Жанр: Электронное издание
Pikul-20
...двидится?
- Приготовил, Боря. Поем - дам...
Потоцкий поиграл красивой тросточкой, вдоль которой было выжжено: "Привет из
Ялты".
- Хорошо бы, - задумался Боря, - пушку достать.
- Револьвер-то?
- Ну, да. А чего так ходить-то?.. Вот у брата моего был. Только он говорил, что патроны
доставать трудно.
Казимир возразил юноше - от души:
- Не нужно тебе, Боря, никакого оружия. Вот читай, учись понимать, что к чему.
Сколько ни пали пулями, революция ближе не станет. Жертв - да, много. А толку... Нет, Боря,
слово бывает пули страшнее!
- Вы думаете? - усмехнулся Боря. Машинист горячо толковал:
- Вот, смотри! Был сейчас съезд в Лондоне. Начало ужо есть. Ты присмотрись, Боря...
ты же - парень с головой! Умница, вон лоб у тебя какой высокий... Из хорошей семьи. Тебе
только и хватать знания. Такие люди нужны революции...
("Привет из Ялты" - выжжено на тросточке. Ах, как хорошо было прошлой осенью в
Ялте! Разве забудутся походы в утренние горы с проводником татарином! А эта славная
девочка из Севастополя, одно имя ее - Эльвира - так и повторял бы...)
- ...меньшевики, - убеждал его Казимир, - они же оппортунисты. Куда буржуазия
поведет, туда и они своим дышлом. А мы, большевики, не согласны на подмену революции
мелкими реформами. Мы знаем, что нас ждет борьба, и должны быть к ней готовы...
"В общем, - думал Боря, крутя тросточку, - это довольно скучная вещь - революция.
Даже непонятно, чего нашел в ней фат такого?.." Казимир заметил сдержанный зевочек юноши
и решил не наседать на Борю столь горячо.
- А литературу я тебе дам. Осторожнее, мы тебе доверяем!
- Не маленький, - ответил Боря, сунув книжечку под летний мундирчик. - Трезвонить
не стану, доверие оправдаю...
Пришла из больницы Глаша, и Казимир ревниво следил за блуждающей улыбкой жены.
Недавно машинист пережил большое горе: его Глаша была влюблена в хирурга Ениколопова.
И потому сейчас он отрывисто спросил:
- Чего смеешься? Ну?
- Казя, а ты знаешь, что я сегодня заметила?
- Что еще?
- У нашего хирурга глаза совсем не синие, а - желтые.
И облегченно засмеялся Казимир:
- Слава богу! Теперь ты его наверняка разлюбишь...
4
Боря Потоцкий завернул на Влахопуловскую, отогнул доску в старом заборе, раздвинул
кусты. Вот и заветное окно: здесь живет околоточный шестого участка г-н Баламутов.
- Зиночка, - позвал он шепотом. - На одну только минутку...
Выглянуло в окно юное девичье лицо, и Боря, не будь дурак, залепил ей в губы
великолепный поцелуй.
- Ну, это слишком... - возмутилась Зиночка. - Вы, Боря, не имеете на это никакого
морального права!
- Я не имею? - сказал Боря с видом демона. - Да вы подумайте, Зиночка, что перед
вами стоит человек, который, может быть, завтра пойдет в кандалах на каторгу за высокие
идеалы совершенства!
Оскорбленный, он снова нырнул под забор. Нащупал на груди заветный сверток. "Надо
бы сказать, что я скоро иду на экспроприацию... Женщины всегда обожают героизм в
биографии мужчины..."
Из Банковского проулка выкатилась навстречу гимназисту пролетка, в которой сидел
Ениколопов. Замерли кони. Ссыльный врач вытянул руку и - дерг, дерг пальцем: подзывал к
себе! Боря с достоинством приблизился, и эсер подвинулся, освобождая место рядом с собой:
- Садитесь!
Лошади сразу понесли, взяв бойкую рысь...
- А куда мы? - спросил Боря, удерживая фуражку на голове.
- Глупый вопрос, - сумрачно ответил Ениколопов. - Мужчины, если их более одного,
могут ехать только в ресторан. А вы, Боря, когда-нибудь бывали в "Аквариуме"?
- Признаться - нет. Все как-то, знаете, не собраться было...
