Жанр: Электронное издание
Pikul-20
...че.
Они сидели за столиком, рвались в небе ракеты-шутихи, плыли яркие ленты, кружилось
конфетти. Было как-то молодо и хорошо вокруг. Хотелось беспричинно смеяться и целовать
подлых людишек, словно добрых глупых зверей - в усатые сдобные морды...
- Да что приходить-то? - ответила ему Сана. - У вас свои заботы, у нас - свои...
Ныне я, Сергей Яковлевич, к делу себя пристегнула. Открыла молочную: мороженое взбиваю,
кефиры разные квашу... Заходите ко мне в гости!
- Зайду, - обещал Мышецкий и перехватил ревнивый взгляд брандмайора: у Саны (он
заметил это и раньше) была какая-то страсть к пожарным. - А вы, Сана, кажется, ребенка
крестили у брандмайора? - спросил Сергей Яковлевич.
- Да, - ответила женщина, сияя глазами; вся она была добротная, чистая, приятная, с
большими руками и ногами, сидела на стуле прочно и мелкими глоточками пила малиновый
квасок, от которого розовели ее большие сочные губы. - Овдовел он ныне, - заключила
Сана, - да только... как же? Я ведь его не то что полюбила, а... так! Женщина я свободная...
верно ведь?
Тут к ним подошли благополучные Бобры, и сам Авдий Маркович, ведя на поводу свою
Бобриху, начал шпарить по-латыни:
- Омниа винцит амор, эт нос гедамус амори! Вы меня поняли?
- Конечно, - Мышецкий перевел Сане: - "Покоримся и мы любви!"
Мария Игнатьевна одарила Сану великолепной улыбкой.
- Князь, - спросила, - разве вы не всегда свободны?
- Первый вечер сегодня, - тут же солгал ей князь.
- Ах, но заходите же к нам! Мы принимаем у себя каждую пятницу. Говорим,
обсуждаем, волнуемся, решаем за всю Россию...
"Господи, - взмолился Мышецкий, - спаси нас и помилуй от такого дома!"
И под столом незаметно нащупал руку Саны, такую вдруг близкую и родную. Однако этот
жест не ускользнул от Бобров.
- Как приятно, - заметила Бобриха, - видеть губернатора, общающегося с простым
народом! Ах, князь, если бы все были так либеральны, как вы... Как было бы хорошо на Руси!
- Я думаю, - буркнул Мышецкий не совсем вежливо.
Бобр уяснил, что пора ретироваться, и на прощание закатил длинную латинскую фразу,
которая чем-то не понравилась Сане.
- Что сказал этот пыжик? - спросила Сана с подозрением.
- Он сказал, что мужчина наедине с женщиной не станет читать "Отче наш"... Только и
всего, Сана!
- Про меня, - ответила женщина, - и так черт знает что говорят. Будто я виновна в
вашем разрыве с Алисой Готлибовной. Будто потому и лавку открыла, что задарили вы меня.
Теперь, конечно же, брандмайору... что скажу? Вот и Конкордия Ивановна сбежала, и это в
мою сторону поворачивают...
- Глу-по-сти, - ответил Мышецкий. - Ничего не надо бояться. Это очень хорошо, что
ни я, ни ты, милая Сана, ни разу не посмотрели друг на друга иначе... Так и останется все!
Пойдем теперь, я вижу, что твой брандмайор заждался тебя...
Он даже извинился перед пожарным, что нечаянно заговорился с Саной, и брандмайор,
снова счастливый, завертел толстуху в модном "шерлокинете".
Князь подозвал коляску, сел.
- Домой, - сказал и поехал домой...
А дом у него теперь большой - влахопуловский.
В два этажа, большой сад, сбегающий к реке Уренке, трещит по ночам петушок флюгера,
и личная стража - два линейных астраханских казака, денно и нощно дежурящих внизу дома.
Даже попугай Влахопулова, которого покойник носил на пальце, тоже достался Мышецкому в
придачу ко всей Уренской губернии. Летал теперь по комнатам, всегда сердитый...
В приемной лакей принял с плеч губернатора пыльный сюртук, подал халат и домашние
туфли. Сергей Яковлевич равнодушно (он многое стал делать равнодушно) перебрал на
подносе свежую почту.
