Жанр: Электронное издание
Pikul-20
...ктов явно пытался расположить к себе толпу.
- Вам, князь, хорошо говорить! - петушился он. - Вы губернатор и сами сажали
людей... И вот теперь, за ваши преступные репрессалии по отношению к простому народу,
должны расплачиваться мы - честные русские либералы!
Студенты и семинаристы с удовольствием наблюдали за этой сценой, а Мышецкому было
сильно не по себе.
- Уважаемый, - тихо сказал князь, - как вам не стыдно? С чего вы это взяли, что я
сажал людей? Оставьте меня!
Через двор, возбужденные от полицейского рвения, борзыми гонялись чиновники. Легкой
рысцой пробежал и Федя Щенятьев - тоже правовед, но, по склонности к горячительным
напиткам, курса не кончивший (видать, неплохо ему и в полиции).
- Федя! - закричал Мышецкий, радуясь. - Феденька!
- Феденька, голубь мой... - заголосил Бенедиктов.
- Сударь, вы просто невыносимы! Разве вы его знаете?
- Нет. Но вы скажите ему, что я честный человек, шел...
- Федя! - снова закричал Мышецкий.
- Феденька! - взвыл Бенедиктов...
Щенятьев, бывший правовед, подбежал на зов, весь сияя.
- А-а, князинька! - узнал он Мышецкого. - И тебя закатали?
И, похохатывая, покатился дальше с бумагами. Но железный закон корпорации уже
вступил в свое действие. Презри лицей, отврати университеты, но правоведа выручай! "В
самом деле, - думал Мышецкий, - не дай-то бог, если до властей предержащих дойдет слух о
моем аресте. Смешно!.. Однажды князь Леонид Вяземский, слуга престолу, вступился было за
студентов, когда их били на улице, так только и видели князя в Государственном совете!.."
- Как вы мыслите, - спросил Бенедиктов, - ваш знакомый большим ли пользуется
здесь уважением и престижем?
- Иди к черту! - сказал Мышецкий, посмотрев на часы.
Половина шестого. Быстро время летит! Студенты, замерзнув, играли в чехарду.
Молодость! Им-то что... А вот для него, князя Мышецкого, все гораздо сложнее: "Мне и без
того хватает..."
Снова прибежал Федя Щенятьев и стал отчитывать на допрос первую партию. Последним,
словно пробку, выдернули из толпы Мышецкого и снова "приобщили". За спиной князя еще
долго раздавался голос Бенедиктова.
- Вот они! - кричал либерал. - Вот они, сатрапы нашего строя - полицейский и
губернатор! Рука руку моет...
В темном вонючем коридоре участка Федя Щенятьев толкал князя в нужник служебного
персонала.
- Стой! - сказал. - Угости сигарой...
В уборной они, закурив, переждали, когда проведут всех арестованных. Щенятьев
спросил о Бенедиктове:
- А этот тип, что орал, он какого выпуска?
- Не наш, - ответил Мышецкий. - Пускай сидит...
На прощание Щенятьев показал на рассеченный лоб князя:
- Ты арникой, князинька. Арникой... Ну, не попадайся!
Сергей Яковлевич вернулся домой, вызвал по телефону Бертенсона с аптечкой. Тот явился
и был удивлен.
- И вы, князь? - спросил доктор. - Но моя же Зюзинька звонила вам утром, чтобы вы
не уходили из дому... В министерстве давно ждали этой демонстрации и, как видите, были
готовы. Уезжайте, - наставительно произнес Бертенсон. - Продавайте дом и уезжайте. Вам
здесь нечего делать... А потом, когда все утихнет, вернетесь!
А из газет Сергей Яковлевич узнал, что "статский советник Бенедиктов уволен по
высочайшему повелению в отставку без прошения о пенсии".
Либералу не повезло. "Так ему... с наддранием!"
6
Дом он все-таки продал. Жалко стало только на один момент, когда дворник забрался на
крышу, взмахнул ломом и - хрясть! Прямо по гербу - гербу фамилии. Обрушились
дворянские щиты, рыцарские шлемы, три стрелы и золотые рыбки на голубом поле.
И проступила старая, еще дедовская, штукатурка...
- Да, - вздохнул Мышецкий, - была у собаки хатка!