Первый ресторан в жизни молодого человека - как первый бал для девушки. Только бы
удалось сделать вид, что нас ничем не удивишь. Нет, не удивишь!
- Какое вино предпочитаете? - вежливо спросил Ениколопов.
- Ну, если можно... кагору!
- Бабакай Наврузович, - позвал хирург ресторатора, - вы когда-нибудь видели такого
молокососа?
- Впервые вижу, - склонился татарин, хитренький.
- Вы посмотрите на него внимательнее, ибо - даю вам слово - сегодня он станет
настоящим мужчиной... - Не снимая перчаток, Ениколопов вдруг устало бросил руки на стол
и поник головою. - Коньяк, - сказал эсер столь безнадежно, словно выкинул последние
козыри и отныне игра закончена.
Потом он глянул на Борю, и гимназист с испугом заметил, что глаза у хирурга, всегда
синие, теперь желтые-желтые. Но тут появились цыгане. Одна из женщин, вся яркая и пестрая,
была так хороша, так сладостно томна...
- Послушайте, юноша, - начал Ениколопов. - Выпейте коньяку и отвечайте мне: вас
когда-нибудь целовали?
- Представьте! - спохватился Боря. - Только сегодня!
- Груня, - поманил Ениколопов красавицу цыганку. - Вот тебе червонец, и поцелуй
этого сопляка...
- Ах ты, червонный мой, - сказала цыганка.
И поцеловала со стоном - так, что Боря чуть не скатился со стула. Вытер рот и обалдел.
Конечно, куда тут Зиночке!..
- Эх, кутить так кутить! - заявил Боря решительно.
- На чужие-то деньги? - грянул Ениколопов. - Хорош гусек...
- Извините, - спохватился Боря. - Но чем могу быть полезен?
- Не суйся со своей пользой... В этом скорбном мире давно уже все рассчитано,
взвешено и учтено. Даже этот коньяк, что ты пьешь... Однако - пей, Боря, я пошутил! Я
грубый человек...
Желтыми глазами Ениколопов проследил, как неумело выглотал Боря третью рюмку, и
отставил бутыль - размашисто:
- Теперь все. Буду пить я, а ты слушай... Груня! - крикнул он цыганке. - Обожги нас,
ослепи... "Талы воды"!
Разом вздрогнули певучие гитары, и старая ведьма цыганка, качнув громадными колесами
серег, не пропела, а - выговорила:
Талы воды, вэшны воды,
Та закатылыса пад лед,
Табор эйдэт, табор скачэт,
А меня ныкго го ждет...
И, обнажив острое плечико, вышла, подрагивая животом, обворожительная Груня -
расцелованная:
Эх, жизнь ты моя, иэх,
Да распостыла-ла-лая...
Ениколопов поднял на Борю желтые глаза:
- Вот так и жизнь... как эта песня! И ничего, Боря, не останется. Все расхряпают. Все
изувечат. Выгляни, ты, юноша, на улицу. Много народу - верно? Но это же только толпа.
Мясо! А где же, спрашиваю я тебя, где же... люди?
- Я никогда над этим не задумывался, - удивился Боря, изрядно хмелея. - В самом
деле - толпа, а... где же люди?
Рука Ениколопова (в перчатке) вытянулась над столом.
- Дай-ка, мне, - сказал эсер.
- Что дать, Вадим Аркадьевич?
- Ну, вот... это! Что ты под мундиром прячешь? Нелегальщина? Так и знал. Давай сюда
- сейчас разберемся, в чем истина...
И, грубо расстегнув ворот мундирчика, извлек наружу брошюрки, проделавшие долгий
путь от Женевы до Уренска.
- Тэкс, - сказал эсер. - Разрешаю выпить еще рюмку. А я пока вникну в
большевистскую премудрость... - Читал он недолго, швырнул литературу обратно через
стол. - Можешь, - сказал Ениколопов, - отдать их туда... толпе! Она и поймет, наверное.
Но люди... Нет, личность сего не принимает!
- Вы такого мнения? - справился Боря.
- У кого спрашиваешь? - горько усмехнулся Ениколопов. - У человека, который имеет
три покушения на губернаторов? У человека, который бежал с Карийской каторги? Кто ходил
по канату? Кто сторублевыми бумагами подтирался, гордый и презрительный?..
- Неужели? - восхитился Боря.