- Читать не буду, - сказал князь. - Завтра...
Вдали еще гремела музыка, с треском рвались в небе шутихи. Веселье было в разгаре, а он
не знал, куда деть себя в этом громадном пустом здании, чем заняться, к чему приложить руки.
Полистал календарь: хотел выбрать день для поездки в Большие Малинки - к этим... к
Жеребцовым! Подумал о мужиках - они ему понравились: обстоятельные. Знают, чего можно
просить у губернатора и чего нельзя. Это - хорошо. И он, конечно, сделает для них все
возможное. А невозможное делать не станет. И это уже, конечно, нехорошо, но... "Бог с ними!"
- Николас! - позвал князь лакея. - Зажгите же свечи.
- Я жду электричества, ваше сиятельство.
- Ну, ладно. Как хотите. Я вздремну...
И - вздремнул. Но, пробудясь, увидел входящего капитана Доемлюгу - тихонького,
вежливого, добропорядочного. Разговор между ними, как и следовало ожидать, начался со
взаимных колкостей, - они расправлялись еще за старое.
- Не могу ли я, - спросил Мышецкий, - знать, где погребен человек, о котором я
всегда так искренне заботился?
- Кобзев-то?.. Так он зарыт по положению. Креста на могилу не пожелал, а мавзолей ему
мы, князь, сооружать не стали!
- Что значит - по положению, капитан?
- А вот так... - И капитан показал рукою ровное место.
Помолчали. Неприязнь одного к другому грозила затянуть обоих в стародавнюю склоку, а
это было опасно для спокойствия Уренской губернии, и жандарм первым решил выгребать
наверх.
- Ваше сиятельство, - сказал со всей любезностью, - терпите же вы городового на
углу? Так привыкните и к моей особе: служить нам вместе! И поверьте, что я к вам с открытым
сердцем. Знайте же, ваше сиятельство: капитану Дремлюге ничего не надо - только бы Россия
была счастлива! Вот как он глядит...
Сергей Яковлевич с трудом погасил улыбку. Спросил:
- Кадавр преосвященного уже вывезли из Уренска?
- Какой кадавр, князь? - обалдел жандарм.
- Ну, этот... - поморщился Мышецкий. - Труп!
- Тело-то? Да, ваше сиятельство. Вагон-ледник, все удобства. Отправили его на
Почаевскую, где он смолоду подвижничал...
- А неприятный был старик! - выразился вдруг Мышецкий откровенно. - Ужасный
негодяй и мерзавец!
- Тьфу-тьфу... - закрестился капитан. - О покойнике-то?
- О покойнике, милейший, только и говорить честно. При живом-то Мелхисидеке я
смолчал бы... Ведь я ему, этому блудодею, еще хлеб должен остался! А теперь вот я и озеро
Байкуль от монахов отберу. И мужикам - отдам: пусть рыбку коптят... Каково?
Дремлюга почти на все охотно соглашался. Хвалил князя за государственную мудрость.
Привскакивал с кресла. Было видно, что рад Мышецкому, как собака приходу хозяина. Будь у
него хвост - он бы показал, как вилять надо! Но князь не обманывался в своем жандарме.
Понимал, что за всей этой неловкой лестью, за этой показной радостью таится дремучая, как
чаща, страшная сила: едешь-едешь, да оглядывайся, как бы кистенем в темечко не шибанули!
- Итак, - посуровел князь, - что-либо серьезное имеете? Дремлюга достал две
бумажки, одна из них (заметил Мышецкий) была рецептурным бланком. Глянул в первую.
- Хотелось бы, князь, - начал жандарм, - для всеобщего спокойствия, чтобы вы
санкционировали высылку подозрительных элементов. Я даже не прошу ареста - хотя бы
высылки.
- Догадываюсь, - отвечал на это Мышецкий, - что речь идет о рабочих-социалистах в
депо?
- Именно так, князь. Ваша прозорливость... все такое...
Сергей Яковлевич открыл свое бюро, не спеша покопался в завале бумаг и денег, достал
одну шпаргалку.
- Вот, послушайте, капитан, как вам нравятся эти стихи? "Наша жизнь - за Веру, Царя
и Отчизну. Встань, очнись, подымись, русский народ. Прочь, долой вражью социалистов
новизну. Русский человек на врага так и чешет вперед..." Что скажете?