Итак, в Петербурге его ничто более не держало. Ничто, кроме сената и его решения.
Солидный дом "Обюссон" скупил у него часть старинной мебели, которая представляла
антикварную ценность. На Большой Морской князь быстро оформил финансовые дела,
переведя капитал на Парижское отделение Торгово-промышленного банка. Комплект белья -
от придворного поставщика "Артюр", а дорожные вещи - от фирмы "Бехли". Уезжать
казалось и тяжело и радостно, как жениться...
Полиция заявила, что никаких претензий к отъезжающему князю не имеет. На радостях
побежал князь платить десять рублей на "Красный Крест", что полагалось всем отбывающим за
границу. Только в канцелярии генерал-губернатора произошла заминка.
- Долгов не имеете? - осведомился чиновник.
- Нет, - храбро ответил Мышецкий.
- Не состоите ли под судом?
- Нет.
- Нет ли к вам следственных претензий со стороны правительства?.. Предупреждаю: в
случае неправильных показаний вы подлежите содержанию в тюрьме сроком до четырех дней.
Это было ужасно!.. Мышецкий торопливо сознался во всем.
- Правда, - сказал, - в сенате ныне ведется разбор моей служебной деятельности. Но я
думаю, по зрелом размышлении...
Хрусть-хрусть - чиновник порвал выездной лист.
- В таком случае, князь, отбытие за границу возможно лишь с высочайшего соизволения.
Обратитесь в собственную его императорского величества канцелярию...
Делать нечего: побрел Мышецкий на Екатерининский канал в бывший Михайловский
дворец. В спокойно-холодном кабинете, где ничего не было лишнего, принял его сам
главноуправляющий - гофмейстер Танеев. По дружбе с сыном его, известным математиком,
Сергей Яковлевич доверчиво рассказал о своей просьбе.
- В такой день! В такую трудную минуту для отечества... - ответил князю Танеев и,
отвернувшись к окну, долго рыдал.
"Что за бред?" - думал Мышецкий, ничего не понимая.
- Разве не знаете, - сказал наконец Танеев, - что Порт-Артур пал перед лукавым
врагом? Я не могу беспокоить моего дражайшего государя просьбами, в коих нет ничего
государственного! Обратитесь, князь, прямо в министерство...
Ну, шагать-то тут недалеко. Волынским переулком, кратчайше, вышел князь Мышецкий
на Дворцовую площадь. Если бы не видел слез Танеева, то, наверное, и сам бы поплакал. Но
плакать после Танеева казалось как-то неприлично. Вроде прихлебательства...
- Господа, - спросил Сергей Яковлевич в министерстве, - вы слышали, что
Порт-Артур пал?
- Если бы пал, а то ведь, говорят, сдал его Стессель...
Стало еще тошнее. В таком состоянии предстал Мышецкий пред светлые очи "тройного"
князя Оболенского-Нелединского-Мелецкого; выслушал тот его, как друга, и сказал:
- Помилуйте, Сережа, при чем здесь мы? Прямой расчет тебе обратиться в первый
департамент...
Пошел в первый департамент, там сказали, что они этим не занимаются, и велели идти в
третий. А в третьем сделали глаза как плошки:
- Кто вам это внушил? Да ничего подобного! Идите прямо в канцелярию - это их
дело...
"Без працы не бенды кололацы", - и не пошел, уже потащился князь Сергей Яковлевич
обратно к Оболенскому-Нелединскому-Мелецкому: мол, так и так, велели, друг милый, к тебе
идти.
- Да что они путают? - возмутился "тройной" князь. - Я же тебе сразу сказал
определенно: иди в канцелярию его величества, прямо к Танееву... А при чем здесь мы?
Круг замкнулся. Спаси и помилуй нас, грешных! В коридоре министерства присел
Мышецкий на диван. Что же делать? Вдруг видит - идет куда-то дедушка швейцар. Сам
старенький уже, седенький. Ливрея горит на нем, как на тамбурмажоре! И несет дед в руке
булку с изюмом. Отщипнет и пожует...
- Дедушка, милый... - сказал ему князь Мышецкий.
- Ась? - приблизился дедушка. На ухо деду:
- Достань мне паспорт, чтобы за границу выехать по личному разрешению
государя-императора... Как? Сможешь?