- Посмотри на эти руки (но перчаток не сбросил)... Видишь? Через эти руки прошло
столько жизней, столько миллионов, пересыпалось столько пороху! Милый мой Боря, -
вытянулся Ениколопов, - мне жалко тебя... Ты думаешь с помощью праздного блудословия
перевернуть мир? Милый мальчик, разве так это делается?
- Ну, а... как? Как?
Ениколопов взял нелегальные брошюры и, размахнувшись, далеко забросил их в кусты -
через головы цыганского хора.
- Вот так! Было бы из-за чего пострадать, - рыкал он гневно на Борю, - но только не
из-за этих шпаргалок! Можно созвать хоть триста съездов завтра, но они не сделают
революции... Личность - сильная, безжалостная к себе и к этому подлому миру, - вот основа,
на коей зиждется всякая революция! Вспомни историю: Спартак, Гарибальди, Нечаев, Бланки,
Гершуни, Каляев... Революция - стихия, она возникает не потому, что ее создали, а
взрывается сама по себе. И наше дело - помочь ей бомбами! Пусть другие пишут мудрые
резолюции. А когда рабочие пошли к Зимнему дворцу, говоруны сами не знали, что им делать.
Ибо они столкнулись со стихией. Толпа... им только и быть в толпе! Чтобы навсегда в этой же
толпе и затеряться!
- Нас слушают... - испугался Боря. - Мы не одни!
- Пусть слушают, если хотят... Какое это блаженство - противопоставить себя, одного
себя, всему этому миру сволочей и шпионов. Возвыситься над ними и зашвырять его -
бомбами... Вы можете погибнуть, Боря, но это смерть на высоком эшафоте... Что вы, юноша?
Разве можно так бездарно базарить свою юность? Да оглядитесь вокруг: ведь это же - мразь...
Снова пальцем сделал - дерг, дерг. Боря приставил ухо.
- Но один раз в году, - страстно зашептал Ениколопов, - истинный революционер
свободен. Его душа устала от взрывов и тревог погони. Вы сходите на пристань. Волнующий
аромат цветов! Вы, Боря, - в роскошной Ницце... И в кармане у вас паспорт на имя виконта
Мельхиора Вогюэ. Отель "Ренуар"... Ах, Боря, Боря! Что вы можете знать в этой жизни? А я -
верьте - знаю. Все женщины к вашим услугам. Да и какая откажет вам в ночи любви?
Конечно, вы же - не толпа! Вы - человек, личность...
Ениколопов печально замолк. Боря с трудом опомнился:
- Вадим Аркадьевич, а вы, кажется, были эсером?
- Боря, - воспрянул Ениколопов снова, - да, я отдал партии лучшие годы. Но я же не
скотина, я мыслю! Каждое время имеет свои претензии к миру. Новое поколение должно
пересмотреть старые взгляды. И теперь я мыслю иначе... Я... безмотивен!
- Безмотивен! А что это такое, Вадим Аркадьевич?
- О, милый, это самая страшная партия в мире. О ней я расскажу тебе позже. Вступай и
ты в наш железный легион...
Да, было над чем задуматься бедному гимназисту.
- А вот мой брат... - сказал Боря.
- Что он? - спросил Ениколопов.
- Мой брат, говорю, которого сослали в Сибирь...
- Место?
- Не знаю.
- Ты узнай, Боря, где он находится. Нашей партии - это раз плюнуть: мы устроим ему
великолепный побег... Пошли!
Бабакай Наврузович потом подобрал брошенную в кусты литературу, и вскоре она лежала
на столе перед капитаном Дремлюгой.
- Так, - сказал жандарм. - Видать, кто-то уже прибыл в нашу губернию. Ведь не с
небес же в ресторан упало! Внимание, господа, и еще раз говорю вам - внимание!
Итак, сегодня ему удалось создать новую в Уренске партию и обзавестись одним ее
членом.
Вадим Аркадьевич вернулся домой, подошел к зеркалу:
- Черт! Как это неудачно...
Стянул белые перчатки. Руки тоже были желтого цвета. Тогда в раздражении Ениколопов
стал срывать с себя одежду. Стоял посреди комнаты, и желтой рукой чесал себе желтую грудь.
Повернулся перед зеркалом: ниже спины тоже было желто, как у попугая.
- Невыносимо, - сказал Ениколопов, - кто бы мог подумать?..
Раздался звонок телефона - это была Додо.