- Все в рифму, князь, - помялся Дремлюга. - А что?
Сергей Яковлевич сухо щелкнул замочком бюро:
- Если бы только рифма... Никто меня не пугает так, как темнота разума нашего. Вы
требуете от меня, капитан, высылки социалистов. Но меня страшит именно этот... мрак!
В руке жандарма остался рецепт. Покручивал он им - нерешительно. Сергей Яковлевич
не придал этому никакого значения, хотя Дремлюга задумал весь разговор с губернатором
строить именно на своих подозрениях. Однако князь повел его совсем в другую сторону, и,
вздохнув, капитан спрятал ениколоповский рецепт...
- Как же быть? - поддержал он разговор неуверенно.
Мышецкий ходил перед ним, словно маятник, и полами своего халата каждый раз задевал
колени жандарма. Руки назад, спина полусогнута, глаза в пол - думал.
- Известно ли вам, капитан, - заговорил Мышецкий снова, - что так долго
продолжаться не может? Россия доживает сейчас если не последние дни, то, во всяком случае,
последние месяцы самодержавного режима! Нас ждут небывалые потрясения. Русский ум
склоняется к решительным реформам... Мы, безусловно, получим свободы, обещанные царем в
рескрипте, и тогда, позволю спросить, кто окажется опаснее для нашего общества?.. Кто?
Дремлюга притих. ("Ты хитрый", - подумал о нем Мышецкий).
- Все шишки, - ответил капитан, - посыплются на корпус его величества жандармов!
Но и вам, князь, достанется... на орехи!
Сергей Яковлевич откровенно расхохотался:
- А мне-то за что, капитан? Ведь я сторонник реформ, а совсем не противник. Только бы
эти реформы обошлись без стекольного звона... А "Марсельеза", капитан, даже не помешает!
Дремлюга как-то ловко уклонился от ответа. Поведал последние сплетни. О том, о сем...
И князь понял, что сгоряча затормозил жандарма в его откровениях. О том же думал и
Дремлюга: "Ладно, о Ениколопове потом предупрежу, не все сразу, и на том спасибо..."
Расстались они, оба довольные друг другом, и прежней неприязни как будто более не
ощущалось. И губернатор, и начальник жандармского корпуса надеялись на лучшее будущее:
один видел народное вече, другому снилась арестантская "Владимирка". И каждый из них
понимал задачи времени по-своему - со своей колокольни.
4
От этих Бобров не было никакого спасения: звали на свою пятницу, как на кулич в Пасху.
И до чего же въедливые - напали на князя, словно клещи на собаку. Пришлось пообещать:
приду.
- Чиколини, вот кстати. Когда же поедем мы к Жеребцовым?
- Я готов хоть сейчас, ваше сиятельство.
- Хм... Погодите: теперь я не готов.
На сегодня у него было два важных дела: написать в министерство, чтобы озаботились
присылкою дельного вице-губернатора, и Победоносцеву - в святейший синод, дабы выразить
скорбь по случаю кончины старого архипастыря. Оба письма - неискренни: в первом случае
Мышецкий не желал делить власть ни с кем, во втором же - ему было глубоко безразлично,
есть преосвященный в губернии или нет его! Оттого-то оба послания оказались
сухо-казенными, выражения не "парили", а пресмыкались в сугубо чиновных оборотах
официальной речи. И он был очень рад, когда Огурцов доложил ему о приходе генерала
Панафидина.
Сергей Яковлевич с уважением встал:
- Добрый день, генерал!
Начальник Уренского военного округа был всегда чем-то глубоко симпатичен
Мышецкому. Панафидин раскрыл портфель, достал оттуда тоненькую книжку без переплета.
Положил ее перед губернатором.
- Первый нумер, - сказал. - Позвольте преподнести для памяти. "Известия штаба
Уренского военного округа"! Думаю, кое-что вам покажется, князь, весьма здесь занятным...
Сборник был составлен из статей, написанных офицерами.
Дислокация и дебуширование войск в пустынной местности, топография и военная
статистика, большая статья генерала Аннинского. "Роль железных дорог в истории мировой
колонизации".
