Жанр: Электронное издание
where_nt
...на, известный вор и
самозванец, он тебя ограбить и обесчестить пришел!
Несколько дружинников метнулись к окну, отрезая дорогу для бегства.
- Всех убью, один останусь! - громогласно рявкнул Жихарь и сделал вид, что
достает из-за пазухи кинжал.
Дружинники от неожиданности оторопели, расступились, богатырь одним прыжком
оказался у окна, выбил раму и прыгнул вниз, в темноту.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Мифология славян вообще дело темное и запутанное.
"Воронежские филологические записки"
Видно, платок, подаренный княжной, и взаправду оказался счастливым: Жихарь
не угодил ни на копья бегавших вокруг терема дружинников, ни на остатки
поленницы, ни на какую другую вредную при ночном бегстве преграду. Он
приземлился на согнутые ноги, крякнул от удара, пнул, не глядя, кого-то
пяткой в закрытую кольчугой грудь.
"К реке, - соображал он, расчищая себе путь вперед. - Перемахну через гору,
а с горы кувырком, как зайчик. Выбирать не приходится, найду на берегу
корягу - и вниз, к острову старого Беломора. Тяжести на мне никакой нет,
как-нибудь доплыву..."
- К реке! Все к реке! - услышал он голос Невзора. - Заломай, бери свою
сотню - и вниз! Я бы на его месте непременно к реке побежал!
"А куда же еще? - подумал Жихарь. - Ты и так на моем месте, тварюга..."
Вокруг замелькали огни факелов. Многие дружинники по тревоге выскочили в
чем были, то есть в портах и босиком. Из-за этого они принялись ловить друг
друга и бить, а когда убеждались в ошибке, то долго еще ругались. Шум стоял
неимоверный.
И богатырь выбрал самый нежданный, но и самый правильный, как оказалось,
путь: пока стража перекрывала всякие огороды и палисады, он
беспрепятственно устремился вперед по главной улице. Собаки хозяйские,
конечно, всполошились и залаяли, но лай стоял во всем Столенграде, так что
причину его установить было трудно.
Жители выбегали из домов. Бритого Жихаря, да еще в темноте, узнать было
невозможно. Он воспользовался этим и кричал на бегу:
- Все к реке! Лови окаянного! Невзор обещал того кто поймает, целый год
бесплатно в кабаке угощать!
Вот когда впереди показались городские ворота тогда он и своротил в
сторону, подпрыгнул, перемахнул через частокол и скрылся в ночном мраке.
Пробежав сколько-то по дороге, Жихарь углядел в темноте знакомый пень,
покинул прежний путь и очутился на ведомой ему лесной тропке.
Обычному человеку в ночном бору непременно придется туго - тамошние жители
не любят когда нарушают их сон. Птицы непременно всполошатся и загалдят,
особенно сороки, темная охотница сова, скоробогатая птица, заухает во всю
глотку, потревоженные деревья не упустят случая подставить беглецу под ногу
толстый корень, чтобы споткнулся и навернулся о ствол.
А лесной хозяин, когда рассердится, непременно перепутает все тропы, так
что бедолага неожиданно для себя выбежит на то же место, с которого и вошел
в лес; там-то его как раз и захомутают преследователи.
Но Жихарь сам вырос в лесу, со здешним лешим (в отличие от того, который
охранял владения добрых адамычей) пребывал в прекрасных отношениях с
малолетства да и бегать умел бесшумно, даже в самой непроглядной тьме не
угнетая высохший сучок. Кроме того, все солидные деревья его помнили,
уважали за то, что рубил он только сухостой, отчего остальным растущим одна
польза. Корабельные сосны поджимали корни, хрусткие павшие ветки сами
откатывались в сторону, а сова ухать-то ухала, но ходила кругами по небесам
где-то в стороне, чтобы запутать дружинников.
Для всех прочих многоборцев леса были в одночасье и бедой, и защитой. Для
Жихаря же бедой они никогда не были, поскольку он знал и соблюдал все
положенные в чаще правила.
Огни факелов мелькали и сзади, и с боков; один показался спереди, но тут же
угас: факелоносец, видно, угодил в бочаг с вешней водой. Дружинник завопил,
зовя на подмогу, - должно быть, в бочаге наступил на какое-нибудь сонное
болотное чмо.
Да ведь и бежать Жихарю было легче, нежели преследователям. За зиму дружина
основательно обленилась, а он-то сам закалился в кабальных трудах. А
скакать по бору верхами дураков не было: коню ноги поломаешь, сам шею
свернешь...