- Госпожа Попова, - спросил Ениколопов игриво, - вам еще не доводилось видеть
желтого кобеля? Приходите - покажу.
- Значит, получилось? - обрадовалась Додо.
- Да, четыре пластыря.
- А два - мне! - сказала Додо.
- Шилом патоки, мадам. И одного - выше головы... Дело в том, что последнее время
Ениколопов занимался изготовлением из пикриновой кислоты взрывчатки. А мелинит, как
известно, такая противная штука, что все вокруг себя пропитывает убийственной желтизной.
Четыре пуда - этого хватит, чтобы потрясти устои губернии.
"Держись, Боря!.."
Для своих тридцати трех лет Додо была очаровательна и губительна для многих
остолопов. Однако фигура стала заметно полнеть. Додо недавно выписала от Маркуса корсет
новых форм и грудодержатели последних фасонов. Крем для лица она употребляла
"Метаморфозу" - "бесспорно единственный, - как гласила реклама, - признанный
женщинами всего мира". Вообще можно было заметить, что Додо стала больше внимания
уделять своей внешности.
Это ей было надо, и спорить с этим не приходилось.
Как и положено передовой женщине, Додо внимательно прочитывала газеты, и
постоянное чтение тоже было ей необходимо.
Вот и сегодня она пробежала свежие листы...
- Боже мой, - помертвела прекрасная Додо. - Опять он! Было сказано, что прапорщик
граф А. Н. Подгоричани тяжко контужен в голову и представлен к Владимиру с мечами для
ношения с бантом; ныне же производится в поручики.
- Минутку... минутку! Но в прошлый раз был контужен тоже в голову? Хм, что же у
него от башки осталось?..
Додо хмыкнула, листанула газету дальше. Доводилось до сведения всех начальников,
полиции и приставов, что известный виновник погромов, иеромонах Евлогий (в миру Семен
Фуфанов), взломав решетку Почаевской лавры, скрылся в неизвестном направлении. При
поимке вышепоименованного властям следует учитывать, что Евлогий обладает
нечеловеческой силой, рвет грудью цепи...
Додо взялась за маленькие дамские ножницы - аккуратно вырезала эту заметку.
Раскрыла большую тетрадь, нечто вроде дневника мыслящей женщины. Шлеп! - вклеила
заметку, а ниже приписала:
"Обратить особое внимание. Говорят, наш Мелхисидек поддерживает этого подвижника.
Скоро приедет Сережка, и все его ждут, дурачки!.."
Поразмыслив, Додо прошла к телефону.
- Милочка, - сказала телефонистке, - соедините с Монахтиной.
"Зззум-ззум-зум..."
Долго не отвечали.
- Кто просют? - раздался издали голос горничной. - Золотко, а что делает Конкордия
Ивановна?
- Чичас подыму... Лежать изволят.
Додо подластилась перед Монахтиной лисичкой:
- Дорогая моя, совсем из головы вон... У вас такой чудный цвет лица. По секрету: каким
кремом вы пользуетесь?
- Только эликсиром, каким пользовалась когда-то королева Мария Антуанетта. Но у
меня осталось всего полбаночки...
"Жидюга", - решила Додо, но главное, как и положено женщине, она высказала лишь в
конце разговора:
- Как здоровье преосвященного? Все-таки годы его...
- Ничего, - скромно ответила Монахтина, почуяв интригу.
- Но ведь его нельзя излишне волновать, а тут эта поразительная новость... Разве не
слышали?
- Какая? - клюнула Монахтина.
- Евлогий выломал решетку, и теперь его ищут. Вот я и думаю, а не мог бы его приютить
у себя в лавре наш преосвященный?
Закусив губу, Додо выслушала ответ Конкордии Ивановны.
- Но я, Евдокия Яковлевна, в политику, как некоторые другие дамы не мешаюсь. Меня
сейчас больше волнует приезд дорогого Сергея Яковлевича! Ваш брат - мой большой друг...
На этом разговор и закончился. В соседнем номере послышались голоса - мужской и
женский: у вдовы Супляковой появились вроде новые постояльцы. Около полудня,
спустившись в кухмистерскую, Додо познакомилась с новыми соседями по гостинице.
Навстречу ей привстал, одетый под "степного барина" (в сапогах и низкополом сюртуке),
толстый господин, гладко выбритый, жующий:
- Действительный статский советник Жеребцов и моя супруга, урожденная княжна
Кейкуатова!