- О, и Семен Романович в авторах! - удивился Мышецкий. - Чудесно, чудесно... Я
вам так благодарен, генерал! И, честно говоря, никак не ожидал такой прыти от Уренского
гарнизона.
- Ну, - сказал Панафидин, морщась личиком, - не все же, князь, мои офицеры только
водку пьют! А вот здесь, позвольте (забрал журнал опять в свои руки), одна статья строго
научная, с уклоном в тюркскую лингвистику... Гляньте!
- Прапорщик Беллаш, - прочел Мышецкий. - Откуда этому прапору знать восточные
языки и обычаи?
- Самоучка. И очень острый юнец... Ну, собственно, - стремительно поднялся
Панафидин, - за этим и зашел. Чтобы порадовать. Да! - вспомнил генерал. - Вы не забыли
того графа Подгоричани, которого мы спровадили в Маньчжурию?
- Конечно, нет, - содрогнулся Мышецкий.
- Так вот. Теперь он кресты хватает. Две контузии в голову уже получил. Портрет его
можете лицезреть в "Летописи войны..."
Сергей Яковлевич проводил генерала до дверей. И только потом сообразил, что в руках
"генерала-сморчка" тысячи штыков и не мешало бы выяснить, каково дальнейшее отношение
Панафидина к роли солдата в русских заварухах. "Ладно, потом!"
- Какие у меня еще дела? - спросил князь.
- Да никаких, ваше сиятельство, - отвечал Огурцов.
- Странно... В первый наезд мой сюда я задыхался от дел, а теперь можно сидеть сложа
руки! Послушайте, славный драбант, а куда делся этот негодяй султан Самсырбай?
- В степи. Как всегда.
- И в городе его благородие не появляется?
- Перед вашим приездом, князь, был. Купил вагон шампанского, погрузил ящики на
верблюдов и... поминай как звали!
- Скажите на милость, как он до кумыса горяч. Просто сам не свой... Ну, ладно. - Князь
вдруг зевнул, широко и протяжно. - Неужели нет никаких дел?
- Ей-богу, князь, нету.
- Чудеса!..
У Бобров князь познакомился с прапорщиком Беллашем.
- Извините, - сказал, - вашей статьи, конечно, еще не читал и вряд ли стану читать,
ибо она рассчитана на знатока.
Но вы меня поразили, господин прапорщик: откуда у вас все это?
- Моя мечта, - отвечал Беллаш, - быть дипломатом на Востоке. Отсюда изучение быта
местных аборигенов. Санскрит, тюркология и много-много иного прочего, господин
губернатор!
- Да вы - молодцом! - похвалил его Мышецкий...
Бобры не знали, под какую икону посадить князя. Они долго перемещали Мышецкого по
диванам, просили его быть как дома, чувствовать себя свободным, и Сергей Яковлевич сразу
почувствовал себя гостем. Сусальные любезности Бобровой четы прискучили ему, и он
замкнулся. Князю очень хотелось есть.
К нему подсадили для развлечения гувернантку Скорописову, но общество востроносой и
шустрой девицы его не устраивало. Директор депо Смирнов был ему неприятен чем-то. Князь
настропалил свое ухо, чутко воспринимая звоны расставляемых тарелок, перестуки ножей и
вилок. Это его заинтересовало - даже слишком.
- Прапорщик, - позвал он Беллаша шепотом, - скажите, здесь кормят? Поят? А чем
приходится расплачиваться всем грешным?
- Либеральными речами, - рассмеялся Беллаш.
- О! Какие они модники...
Тут внимание князя привлекла женщина, совершенно ему незнакомая. Что-то печальное
было во всем ее облике, почти траурно облегал шею черный газ. А в руках женщины, белых и
без украшений, заметна была какая-то робость. Их взгляды встретились...
Мышецкий позднее спросил Марию Игнатьевну Бобриху:
- Кто эта молодая дама?
- Ой, - спохватилась Бобриха. - Талиночка, идите сюда, моя милая... И будьте
знакомы со старым другом нашего дома! Князь, извольте - госпожа Корево, Галина
Федоровна... Вы так оба молоды! Так приятно мне смотреть на вас... просто любуюсь!
И этой последней фразой (присущей сводням) усатая Бобриха испортила знакомство.