Долго ли, коротко ли, а стихли позади и крики, и шум. Конечно, до самого
рассвета дружина лес не покинет, будут делать вид, что стараются, ловят.
И ведь, главное, ни к чему теперь Невзору его ловить - кабатчик и без того
отнял у богатыря все, что можно, кроме жизни, а жизнь так недорого стоит...
Даже месяц подумал-подумал и тоже принял его сторону: приманил к себе
одинокую тучку, закрыл ею свое ясное личико, и стало в чаще хоть глаз коли.
Жихарь бежал ровно и дышал легко, а главное - понимал, где бежит и в какую
сторону. К реке он рано или поздно спустится, следуя вдоль первого же
понравившегося ручья, а стражников по всему берегу не расставишь, даже если
Невзор договорится с соседями.
Только Невзор ни с кем не договорится, а воинам потребуется отдых.
Острым звериным запахом потянуло спереди, но Жихарь не свернул, а продолжал
бежать, покуда не уткнулся в чье-то мохнатое пузо. Обладатель пуза
поворчал, но облапливать богатыря не стал: просто слегка провел лапой по
стриженой голове, убедился, что волос на ней мало и обдирать их ни к чему,
а вместо того поддал Жихарю той же лапой пониже спины, чтобы бежалось
шибче, и направился в другую сторону, откуда доносилась до чутких медвежьих
ноздрей нестерпимая вонь горящей смолы и бранного железа. Вот его-то теперь
они и станут ловить, а кто поймает, не возрадуется...
У лесных обитателей, и неподвижных, и шмыгающих, память устроена не
по-людски: на славу им наплевать, а добро они помнят накрепко.
Месяцу там, наверху, конечно, виднее: он высмотрел оттуда, что беглец уже
недосягаем, утерся напоследок влажной тучкой, чтобы светить еще яснее, и
пустил тучку дальше гулять по воле верхового ветра.
Деревья - народ неуклюжий и неловкий; не все из них успевали вовремя
отводить ветки, так что Жихарь основательно оцарапался и рубаху в
нескольких местах порвал. Словно бы винясь перед ним, деревянное племя
выкатило на светлую прогалинку ему под ноги подходящее орудие - мореную
дубину. Богатырь подхватил дубину - она оказалась как раз по руке и весу
подходящего. Он остановился и в благодарность оторвал от рукава вышитую
тесемку. Тесемку он повязал на первую попавшуюся ветку. Врагу этого следа
все равно увидеть не дадут, а зеленым друзьям уважение.
После этого Жихарь больше не бежал, а шел спорым шагом, поглядывая под
ноги: батюшка бор уже сделал для него все, что мог, и терпения его
испытывать не следовало.
Верно заметили мудрые люди: ежели в одном месте справедливости убавится, то
в другом непременно прибавится, иначе жизнь была бы уж совсем никудышняя.
Вот только накормить его батюшка бор в эту пору ничем не умел, разве что
прошлогодней перезимовавшей калиной. Не ягодная была покуда пора, да и не
грибная, только одни корявые сморчки и строчки в пищу годились, но не
сырьем, а лишь после того, как выварить их надлежащим образом в трех водах.
Добыть огонь Жихарь худо-бедно сумел бы, но не в горсти же варево затевать!
Вскоре под ногами обозначилась основательно заросшая тропа - куда-нибудь
она да вела же!
Она и привела на освещенную месяцем поляну. Жихарь остановился и
прислушался. Здесь даже ночные птицы не кричали. Впереди темнело какое-то
строение. Богатырь подошел поближе и понял, что случалось ему здесь бывать
- в дальнем-дальнем детстве, когда живы и здоровы были еще воспитатели его,
разбойнички Кот и Дрозд, люди лихие, но мудрые.
Капище Проппа завалилось вконец, поросло мохом и бурьяном. Жители
Многоборья давненько забыли сюда дорогу, даже неклюды-отшельники здесь уже
не селились, полагая место слишком опасным. Но Жихарь знал, что Пропп
добрый и может помочь всякому, рассказавшему у подножия кумира небылицу,
новеллу или устареллу. Не раз случалось богатырю в этом убедиться во время
незабвенного похода на край мира, только вот славу от этого похода он
потерял...
Жихарь порылся в развалинах, ничего полезного не нашел - видно, искали и до
него, да если и водилось тут что, так давно рассыпалось в прах.
Кумир Проппа здесь стоял не деревянный, но каменный, вырезанный с большим
искусством и тщанием. Богатырь отломил от истлевающего бревна острую щепку
и прочистил Проппу каменные уши от моха и земли, набившейся туда за долгие
годы.