Додо оценивающе глянула на Жеребцову: "Какая прелесть это дитя!" Матовая белизна
лица, ротик чуть розовый, и только углы саблевидных глаз выдавали сильную восточную кровь,
не угаснувшую в поколениях. Но взором, опытным-преопытным, Додо распознала в юной
женщине что-то темное и мрачно-порочное.
- Вы надолго к нам, господа? - спросила Додо полюбезнее.
- По делам имения. Думали застать князя Мышецкого, но он еще, говорят, в дороге. А до
Тургая - хлопотно и накладно.
- Да, - сказала Додо, едва расцепив узкие губы, - мой брат скоро приедет и, даст бог,
наведет здесь порядок...
Жена-девочка скосила в сторону мужа красивые глаза.
- Что же ты молчишь, папочка? - спросила она.
- Позвольте, позвольте... - заговорил тот. - Я уже имел честь представиться вашему
брату. Какое счастливое совпадение! Ксюша, - сюсюкнул он жене, - ты посмотри, деточка:
это сестра князя Мышецкого... Помнишь, я тебе говорил? Вот я, - снова в сторону Додо, - и
моя жена, урожденная княжна Кейкуатова... мы...
Додо раскурила папиросу:
- Я уже слышала, сударь, что ваша жена - урожденная княжна Кейкуатова, и у меня
хорошая память.
Жеребцов осекся. Чмокая, жевал сочную котлету. В кухмистерскую вошел
инженер-путеец - молодой, в ладно пошитом мундире, здоровый, сытый, богатый, вся жизнь
ему улыбалась. Стал выбирать у прилавка торт - подороже и попышнее:
- Вот этот бы мне - с розанами и марципаном... Барышне!
Додо снова глянула на Ксюшу Жеребцову: та смотрела на молодого мужчину - тяжело и
вожделенно, как смотрели, наверное, на красивых рабов ее узкоглазые предки. Перехватил
взгляд жены, взгляд голодной самки, и муж ее, - снова стал сюсюкать:
- Ксюшенька, тебе так нравится этот господин? Хочешь, я представлюсь ему и ты с ним
познакомишься?
У Додо чуть-чуть дрогнул уголок рта, и она отвернулась. В этот чудовищный момент она
определила точно - так, словно сделала зарубку на дереве: "Этот скот..., немощен". Она
встала, прошла через зал. Взяла путейца за плечо, заглянула в глаза:
- Никита, а я ведь здесь. И все слышу...
Инженер, растерявшись, склонился к руке женщины. Додо поправила ему воротник и
этим интимным жестом дала Ксюше понять, что красавец инженер ей близок. Но и этого мало
для женщины: Додо поцеловала молодца в загорелую шею и вышла, не обернувшись.
На груди у нее висели часики: скоро два, придет Атрыганьев.
"Два пуда мелинита - этого мало", - размышляла она.
Атрыганьев похудел на ноги - от беготни, от хлопот.
Додо из милой очаровательной женщины превратилась для него в смертельного врага.
Она отняла у него власть над уренскими "патриотами", сделала из него дурачка, теперь его
никто не слушается, хотя он все-таки предводитель дворянства...
- Сударыня, - сказал Борис Николаевич, усаживаясь без приглашения, - пусть это
наше свидание станет последним. У вас свое общество, у меня - иное, и мы не сходимся в
оценке событий.
- Ну-ну, - усмехнулась Додо, - как-нибудь сойдемся.
Атрыганьев небрежно закинул ногу на ногу, штанина задралась, и стали видны сиреневые
штрипки от исподнего платья. "Предводитель... в кальсонах!" - неприязненно подумала Додо
и начала разговор в старом еще тоне - дружеском:
- А у тебя появился соперник, новый человек в губернии - Жеребцов... Не знаешь, что
он такое и зачем пожаловал?
- Он уже был у меня. У него какие-то нелады с мужиками.
- По поводу?..
- Мужиков, конечно. Я бы не мог так жить!
- С такой красоткой?
- Нет, меня женщины более не волнуют, - намекнул Атрыганьев на свою прежнюю
симпатию к Додо. - Я имею в виду другое - отряд черкесов, который охраняет его имение от
мужиков... Разве это достойно дворянина? Попросил бы хоть военный постой, все лучше!