Корево сухо кивнула, князь поклонился ниже, чем обычно, - и разошлись. Сергей Яковлевич
присматривался к обществу: инженеры, учителя гимназии, аптекарь Уренска, - но все они, эти
интеллигенты, старались как-то обтекать губернатора, отделываясь от него корректным
поклоном. И князь уже выругал себя за свой приход к Бобрам: "Сидел бы уж дома..."
Но тут кто-то сильно сжал его локоть: ага, Ениколопов!
- Следуйте за мной, князь, - сказал эсер, решительно увлекая губернатора за собой. -
Либералы, - говорил он, - постоянно удобны в том отношении, что у них всегда найдется,
что выпить и закусить. Поверьте, князь: Бобров надо объедать жестоко! Без жалости! Без
сантиментов... Просто есть, есть и есть!
Ениколопов провел Мышецкого в чистенькую "медхен циммер", по соседству с кухней, и
было видно по всему, что в этом доме Вадим Аркадьевич давно уже свой человек.
- Вероника, - страстно зашептал Ениколопов на ухо горничной, - мы же не Бобры, мы
серые волки из темного леса... Подавай!
Появился набор цветных водок - чего душа желает.
- Поговорим, - сказал Ениколопов. - В этой берлоге никто не помешает... Как
настроение у вас, князь?
Мышецкий поблагодарил Ениколопова за коротенькое письмецо, присланное с
Пироговского съезда врачей.
- Рад за вас, - сказал, - и доволен встречей. Вы, Вадим Аркадьевич, как будто
помолодели. Веселы! Как всегда, элегантны и красивы... Куда девался мрачный взгляд на
вещи?
- Оно и верно, - с открытой улыбкой согласился Ениколопов. - Многое во мне успело
перегореть. Прах и пепел! Я только не понимаю, кто кого потерял: я партию или меня партия?
Откровение эсера было слишком вызывающим, не откликнуться на него - просто
неудобно, и Мышецкий сказал:
- Выходит, вы порвали с прошлым?
- Получается так, князь. Возможно, и к лучшему! Сейчас, честно говоря, меня засосало
новое, интересное...
- Из какой, простите, области?
Ениколопов с удовольствием глядел в окно на зеленый сад. Взор эсера источал мир и
покой, он словно ласкал глазами зеленые побеги груши, рвущейся в растворенные окна.
- Сейчас? - переспросил он, с трудом отрываясь от окна... - Сейчас я готовлю
покушение на господина Вельяминова.
- А какой он губернией управляет? - без улыбки спросил его Мышецкий, и
Ениколопов, раскусив намек, ответил на это серьезно:
- Профессор хирургии Вельяминов - очень крупная величина. Но мне кажется, в
удалении простаты он не использовал все возможности. Вы что-нибудь понимаете в полостной
хирургии?
- Признаться - ни-че-го!
- А тогда не стоит и говорить. Как бы то ни было, князь, но ближайшие два года меня не
трогайте: я занят.
- Упаси бог, - в тон ему ответил Мышецкий. - Приятно, что вы не только
поднадзорный, Вадим Аркадьевич, но и человек мыслящий. Старающийся о благе человека... А
как же - прошлое?
- И без меня прокатят! - обозленно крикнул Ениколопов. - Так и передайте при случае
Дремлюге, что пусть он на меня больше не облизывается: я - занят! Мне нужно два года. Хотя
бы - два!
В самый разгар беседы к ним вошла госпожа Корево:
- Хозяйка дома просила сказать вам, господа, что без губернатора за стол не сядут...
- Мракобесы! - воскликнул Ениколопов. - А без меня они тоже не сядут? Галочка, вы
знакомы с нашим князем?
- Да, благодарю...
Сергей Яковлевич спросил Корево, проходя в буфетную:
- Вне всяких фискальных целей, осмелюсь узнать, Галина Федоровна, давно ли вы здесь?
И что намерены делать?
- Я акушерка, - ответила Корево. - Окончила в Тифлисе акушерские курсы, была в
Сибири, теперь... Вот, приехала! Что еще, князь?..
На пороге стояли возмущенные Бобры, хлопая себя по бедрам:
- Князь! Князь, где же вы?.. Ах, этот негодник Вадим Аркадьевич! Ах, этот старый
опытный совратитель!..