Дедуся был уже такой старенький, что, кажется, даже и не заметил, как князь ему в
карман золотой опустил.
- Так вам, сударь, бесперечь всего, Иванов нужен!
Мышецкий долго ломал себе голову, перебирая Ивановых.
- Аполлинария Викторовича? - вспомнил одного, помаститее.
- Не, - мотнул бородой дедушка. - Аполлинарии Виктырчи будят
Ивановы-шашнадцатые. А вам, милостивый государь, надобно - девяносто восьмого
Иванова... Ну, следуйте!
Сергей Яковлевич пошел за дедом в конец коридора. Дверь.
- Стукай! - сказал дедушка и побрел по своим делам, жуя...
В крошечной комнатенке сидел искомый Иванов девяносто восьмой.
Так себе человечишка - муха вроде. Но зато нос у него был весьма примечательным.
Сразу видно было, что похмеляется человек регулярно. Такому деньги всегда нужны! И под
локоть ему - сотенную: радугой кверху, чтобы обнадежить. Иванов девяносто восьмой (без
сюртучка, в подтяжках) поскреб что-то перышком и был лапидарен, как Александр
Македонский или фельдфебель перед солдатом:
- Фамилия? Имя? Отчество?.. Скоренько!
Открыл шкаф, а там - стопка паспортов. Быстро заполнил, подышал, пришлепнул.
Пожалуйста! Вот и высочайшее повеление...
Да-а, хорошая была демонстрация государственного строя.
И подумалось Мышецкому - ясно: "Такому строю, где ничего нельзя сделать в кольце
бюрократии, но зато все можно сделать за деньги, - такому строю только и держаться на
штыках. Но сколько можно еще держаться? Мы ведь разлагаемся, это явно!"
Чтобы не погрешить законами, он все-таки дал публикацию в газеты (на три номера) о
своем отъезде за границу. Может, прочтут и хватятся? Первый номер - молчат. Вторая
публикация и, наконец, третья... Нет, сенат забыл о нем: можно ехать смело!
Но случайно в том же номере газеты перехватил взглядом и такое сообщение: "Сим
объявляет об отъезде в свое благоприобретенное имение Уренской губернии г-н А. Н.
Жеребцов и его супруга..."
"Урожденная княжна Кейкуатова", - вдруг вспомнил Мышецкий и не придал тогда этой
заметке никакого значения: с Уренским у него вроде бы все надолго покончено.
Наступил день отъезда - день раздумий. Тяжело закончился этот год для Мышецкого -
тяжело и для России. Демонстрация на Невском и в Москве (тоже подавленная
Святополк-Мирским), постыдная сдача врагу Порт-Артура бахвалом Стесселем - все это лишь
наружные факты, хорошо заметные каждому обывателю. Однако были еще и подспудные
самовзрывающиеся признаки, которые оставались известны только посвященным в тайны
цифр. И князь Мышецкий, влюбленный в статистику, как шулер в карты, подбил на прощание
знаменательный итог:
Истощение земли продолжается, война "обезмужичила" деревни, отняла у дворов
главную силу... Государственный долг России, запутавшейся в займах, составляет уже 6
миллиардов 652 миллиона рублей... Картошки деревня стала сеять на 78 процентов больше,
чем в другие годы (явный признак голода и обнищания)... Россия выпила в этом прошедшем
году 71 миллион ведер водки - всего на 300 тысяч ведер меньше, нежели в предвоенном 1903
году (и это при запрете на крепкие напитки!). И наконец, простой подсчет показал, что
навозных удобрений клали на свои поля и крестьяне и помещики поровну: значит, культура
агротехники еще не затронула ни мужичьего хозяйства, ни дворянской латифундии... Скверно!
Тягостное настроение немного поправилось, когда князь садился в коляску, чтобы ехать
уже на вокзал. Но тут к нему подбежал запыхавшийся человек - в распахнутой шубе, фуражка
инженеров морского ведомства сбилась на затылок.
- Сударь, - закричал он, - прошу, уступите мне!
- Помилуйте, - ответил Мышецкий, - у меня поезд, я спешу. А что у вас? Несчастье?
Инженер уже вскочил на подножку, от него пахло пивом:
- На Путиловском начались волнения рабочих! Гони!..
Сергей Яковлевич вспомнил Мариенгоф и старика Мусселиуса. Как он говорил тогда?
