок декабристов - молодец!"
Остались верные - они-то и свершили.
Теперь Витте рассуждал о чистоте рук и новом курсе. Санкт-Петербург утопал в жестоком
мраке: бастовали все заводы, все электростанции. В магазине Елисеева, дробно светясь в
разноцветных стеклах, горели свечи. Приказчики говорили шепотом:
- Прикажите завернуть, мадам?..
В жуткий мрак города вдруг врезался слепящий глаз. Ярко-фиолетовый, остро
жужжащий! Это матросы втащили на башню Адмиралтейства флотский прожектор. Мертвый
луч света рассек чудовищную пустоту Невского и затерялся где-то вдали-у Знаменской
площади. Люди ходили быстрым шагом. Часто оглядывались назад. И юркали в подворотни...
Трепов - жилистой рукой диктатора империи - посадил Булыгина на место князя
Святополк-Мирского: эпоха "доверия" приказала долго жить. Старый министр ушел в
отставку, и развевались полы его солдатской шинели. "Если бы не жулик Витте..." - горько
вздыхал Святополк-Мирский.
Булыгин еще не успел нагреть кресло министра, как Трепов алчно загреб всю власть.
"Александр Григорьевич, - сказал ему диктатор, - вы следите за прессой. А все опасное и
трудное я беру на свою шею..." Договорились! Но сколько ни совали убитых в проруби, шила в
мешке не утаишь: на кладбищах окраин росли и росли кресты с одинаковой надписью -
"невинно убиенный 9 января 1905 года" (такие кресты, по приказу Трепова, срубали потом по
ночам топорами).
Трепов разговаривал с царем, как с малым дитятком.
- Ваше величество, - дерзил он, - пора уже вам и выступить перед обществом, как
государю, как монарху...
- Дмитрий Федорович! - пугался император. - Но пятьдесят тысяч пострадавшим я
уже дал. А получаю в год всего двести тысяч. У меня же - семья, дети, обязанности...
- Но рабочие шли к вам девятого января! - настаивал Трепов. - Знать, у них дело было
до вашего величества!
- Теперь уже поздно, Дмитрий Федорович, не идти же мне к ним на улицу... Что вы
предлагаете?
- Зачем вам идти? Они сами придут, ваше величество...
Путиловский котельщик Егор Образумов сидел дома, в свете пятилинейной керосиновой
лампы, мирно дул липовый чай с блюдца и, не строя никаких баррикад, грыз постный сахар,
когда к нему постучали.
- Феня, - сказал Образумов, - ты спроси - кто?
Ввалились: помощник пристава, жандарм, двое городовых и один дворник. Образумов от
страха штаны себе прохудил.
- Ваше благородие, ей-ей, не я... Кожуркин начал! Кожуркин!
- Дворник, - позвал жандарм, - это и есть тот?
- Точно так. Он самый...
- Прошу одеться!
Образумов положил сахарок на блюдце, с краев обкусанное:
- За што? Вот крест святой... Кожуркин! Яво и берите...
- Не разговаривать!
Запихнули Образумова в карету - повезли без разговоров. Вот и комендантский подъезд
Зимнего дворца. Едва нога волок по мраморным ступеням. Увидел самого Трепова и задрожал:
- Ну, был грех, - стал каяться Образумов. - Ну, верно: выпили мы лишку. Дал я ему
бутылкой... Так зашто казните?
- Обыскать, - распорядился Трепов.
- Горе-то... горе-то какое, - убивался Образумов. - Ваш сиятельств! Дык это
кажинного так можно... Кожуркин первый полез! А я только бутылкой... Кожуркина и берите!
Барахло смотали в узел, привесили бирку. Ну, все: прощай, дорогая свобода! И вдруг
(мати дорогая, спаси и помилуй нас!) несут Образумову белье, тащат пиджак с искрой,
штиблеты.
- Ну-ка одевайся, сокол! - говорит ему Трепов, улыбаясь.
Тут Образумов осмелел. Давай штаны новые натягивать.
- Зеркало-то... есть ли? - спросил. - Посмотреться...
Опять - в карету и повезли. В императорский павильон Царскосельского вокзала. А там
еще тридцать три человека - под стать Егорке, в пиджаках, в штиблетах. Красуются...
- Ты с какого завода? - спросил Образумов одного из них.
- Цыц! - подскочил жандарм. - Переговоры воспрещены.