Место Мышецкого за столом оказалось рядом с Корево, и князь обрадовался этому:
соседство печальной и вроде несчастной женщины чем-то его разволновало. Он присмотрелся к
акушерке: несоразмерно высокий лоб поражал, было что-то даже неприятное в этой аномалии.
Но профиль лица женщины был тонок и нежен.
"Кого она напоминает?" И вспомнил: ну, конечно же, Лизу Бакунину, старую любовь
юности. Отлетела она, как лист, неслышно соскользнула с души. Теперь у нее - муж, жизнь в
Севастополе, среди флотских офицеров; там миноносцы, там море и южные звезды...
- Господа, - сказал Мышецкий, - а известно ли вам, что броненосец "Потемкин"
сдался румынским властям?
С этого момента он как-то сразу завладел вниманием стола и говорил много и охотно.
Поделился своими впечатлениями о съезде Союза союзов в Москве ("Какие первобытные и
сильные натуры, господа!"), рассказал о бессилии петербургской бюрократии ("Сущие
импотенты, да простят мне дамы!") и выразил под конец надежду на близкие оздоровительные
реформы в России...
Присутствие госпожи Корево взвинчивало нервы, и было приятно, что она его слушает, и
вот он, губернатор и камергер, а как прост с людьми, как они просты с ним...
- Предлагаю, дамы и господа, - закончил Мышецкий, - поднять бокалы за истинную
демократию. Без прикрас и погремушек лживого сострадания к народу, который мы все еще, к
сожалению, мало знаем, но который достоин нашей любви к нему!
Потом он с аппетитом ел, много шутил, и было ему весело и хорошо. "Нет, конечно же -
Бобры славные люди: как замечательно, что они сюда меня затащили..." Галина Корево
отвечала скупо, а прапорщик Беллаш, как добрый малый, неустанно следил за бокалами.
- Между прочим, - сказал он, - к этому Портсмутскому миру с Японией надобно
относиться с опаской. Он опасен, ибо офицерство, осмеянное за неудачи в войне, будет
вымещать свое зло здесь... вот в таких, как наша, уренских губерниях!
- Юноша, - отвечал Мышецкий, - разве вы не видите, что я совсем не похож на
Угрюм- Бурчеева? Разве я мог позволить обидеть народ? Что вы! Я ведь тоже прожил
трудную жизнь. И воспитывался в деревенской простоте. И в третьем классе на верхней полке
ездил. Мне все понятно! Вот, - пошутил князь, - можете спросить обо мне у господина
Ениколопова: он имеет два покушения на губернаторов, человек опытный, не дай бог!
- Не два, а - три, - поправил Мышецкого эсер.
Госпожа Корево вдруг со значением вставила:
- Четвертое, очевидно, никогда не состоится...
Когда гости уже расходились, Сергей Яковлевич придержал в руке теплый и острый
локоток акушерки:
- Галина Федоровна, вы не откажете мне в удовольствии довезти вас до дому? Коляска
уже подана...
- Благодарю вас. Но я уже дала слово прапорщику Беллашу, что он проводит меня. В
следующий раз, князь...
Это было неприятно.
- Поезжай! - отпустил князь кучера. - Я пройдусь пешком...
Ениколопов нагнал его - они пошли рядом, разговаривая.
- В одном этот мальчишка прав, - сказал врач. - Если Витте заключит мир, вся злость
нашей гвардии обернется внутрь России, а это, князь, и подленько и неприлично...
Сергей Яковлевич медленно обретал душевное равновесие:
- Виноваты во всем будем мы... губернаторы! Вы знаете, сейчас мало охотников до
губерний. Всяк спешит устроиться по департаменту. И спокойнее, и не надо общаться с милым
народом. Только вот такие белые вороны, как я, еще надеются на лучшее.
- Ну, к чему так печально? - отозвался Ениколопов. - Вас в губернии боятся и любят.
Вы объективны. Не самодур! Вас эта гроза не коснется. Скажу больше, - добавил эсер, - я со
своей стороны, как человек, вас уважающий, приложу все старания, чтобы революция, случись
только она, не задела вас нечаянно.