Додо, ни слова не сказав, встала и вышла в соседнюю комнату. Там открыла буфет,
налила рюмку ликеру, выпила. Вернулась.
- Извини, - сказала. - Женские дела... Тебя не касаются!
Атрыганьев спросил у Додо - подавленно:
- Почему ты решила, что я должен опасаться Жеребцова?
- Просто я прикинула наугад, - ответила Додо. - Ты человек уже сдавший... силами,
молодостью, идеями. К тому же - прости и не сердись! - ты реакционен. А сейчас дворянство
нуждается в реформаторах... Смотри: хоть одна губерния в России осталась равнодушна к тем
событиям, которые происходят? Ни одна... А что делают твои уренские дворяне? Сидят в
"Аквариуме", словно окаянные, да мучают невыспавшихся арфисток!
- Но господин Жеребцов - тоже не Сенека! - выпалил Атрыганьев. - Почему вы
думаете, мадам, что он может заместить меня в уренских предводителях? С чего бы это? За
какие доблести?
- Да просто потому, что Жеребцов - человек свежий. Служил в столице. Знаком с
веяниями. Богат и дубоват... Чего еще надо?
Атрыганьев в бешенстве вскочил, долго искал свою соломенную шляпу. Искал и - не
находил.
- Где моя шляпа? - вынужден был спросить.
- Мой милый друг, вы как пришли, так сразу же и сели на свою шляпу... Оглянитесь!
Предводитель горестно, выпрямлял измятые поля.
- Поздравляю, - сказала ему Додо.
- С чем, сударыня? - вспыхнул предводитель.
- Поздравляю вас, что, когда вы сидели, ваша голова не находилась в шляпе...
Согласитесь: это было бы ужасно!
- Я ухожу! - крикнул Атрыганьев.
- Стоп... стоп... - придержала его Додо. - Пора, мой друг, рассчитаться перед уходом.
Когда вы сдадите мне кассу общества уренских патриотов?
- Я... - сказал предводитель и больше ничего сказать не мог.
- Дальше! - велела Додо.
- Всему есть предел. А я...
- Смелее!
- Я... ухожу, - Атрыганьев вежливо поклонился.
- Идите... - Додо зевнула.
Когда над Уренском стемнело, дом предводителя окружили "патриоты". Бревном, как
тараном, вышибали ворота. Тяжко ухали булыги через забор, летели стекла.
- Верни деньгу! - орали патриоты. - Деньгу верни нам... Атрыганьев, плача, звонил
среди ночи Дремлюге:
- Капитан, Антон Петрович... Эта дикая женщина, эта... Караул, меня, кажется,
поджигают!
- Что-то я вас не пойму, Борис Николаевич, - отвечал Дремлюга спросонья. - Сами же
вы породили это общество. А теперь дитятко родителя лупит?.. В любом случае звоните Бруно
Ивановичу: бандиты по его части. А мое дело - чистая политика!..
Рано утречком Атрыганьев тишком выбрался из города и запропал в своем родовом
имении Заклинье. Но громилы Додо и там не оставили его в покое. Мясник Ферапонт Извеков
(человек ужасных наклонностей) ходил вокруг заборов, покрикивая:
- Погоди, шибздик! Я не погляжу, что ты камергер... Мы тебя на манер китайцев
обработаем. Башку тебе выбрюем, да по капельке будем капать... Где хошь возьми, а кассу
отдай!
Не вылезая из Заклинъя, предводитель стал отчаянно распродавать акции
русско-бельгийской фирмы стекольных заводов. Тут спохватилась и милейшая Конкордия
Ивановна.
- Ёська, - стала она трясти Паскаля, - скупай быстрее... Чего ты хлопаешь? Дело
прибыльное.
Осип Донатович еще ломался:
- Зеркальное производство. Технология... все такое.
- Скупай, дурак! Золотое дно: после революции всем стекла вставлять будет надо... Вот
тогда и хватятся!
Паскаль стал жадно хватать акции, и это не ускользнуло от зоркого взгляда Додо: в один
из дней она снова раскрыла толстую тетрадь - дневник мыслящей женщины:
"Атрыганьев посрамлен, в предводители надо поднять своего. Об Евлогии пока ничего не
слышно. Надобно следить за Мелхисидеком. И - за Паскалем, чтобы акции остались у нас и не
вышли из Уренска".