Похолодало; скоро начнет и светать. Потянул ветерок и ознобил взмокшее
после погони тело. Жихарь ударом кулака раскрошил бревно, выбрал подходящие
для костерка куски, наломал сушняка, сложил все шалашиком. Потом особым
колдовским разбойничьим способом добыл огня и вспомнил, что точно так же
добывал его в темноте Бессудной Ямы, - все повторялось, снова придется идти
на поклон к Беломору, а даром старик ведь ничего не дает, опять пошлет в
неведомую даль выполнять непосильный урок.
Хорошо эти волхвы устроились - сидят себе на месте, листают страшные книги
да зоблют Мозголомную Брагу, а богатырям приходится за них отдуваться,
странствовать и мужествовать, каждодневно рискуя головой. Ну да ему этого и
надо...
Когда скупое пламя заиграло и осветило красным светом отвыкшее от
жертвенных огней каменное лицо, Жихарь вытянул руки над огнем, потом сел,
сложив ноги калачиком.
Память у богатыря была вроде вязкой смолы: всякое угодившее туда чужое
слово застревало в ней намертво. Билось, рвалось, наизнанку выворачивалось,
а покинуть не могло. За время же своих странствий пришлось ему выслушать
немало чудесных историй. Их могло быть и больше, кабы не цена, которую
пришлось заплатить культяпому Мироеду, чтобы добыть Полуденную Росу...
- Было это давно и неправда, - привычно предупредил он Проппа: вдруг, чего
доброго, заподозрит, что хотят ему обманом всучить истинное происшествие,
да вместо удачи снова подсунет на пути каких-нибудь Гогу и Магогу, а ведь
нынче у Жихаря нет при себе ни плохонького меча, ни кистеня, да и Будимира,
чудесного петуха, нет. - Стало быть, жил в стране, именуемой Непростан,
царь по имени Каламут Девятый. Крепко сидел он на своем троне, из небесного
железа отлитом - из того железа, что не ржавеет и злобных духов по ветру
развеивает.
И был у царя дворец - два конных перехода в длину и один в ширину. Снаружи
сложен он был из дикого горного камня двух цветов, черного и красного, и
плиты чередовались, так что можно было на этих стенах, ежели бы их плашмя
положить, играть в тавлеи великанам; до скончания веков велась бы та игра.
Изнутри же обшит был холодный камень кипаричным деревом, да еще деревом
певговым, да еще деревом ситтим и деревом фарсис - сам таких деревьев сроду
не видел, но за что купил, за то и продаю. Дух от деревьев исходил такой,
что никакая болезнь того запаха не выдерживала и восвояси возвращалась, -
не знаю уж, в каких краях эти хворобы обитают. Пришивали доски к камню
особыми гвоздями, золотыми и серебряными. Ты, конечно, скажешь, что золото
мягкое и на гвозди не годится, но мастерам же нельзя было царю возражать.
Подозреваю, что гвозди были железные, только шляпки позолочены да
посеребрены, а куда золото ушло - мастерам виднее.
Сверху душистые доски обтянуты были тонкими заморскими тканями, каковы есть
пурпур, виссон, багряница да крепдешин с панбархатом. Это я оборванцем
хожу, поскольку судьба такая, а они, видишь, такое добро на стены
переводили. Из панбархата, сказывают, портянки добрые выходят, а у меня и
сапог нету...
Мало того - на стенах понавешены были огромнейшие ковры, и каждый ковер
ткали по триста ткачих, и потратили они на это дело по тридцать лет. На
коврах вытканы были и начало мира, и конец его, и то, что посередке
осталось, - все люди, что жили на свете и когда-то жить будут, все походы,
все земли и все звери, их населяющие.
И живых зверей у Каламута Девятого было немало: страшно сказать, ходили там
львы рычащие и пардусы быстроногие, птицы строфокамилы, летать не могущие,
и северные морские звери клыкастые, и слоны. Слонов я сам видел у Раджи
Капура, который сам про себя поет, что, мол, бродяга, хоть и богат
несметно, и сам на них катался верхом. Только под седло они не годятся,
потому что даже степняк так широко ноги расшеперить не сможет. Не зря
сказано: как ни ширься, а один на всей лавке не усядешься. Для того на
спинах у слонов особые домики строят. И понужают лопоухих не шпорами, а
стрекалами.
До царя звери хищные добраться не могли, потому что отделял их обиталище от
царских покоев глубокий ров, налитый непростой водой. И все царские гости
вдоль этого рва гуляли, любовались и ужасались.