"Один гудок Путиловского завода сейчас может определить судьбу России..." - кажется, так
говорил он. И это сообщение о стачке рабочих было той красной чертой, под которой
Мышецкий - тут же, в коляске, - подвел итог минувшего года.
"Что-то принесет новый?.."
Вагоны класса "люкс" благоухали лавандой, плюшевые диваны крепко пропитались
одеколоном. Внизу, под грохочущим мостом, клубясь морозным паром, тягуче протек
Обводный канал. Слева остались казармы лейб-гвардии казачьего полка - главного
поставщика "трубачей" для князя Мещерского.
Впрочем, ничто не ущемляло сейчас души. Было даже как-то весело. Прямо с насыпи, под
окном вагона, катились на самодельных коньках, сделанных из лошадиного ребра, окраинные
мальчишки. "Дети, дети! Что-то ждет вас впереди?" И дымили в отдалении трубы; где-то там,
неслышная отсюда, на всю Россию мощно ревет сейчас труба путиловцев.
В соседнем купе-салоне ехала старуха с легионом компаньонок. Лаяли плюгавые
японские собачки, очень часто повторялось на все лады неудобное слово "клизма". Сергей
Яковлевич вышел в коридор - бездельник среди бездельников. На дверях купе старухи прочел
табличку: "Графиня Шувалова". Какая? Может, екатеринбургская, у которой на Урале
заводишки, чугун и прочее? Или вдова дипломата, которой грозят забастовки не только в
России, но и в Германии, ибо сам Вильгельм подарил ей акции железных дорог?.. Исподтишка
Мышецкий глянул в приоткрытую дверь. Нет, эта Шувалова - другая, незнакомая ему.
Сергей Яковлевич шел вдоль коридора вагона, читая таблички на дверях, выискивая
знакомых. Кажется, одного нашел:
А. А СТОЛЫПИН Корреспондент "Нового времени"
Сергей Яковлевич решительно откинул клинкет двери.
- А-а-а! - встретил его Столыпин радостно.
- Сани, а с каких это пор ты служишь у старика Суворина?
- О-о-о-о...
- Может, перекусим в ресторане? Как?
- У-у-у-у...
Так и сделали. Выпив коньяку, Сани Столыпин стал несколько трезвее и удобопонятнее.
Выжимая в стакан лимон, он сказал:
- Будь другом: только не спрашивай о моем братце!
- А я как раз хотел спросить, что поделывает Петр Аркадьевич? Все так же? Сидит в
Саратове?
- Ты можешь быть вежливым? - возмутился Сани. - Куда ни приду, всюду донимают
меня вопросами о брате...
- Что делать, если твой брат заметно выделяется.
- А, брось! - сказал Сани. - Такой же дурак и консерватор, как и все. Только болтает
много!
Мышецкому стало смешно от подобного признания.
- Не ты ли, милый Сани, был редактором архиконсервативных "Санкт-Петербургских
ведомостей"?
- Э-э, - облизнулся Сани. - Приятно вспомнить, как Плеве меня уволил за... "вредное
направление". Вредное, - смачно повторил Сани, облизываясь снова. - Какой же я
консерватор? Теперь вот у старика Суворина. Ничего-о, ла-адим! Ему ведь что? Пиши что
угодно. Только в конце жидов не забудь облаять!
- А тебе, Сани, не противно все это? - спросил Мышецкий.
- Да как сказать... Выбор в прессе велик. А скажи мне ты, чистоплюй-князинька, какую
газету читает царь у самовара? Все-таки - "Новое время"! Меня читает... Оценил? - Сани
пронаблюдал, как Мышецкий медленно цедит коньяк сквозь зубы, и вдруг вспомнил: -
Слушай! А ты раньше писал стихи. Где они?
- Бог с ними. Ни одной рецензии так и не было. Дрянь!
Пили и смотрели в окно. А там пролетала перед ними Россия, словно навсегда погибшая в
метельных визгах, и вечерний сумрак уже трепетно занимал ее розовеющие скорбные дали.
- Удираем? - подмигнул князю Столыпин, хохоча.
- От чего? - не понял Мышецкий.
- Да все от нее, родимой... от революции! - И опять громко смеялся, показывая
хорошие зубы; потом как-то сразу потускнел, заговорил: - Плохо, брат князь. Не то, что
раньше...