- Петя, - сказала Додо, - не пора ли вам оставить картинки и стать мужчиной, чтобы
раз и навсегда ответить женщине, измученной вами: дадите вы ей свободу или нет?
Петя исподлобья смотрел на жену, скользил по ней взглядом - поверх громадных
фолиантов с гравюрами.
- Вы же свободны и так, сударыня, - ответил злобно. - Это я должен просить, чтобы
вы оставили меня в покое. Что еще надобно? Я потерял с вами все: мельницу, дело моего отца,
заехал вслед за вами в эту трущобу, вижу теперь всю вашу развращенность, сударыня, и... Еще
вам свободы? Возьмите!
- Развод будет? - спросила Додо.
- На какие шиши? - отвечал Петя, уже выходя из себя. - Вы, князья Мышецкие,
обобрали меня до нитки, я вынужден отказать себе даже в покупке новых гравюр, и только
плачу над каталогами... Я плачу горькими слезами над каталогами!
- Все это глупости, Петя, - вздохнула Додо. - Ребенок ты...
- Нет! - крикнул Петя, наступая. - Это не глупости. А я нищ и обобран вами... Чего
еще вы от меня хотите?
Додо удивилась: Петя всегда был такой покорный.
- Пьян ты, что ли? И врешь... У тебя есть еще деньга, я знаю!
- Да, - сказал Петя, - есть. Но я их вам не отдам. Я слаб и к труду не приспособлен.
Дайте же мне умереть спокойно. Умру - получите сполна. Но сейчас, живого, не мучайте...
Боже!
Попов заплакал. Додо открыла папиросницу.
- Спичку! - потребовала она.
- Возьми сама... я не лакей, - огрызнулся Петя, плача. - Довольно я уже целовал тебе
ноги, носил на руках... На! - И он швырнул в лицо жене коробку со спичками. - На!
Мерзавка!
Додо встала, и лицо ее пошло пятнами.
- Ты, грязный мукомол... мельник! Ты - мельник...
- Не смей! - взвизгнул Петя. - Ты сама хамка, шлюха!
И, неумело дернувшись, вклеил ей пощечину.
Додо похорошела, как от вина, заговорила с облегчением:
- Наконец-то... Вот и все: судьба уже развела нас. Прощай!
В эту черную пятницу Петя испытал свою судьбу. Маленькую.
В этот день, как и всегда по пятницам, дом учителя гимназии Авдия Марковича Бобра был
открыт для гостей. Инженеры, сидящие без денег, гарнизонные поручики, тоскующие в
казармах по уюту, учителя гимназии и прочие господа так и говорили:
- Пятница? Ну, стало быть, едем к Бобрам...
Авдий Маркович преподавал латынь и каллиграфию, имел на груди значок беспорочной
службы, считался опасным радикалом. Особый вес в глазах уренского общества придавало ему
то обстоятельство, что однажды он написал письмо Льву Толстому, а Лев Толстой ему ничего
не ответил.
- Опасный человек, - говорили жандармы, - с безбожником Толстым контактирует. А
- зачем? Чего ему так не живется?
Впрочем, Авдий Маркович был далек от великопостного учения вегетарианства: скорее
он был учеником великого Рабле и обожал гуся в яблоках, карася в сметане, а поросенка под
хреном. Солидное положение создало Бобру то благополучие, когда...
- ...нам до двадцатого числа хватает! - говорил Бобр. - Вот уже десять лет, как мы с
Машей не берем в долг. Это, конечно, удивительно! А в молодости... о-о-о!
И закатывал глаза в поднебесье, показывая, как было тогда плохо. А теперь - хорошо:
квартира полная чаша, удобная мебель, выкупают последние тома энциклопедии "Брокгауза и
Ефрона", на стенах висят портреты учителей жизни - Белинского и Герцена.
- Салус попули супрема леке эсто, - любил говорить Бобр, быстренько переводя на
русский: - В общем, господа, это звучит так: "Благо народа да будет высшим законом!"
Пришел в пятницу и Петя Попов - затюканный, жалкий.
- Петр Тарасович, что с вами? - встретил его Бобр.
- Я... негодяй, - всхлипнул Петя. - Какое я имел право поднять руку на женщину, мне
совсем не чужую?
- О чем вы?
- Ах, славный Авдий Маркович, вы мужчина, вы не так можете
...Закладка в соц.сетях