- Благодарю, - хмыкнул Мышецкий. - Но думаю, мне ваш авторитет в
революционных кругах не понадобится. Я буду опираться в своих решениях на закон и добрые
чувства. Мое кредо таково: прочь циркуляр, да здравствует закон, и если хотите, то и -
реформа!
- Все это скуплю, - сказал Ениколопов. - Бываю я у этих Бобров, слушаю. Вот вы
говорите - тоже слушаю. И удивляюсь, до чего же мы скупно живем! Мы разучились
говорить: нас все время гложет удивительная разболтанность чувств и языка. Присмотритесь к
окружающему: все в России запутано, непонятно и таинственно, как (помните?) у Метерлинка:
"Во глубь забывчивых лесов лиловых грез несутся своры, казнят оленей лживых снов их
стрелы желтые - укоры..." Как будто и понятно, на душе осело, а в общем - чепуха!
- Без працы не бенды кололацы, - ответил Мышецкий. - Ладно, послужу еще лет пять
по губерниям. Потом в Петербурге помудрствую лукаво еще лет десять. А затем меня,
наверное, сдадут на склад. Выражаясь проще - пригожусь в сенате...
Они стояли в глубине Садовой улицы, где-то невдалеке слабо белели кресты кладбища.
Ениколопов толкнул калитку своего дома:
- Вас, надеюсь, не смутит мое положение поднадзорного?
- Напротив, - подал ему руку Мышецкий, - я даже был бы рад поближе сойтись с
вами. Все-таки вы, Вадим Аркадьевич, выгодно отличаетесь от многих. И взглядами и
убежденностью... Но, скажите, зачем вы не гнушаетесь иной раз порочить себя? Вот хотя бы
глупая история с лекцией, мне рассказал жандарм. Этот выживший из ума старик Иконников,
какие-то деньги, афиши... Зачем?
- Ах, вот вы о чем, князь! - расхохотался Ениколопов. - Но вы бы только знали, во что
мне обходятся мои эксперименты. Нет, вы обязательно должны навестить меня. Хоть сейчас! Я
вам покажу удивительные морфологические срезы, какие я сделал...
- Благодарю. Но уже поздно. Спокойной ночи!
Кажется, он слишком увлекся своей прогулкой. В этой части города он бывал лишь
наездами. Осмотрелся - пошагал по мосткам.
Задумался... Тут его взяли за горло и сказали:
- Тихо... ша! Сымай куфайку... Время - деньги, быстро!
Громилы обступили его кольцом, он не видел их лиц в темноте, только дыхание - водка с
луком! - обдавало губернатора во мраке спящего Уренска, горячо и влажно.
- Штанишки-то, - сказали ему. - Ну-ка, задери ногу...
- Да вы знаете ли, кто я? Прочь, мерзавцы!..
Ловкие бестрепетные руки быстро разоблачали князя. Нашли и, конечно, не вернули
обратно браунинг, купленный в Париже.
- Дывысь, жмурики: пушка! Да тебе, мил человек, кто б ты ни был, цены нет... Чего же
ты ранее нам не попадался?
И вмиг, будто их ветром сдунуло, никого не стало. Во мраке ночи, мягко и нежно,
светилось нижнее белье губернатора.
- Дво-о-орник! - тонко и плачуще позвал Мышецкий.
Хоть бы один: все дрыхли на лаврах. И припустил по Садовой обратно, толкнул калитку
ениколоповского особнячка:
- Вадим Аркадьевич, вот теперь извольте принять гостя!
Ениколопов быстро все понял, но смеяться не стал.
- Ну кто же ходит в такое время без оружия? - выговорил с упреком. - Разве вы не
знаете, князь, нашей Обираловки?
Мышецкий насчет оружия тактично промолчал. Ениколопов провел гостя внутрь, быстро
разбудил дворника, послав его с запиской в дом губернатора. За каретой, платьем и кучером.
- Ведь вас и убить могли... Поймите же наконец!
- Не надо ругать меня. В конце концов, во всем есть доля хорошего. Я давно задумал
разбить бульвар на месте трущоб Обираловки - вот теперь она сама напомнила мне об этом...
Присел, огляделся. В доме Ениколопова царил тот невыносимый холостяцкий "порядок",
в котором мог разобраться один хозяин. Белье выглядывало из распертых чемоданов, книги
лежали пластами - на по
...Закладка в соц.сетях