- О чем жалеть?
- Молод был. Писал легко. Быстро!
- Тебя и сейчас никто не гонит...
Сани быстро глотал коньяк, смотрел на князя одним глазом:
- Понимаешь, князь, выдохся... То ли раньше бывало!
Денег нет. Вдохновения - нет, и занять негде. Раз-два, беру вдолг.
- Вдохновение? - серьезно спросил Мышецкий.
- Зачем? Беру билет. Все быстро! Очень быстро. Экспресс Париж - Владивосток.
Высаживаюсь с корабля в Нагасаки. Быстро женюсь на японке. Быстро развожусь с ней. Быстро
прилетаю "на брега Невы". Я - полон. И быстро пишу замечательный очерк под названием
"Как я женился на японке"!
- Ну? - достал зубочистку Мышецкий.
- Все! Кое-где намекну, что знаю тридцать четыре способа восточной любви. Дамы за
мной ухаживают. Мне это приятно - дамам само собой! Публика читает нарасхват. Издатели
гонорарий платят. И все - без осложнений! Все быстро, быстро...
Неожиданно Сергей Яковлевич вспомнил, что еще там, в Уренске, когда он носился с
идеей сборника в пользу голодающих, Иконников-младший говорил ему о Сани Столыпине.
- Сани, - спросил князь, - а ты знаешь Иконникова?
- А что? Разве ты ему должен? Так не отдавай. Я ему никогда не отдавал!
И стало на миг тошно.
- Сани, - сказал, - выпьем еще чего-нибудь...
И неслась ночь за окном - дремучая, истинно российская, которую ни с какой другой
ночью не спутаешь. Опустел ресторан.
- Ты куда едешь? - спросил Столыпин.
- Да так... еду.
- Это хорошо. Поезжай!
- А ты, Сани? Тоже "так"?
- Да нет. Посидел вот недавно в наших "Крестах". И, знаешь, что-то мне там не
понравилось!
- Сколько и за что? - спросил Сергей Яковлевич.
- Три дня. Не буду объяснять. Ты - правовед, и все поймешь. По статье тысяча пятьсот
тридцать пятой... дрянь статьишка! И вот еду посмотреть, как сидится у немцев в Моабите.
- Суворин тебя послал? Или от министерства?
- Это волокитно! Еду на свои кровные. Любительски. Вот приеду в Берлин. Быстро
выпью на вокзале коньяку. Быстро набью морду полиции. Быстро сяду в тюрьму. Быстро
отсижу, сколько положено. И быстро напишу очерк "Как я сидел в Моабите"... Деньги нужны!
Понимаешь? А узнай в министерстве, что я знаком с тюремным вопросом на Западе, так меня,
как Данаю прекрасную, Лопухин сбрызнет золотым дождичком!
- Ну-ну, - поскучнел Сергей Яковлевич. - Пошли спать, Сани. Когда Вержболово
проедем - ты не спрашивал?..
Поддерживая друг друга на вагонных площадках, они шли через состав. И не был в эту
ночь пьян Сергей Яковлевич, но как-то душно пропитался всякой дрянью: тюрьма Моабит и
русские "Кресты", девочка японка на шее Сани, а потом братец его - Петр Аркадьевич, что
сидит ныне в Саратове, но поговаривают...
"Ах, чего только не говорят на Руси! Верить ли?"
На узком переходе тамбура, когда с ревом пролетала внизу платформа черного моста,
Сани стал кидаться на рельсы.
- Будь оно все проклято! - кричал он, пьяно рыдая. Мышецкий перехватил его, рывком
забросил в вагон. Прижал к стене, и Сани от страха стал тихим и трезвым.
- Удираем? - подмигнул он Мышецкому.
С детства запомнил Сергей Яковлевич одну картинку: мчится окутанный паром
локомотив, а рядом с ним, через леса и через горы, упираясь черепом в облака, неслышно
скользит тень смерти, с косой на костлявом плече.
Нечто подобное шагало и сейчас за экспрессом. Мышецкому даже казалось, что русская
Жакерия, вся ее ярость и жестокость, бежала сейчас рядом по шпалам, заглядывая пустыми
глазницами в зеркальные окна "люкса". И время от времени выхватывала свою жертву.