Посадили в вагон на диваны. Тронулись. До Царского Села.
- Предупреждаю вас, - объявил Трепов в приемной императора, - что вы все
представляете здесь выборную рабочую делегацию, которой его величество желает выказать
свое монаршее доверие. И выслушает все ваши нужды.
Николай спросил одного депутата:
- Ваше имя?
- Василием нарекли, ваше величество!
И рассеянно повернулся ко второму:
- ...отчество?
- Потапыч буду по батюшке!
Третьего спросил о фамилии.
- Херувимов! - бодро отозвался тот.
В результате опроса появилось новое лицо, никогда не существовавшее в русской
истории: Василий... Потапович... Херувимов. Бог с ним!
Развернув бумагу, Николай тихо прочел свою речь.
- Я верю, - заявил он, - в честные чувства русских людей и непоколебимую их
преданность мне, а потому прощаю им вину передо мною!..
Затем был хороший обед, и забегавшийся Трепов тоже закусил и выпил с "выборными"
рабочими.
...Обо всем этом Сергей Яковлевич узнавал из газет, иностранных и русских
(нелегальных). Было стыдно за Петербург: двор царя после крови даже не отрыгивал - он
просто блевал. Мышецкий спрашивал себя: "И можно ли быть еще глупее?.."
Не страдать он не мог. Хотелось найти объяснение событиям в России, но понимал (ясно,
с мужеством), что сам-то он не сможет разобраться в русской сумятице. Оттого-то и потянуло
Мышецкого туда, где - казалось ему - он услышит верное, авторитетное мнение...
В зал, "Тиволи" - туда, где будет говорить Анатоль Франс!
Французов послушать стоило. Не только потому, что они - мастера культа речи. В
памяти Франции еще не застыли недели Коммуны 1871 года, когда колеса версальских пушек
плыли в загустевшей крови убитых, и рабочие Франции особо сочувствовали рабочим России.
Именно Париж стоял в центре протестующего мира - Париж с его традициями славных
революций, Париж с его писателями и жоресовской газетой "Humanite".
Зал "Тиволи" вмещал очень много людей. Но всем бросался в глаза худущий, как смерть,
русский полковник с бритой головой, в долгополом казачьем чекмене с газырями. Печально,
полузакрыв лицо ладонью, слушал он речи французов о трагедии его родины. Анатоль Франс
заговорил о России, и Мышецкий был удивлен: этот философ-эпикуреец, оказывается,
разбирался в борьбе русских партий гораздо лучше, нежели он, бывший губернатор и правовед.
- ...судьи России, - чеканил Франс, - обвиняют свои жертвы в покушении на
общественное благо. Но мы-то знаем, что в России еще не установлено общественное благо! И
напрасно они, эти судьи, станут утирать свои подлые руки о тексты законов, которые более
смертоносны, нежели японские "шимозы", рвущиеся сейчас в Маньчжурии. О, дикое безумие
агонизирующего старого порядка!.. И, наконец, они арестовали и держат в "русской Бастилии"
человека, который принадлежит совсем не им, а всей цивилизации образованного мира... Дело
Горького - наше общее дело!..
А на смену тонкому облику Франса явилась вдруг, заслонив сцену и сразу взорвавшись в
грохоте слов, неистовая фигура бунтаря Жореса, издателя "Humanite". Нет, не журналист, не
профессор, а - мужик, винодел, скотобой, рыбак, задира... Вот он: руки в карманах, голова -
вперед, склоненная, как перед дракой. Затопляя зал "Тиволи", рокоча, оплывала из жерла рта
горячая сверкающая лава его речи - речи прокурора, судившего весь мир (весь), такой
пошлый и несуразно устроенный.
Сергей Яковлевич не мог сказать - согласен он с Жоресом или не согласен: он был
раздавлен и смят, как лягушка, попавшая под вола. Потом, после митинга, каждый прошел
перед жертвенной урной. Кто сколько мог - кидали монеты. Это была дань Франции семьям
петербургских рабочих, убитых 9 января. Впереди длинной очереди блестела бритая голова
русского полковника. Вот он опустил свои деньги, перекрестился и надел папаху.
И в этот момент Сергей Яковлевич подумал - с верой, что
Умом Россию не понять,
Аршином общим не измерить:
У ней особенная стать -
В Россию можно только верить.