Обескровленную и обмякшую, как мешок, от ужаса! Выхватывала и швыряла обратно в Россию
- в самое пекло забастовок, из которого они бежали, эти жертвы...
Вагоны, заполненные в Петербурге, быстро пустели. В одних только Режицах гуртом
оставили поезд нефтепромышленники: на промыслах Кавказа началась стачка, и когда эти
богатые дяденьки тащились вдоль коридора, на них смотрели, как на обреченных. А за Ковно, у
неказистой платформы, за которой шумели глухие леса, поезд стоял дольше обычного.
Посапывал паровоз - в терпеливом ожидании. "Чего стоим?" - удивлялись пассажиры.
Наконец из станции выскочил запаренный телеграфист, в руке - пачка телеграмм. Проводники
пошли вдоль вагонов, выкликая служащих корпуса жандармов и Министерства внутренних дел.
Все отпуска этим господам были отменены - надо бороться!
Мышецкий с интересом наблюдал за раздачей телеграмм. Всем людям, в
безукоризненных пиджаках или одетым в дорожные халаты, при всей их милой обывательской
непосредственности, вдруг пришлось разоблачать себя - свою таинственную сущность. Вот и
соседу Мышецкого по купе протянул проводник бланк:
- Начальник жандармского округа... Генерал-майор Вейс!
- Дайте, это я. - И забыл попрощаться с Мышецким.
Поезд наконец тронулся. Скоро и Вержболово - граница.
- Фу, - перевел дух Мышецкий, - кажется, теперь-то уж проскочим. Дай-то бог!
Неужели и меня воротят? Ай-ай...
Поздно вечером экспресс остановился на границе. Краткий таможенный осмотр.
Формальности. Публика в "люксе" чистая - с ней возни немного. Сани Столыпин дрыхнул в
купе, накрытый чистой простыней, словно покойник. Его даже не стали проверять. Офицер
погранстражи только глянул на табличку, прочитал:
- "Новое время"? Господин Суворин... "Бей жидов, спасай Россию"? Ну, пусть спит с
богом... До Берлина отойдет!
Мышецкий стоял возле окна и в отражении стекла видел, как в купе напротив сидит перед
католическим распятьем, словно филин, старая графиня Шувалова. "Кто она? Что она? Куда
едет? Может, у этой ведьмы тоже была нелегкая жизнь? И, может, был свой граф Сен-Жермен?
Она вся оттуда - из прошлого. Лучше не смотреть, лучше глядеть на перрон..."
Россия! Тяжко ухал вдали духовой оркестр, оглушая станцию печальным вальсом "На
сопках Маньчжурии". Щеголяли хлыстиками пограничные офицеры. Фуражки набекрень, а
ладони правых рук сунуты за отвороты шинелей. И большие пальцы, почти у всех, манерно
отогнуты. Тоже мне - Бонапарты! Под окнами вагонов фланировали дамы в шубках.
Остромордые шпицы тянули их на поводках, увлекая к столбикам... Прощай, Россия!
И поплыл вдаль последний русский перрон, скоро славянское Вержболово обернется
прусским Вирбалленом! Навстречу катились немецкие платформы, груженные банками с
анилиновыми красками. И вдруг поезд резко затормозил. "Неужели и меня? - с ужасом
подумал Мышецкий. - Может, убежать в уборную и запереться? Пускай ищут!.."
Хлопали двери. Взволнованно переглядывались пассажиры, когда в вагон поднялся
таможенный чиновник с бумагой. "Кого еще? Чей настал черед вернуться в Россию,
потрясаемую стачками вслед за путиловцами?.. Ну, господа?" И облегченно вздохнули, когда
чиновник прошел в салон графини Шуваловой; там долго лаяли на него собачонки, эдакие
плюгавицы - тряские!
Вот она! Согбенная, страдающая, шла дряхлая графиня, обломок времен еще
николаевских. Выносили за ней баулы, и, словно в божественной литургии, одна из
компаньонок несла впереди католическое распятье. Рубинами, а не кровью, были украшены
плоские ступни Иисуса Христа! Высадили - с честью.
Сергей Яковлевич узнал о причине и навестил Сани Столыпина, который уже проснулся
от резкого тормоза.
- Куда перекладывают эти мощи? - спросил Сани, зевая.
- Ты никогда не догадаешься, - хохотал Мышецкий. - Сын графини оповестил ее
телеграммой, что на старости лет решил принять православную веру. Вот и едет - разбираться.
- О господи, - загрустил Сани. - Конечно, это ужасно, когда русский граф покидает
лоно католицизма и приобщается вновь к родимой просвирке... Эх, Русь, Русь!
В вагоне уже показался прусский офицер и, сверкнув стеклышком монокля, произнес на
добротном русском языке:
- Вирбаллен! Дамы и господа, прошу извинить меня, что волею закона Пруссии я обязан
исполнить долг службы, почетной и хлопотной... Проводник, включите все лампы! Дамы могут
отдыхать, как и прежде: прусский офицер всегда уважает прекрасную половину человечества!
Приступим к мужчинам... Паспорт! - И он резко выбросил руку в сторону князя Мышецкого.
- Будьте любезны, сударь, - ответил князь, протянув ему паспорт, выданный с
"высочайшего соизволения" (хм... хм...).
А за границей Пруссии, за низеньким перроном, где в старомодных вытертых шубках
гуляют гарнизонные барышни, бурлила и волновалась тревожная Россия, вступившая в 1905
год.
"А все-таки - проскочили", - думал Сергей Яковлевич.
Вот и Берлин, будь он неладен: с утра уже скука.
"Ну, - осмотрелся Мышецкий на улицах, - город изменился мало. Только автомобилей
стало больше..."
Всюду порядок, чинность, дисциплина, верноподданность и высокая нравственность
германской женщины, заверенная документально в полиции. На всем - штамп! И повсюду -
надписи: не входить, запрещено, нельзя, плевать сюда, окурок туда, уборная за поворотом
налево, два пфеннига, осторожно... Потому и вспомнился князю милый Уренск. Вот где
свобода! Рай! "Нет, - размышлял он, - что ни говори, а в знаменитой русской распущенности
есть нечто добротное, здоровое. Незаконнорожденные дети Европы, мы лукаво косим глазами
на Восток и на Запад; мы потому и должны быть свободны, что нам широко и просторно - у
нас много земли, жирной и сочной. Бедные, мы сами не ведаем, как мы богаты! Пусть
критикуют нас, но мы живем как нам хочется..."
А вот Алиса пришла на память как-то... от домов. Именно эти унылые серые дома
Берлина, как это ни странно, напомнили и жену. Пора признаться: брак был скучен. Да и
понятно: он слишком русский - по закваске, по духу, по привычкам. Приучен к безрежимной
сумятице бестолковых столкновений. Ошибался. Выправлял. Три дня мог не есть, а потом
объедался блинами. Ей это было непонятно, а ему - так и надо! Мог забыть о ней совсем, а
потом, словно дикарь, накидывался с ласками. Но то, что Алиса называла гармонией жизни,
представлялось Сергею Яковлевичу теперь сознательным усыплением.
Еще раз осмотрелся, нанял мотор. Поехал обедать в кафе Бауэра, где, как известно,
столовались русские эмигранты. Даже здесь, в Берлине, тянуло к своим - россиянам, черт бы
их всех побрал! Мотор довез его до угла Фридрихштрассе. Князь не пожалел, что заехал в кафе
Бауэра, - сразу попался интересный собеседник, чем-то похожий на покойного Кобзева.
Явный бедняга эмигрант - потертый, пьющий дешевый мазарган.
- Чтобы особенно полюбить Россию, - сказал он князю, - надобно видеть ее со
стороны. Расскажите мне о ней!
Сергей Яковлевич, чтобы не оскорблять бедности собеседника разницей в еде, тоже
заказал для себя нищенский "картофель-салат", сбрызнутый луковой подливкой, и ел с
удовольствием.
- Что рассказать вам о России? Россия, как говаривал еще Гоголь, страна
пространственная и малопонятная... Прошу вас, выпейте моего вина. Вам, наверное, тяжело
здесь живется?
На глазах собеседника блеснули слезы:
- Вы бы знали, сударь, как тяжело! Не погрешу в сторону чрезмерного патриотизма,
ежели заверю вас, что мы, русские, и талантливее немцев, и выше их нравственно! Вот и
ученые...
- Однако, - подхватил Мышецкий, - уклад
...Закладка в соц.сетях