Князь задержал на мгновение свои пять франков в руке. На урне было начертано:
"Социалисты Франции - социалистам России!" Усмехнулся князь, разжал пальцы, и его
деньги навсегда затерялись в этом неустроенном мире, который кто-то и когда-то должен
воссоздать заново. А как - это еще неизвестно.
Но момент этот был очень острый... Для него!
И тут Сергей Яковлевич заметил в толпе человека, которого знал по Петербургу, хотя они
и служили в разных министерствах. Мышецкому было приятно встретить здесь, в этой
необычной для него среде, человека своего круга, своих сословных понятий. С трудом
пробился он через плывущую на выход толпу, тронул Чичерина за плечо:
- Георгий Васильевич... добрый день!
Они пошли рядом, беседуя.
- Мы с вами отчасти коллеги, - говорил Мышецкий Чичерину. - Я писал работу к
юбилею Министерства финансов, а вы - к юбилею Министерства иностранных дел...
Скажите, Георгий Васильевич, вы по-прежнему служите при архиве этого почтенного
ведомства?
- Нет, - суховато ответил Чичерин. - Я ушел...
- Но перед вами открывалась такая блестящая карьера! - удивился Мышецкий. - У вас
такое богатое знание языков... вплоть до испанского, кажется?
- Вплоть до ирландского, - поправил его Чичерин холодно.
- Конечно, - намекнул Сергей Яковлевич, - у человека таких способностей, как ваши,
всегда много завистников... Я не покажусь вам чересчур бестактным, если спрошу: вы сами
ушли или...?
- Изучать историю дипломатии, - недовольно ответил Чичерин, - можно и не будучи
состоящим по министерству, при графе Ламздорфе!
Сергей Яковлевич посмотрел на мятый воротничок собеседника, на его впалые щеки
("недоедает, наверное?" - подумал), и ему стало все ясно:
- А-а, понимаю... Очевидно, ваш уход можно объяснить толстовством, заветам которого
вы, кажется, давно следуете?
- Нет, - отозвался Чичерин, - я уже давно не следую этому учению. Как-то стыдно
сейчас, когда льется кровь людей, кушать манную кашку, сидеть на скамеечке, поджав ноги,
чтобы - не дай бог! - не раздавить какую-нибудь букашку... Нет, - подтвердил Георгий
Васильевич, - я давно уже отошел от толстовского учения. Лучше расскажите мне, князь, о
себе... Что у вас?
Коротко поведал о своих казусах. По службе и личных. Чичерин, сразу оживившись, с
интересом спросил:
- Да, я слышал краем уха, у вас там случилось что-то с Зубатовым? Вы разве вступали с
ним в контакт?
- Ни в коем случае, - отверг Мышецкий. - Я старался по возможности стоять в
стороне.
Чичерин рассмеялся, помягчело его лицо.
- Постойте, - придержал он Мышецкого, - оглядитесь... А?
Они стояли в глубине узкой улочки, еще хранившей аромат времен Рабле, и железные
кренделя над воротцами старых домов усугубляли старину; стены зданий, столько видевших на
своем веку, были желты от времени, как слоновая кость.
- А много раньше, - подсказал Чичерин, - крыши были крыты не этим аспидом, а -
свинцом. И кирпич был розов на закатах солнца. Вот в этом доме... да не туда смотрите,
князь!.. Вот в этом! Тут Карл Шестой предавался безумным оргиям и шуты в маскарадных
платьях сгорали живыми факелами, воющими из яркого пламени...
Чичерин вдруг заговорил о Париже... но как! Он открыл для Мышецкого Париж с его
тайнами. Вот отель "Ду-Миди", и казалось, сейчас выглянет из окошка голова арапа Самора,
любимца мадам Дюбарри. А вот здесь Бенжамен Констан назначил первое свидание мадам де
Сталь - и она прибежала, трепетная. Но вместо слов любви услышала призывы к конституции!
А в этом доме Наполеон основал знаменитый орден Почетного легиона...
- Вы часто здесь бывали, Георгий Васильевич?
- Увы, я впервые в жизни стою на этой улице...
- Как? - воскликнул Мышецкий, пораженный. - Тогда... откуда?
- Только из книг, князь, - вздохнул Чичерин, улыбаясь очаровательно. - Ныне
проживаю в Берлине, в Париже - наездом...
Мышецкий заговорил о Берлине, которого не мог выносить:
- Эти вахтпарады, этот вой
...Закладка в соц.сетях