А летучих птиц было видимо-невидимо, жили они не в клетках, а под сводами
на ветвях - там ведь и живые деревья росли, целый лес, чуть поменьше
нашего. Тысячи слуг целыми днями очищали дворец от птичьего помета, но не
поспевали - бывало, и на Каламута капало. Терпел. Да. А птичий помет
мешками тащили на огороды, и урожай от него был такой, что даже нищим
хватало.
Были птицы с пчелу величиной, были и с быка. Ну не с быка, а с барана
точно. У царя даже птица-секретарь имелась - он ей одной государственные
секреты поверял. Кроме одного...
Счастливо жил Каламут Девятый, жен держал до тысячи. Ловко устроился:
первой жене скажет, что пошел ко второй, второй - что к третьей подался, и
так далее. А сам пойдет в свой птичий сад, зонтиком прикроется - объяснять,
что такое зонтик, или сам смикитишь? - прикроется и сидит, птичье пение
слушает. А особенно ему нравилась желто-зеленая пташка канарейка - уж
больно жалобно пела.
Слушает, сам о жизни думает. Много он о жизни думал и наконец додумался.
Что же это получается? Чем жизнь-то кончается? Известно чем. Обычные люди
это сызмальства знают, а до него лишь к матерым годам дошло. Помирать - не
в помирушки играть. Надо что-то делать.
Первым делом он жен разогнал - жизненные силы беречь надобно! Да и денег на
этом сберег немало и выписал к себе со всего света лекарей. Они советуют,
что надо кушать и сколько, какой кусок проглотить, а какой мимо рта
пустить, велят бегать, прыгать, даже на голове стоять, только недолго.
Вторым делом он запретил при себе про Смерть поминать. Если у него, к
примеру, любимый советник окочурится, то придворные докладывают: уехал,
мол, в дальние страны и не велел ждать. И воеводам своим,
тысяченачальникам, указал в донесениях не писать, сколько воинов на поле
брани полегло. Те и рады, понятно, что воевать нынче можно как попало. И
много они извели нашего брата понапрасну...
Даже кладбища все велел срыть и садами засадить либо ристалищами застроить,
чтобы надгробные камни глаз не мозолили.
А еще он решил - ну, это ему, видно, Мироед подсказал - сделать во дворце
новые ворота. Такие крепкие и могучие, неприступные и непробиваемые, чтобы
Смерть, даже когда он тяжело заболеет, во дворец не могла взойти и его,
Каламута, в Костяные Леса не увела. У них, правда, в стране Непростан, это
как-то по-другому называлось, но смысл тот же.
Стали собирать и скупать со всего света и железо, и медь, и олово, и
свинец. Денег не хватает, пошло в расход все золото и все самоцветы,
фернампиксы и ониксы. Потом ковры ободрали, заморским купцам по дешевке
спустили. После и до панбархата с виссоном дело дошло.
Распродал соседним государям всех любимых зверей и птиц в промен на руду и
готовые слитки. Одну пташку канарейку оставил, потому что она жалобно поет,
а он под ее песни плачет - себя жалеет.
Разогнал и врачей, одного шарлатана горбатого не разогнал, поскольку тот
верный был и жалованья не просил.
Дворец опустел - погнал Каламут Девятый всех слуг добывать руду и черный
горюч-камень. Чтобы такие ворота отлить, жару ведь много надо.
Так много, что все деревянные дома в стране велел разобрать на дрова и все
леса повыру бить - прости, батюшка бор, что в твоем присутствии такие ужасы
рассказываю.
Ладно, постарались тамошние литейщики, отлили ворота двухстворчатые,
изготовили петли для них в два человеческих роста. Три года створки
навешивали, как уж поднимали - не ведаю. Должно быть, слонов запрягали или
с горными варкалапами договорились. Народу при этом погубили без числа,
только про это царю не доносили, запрещено ведь.
Вышли ворота не плоше тех, что я в Мироедовом царстве с помощью
разрыв-травы отворил. Но в Непростане про эту траву не слыхали, да и не
растет она там.
Натащил царь во дворец съестного припасу (эх, мне бы хоть кусочек), вытащил
из хитрого устройства железный шкворень - закрылись ворота изнутри на
тяжкий засов.
Сидит один в пустом дворце, канарейку слушает и мыслит: "Ломись, ломись,
безносая, до меня все равно не доберешься".
А царство кругом пустое стоит - весь народ разбежался. Тишина. Только
глупая канарейка свищет в клетке из простых прутьев.
Вот полночь наступила. И слышит царь Каламут тяжелые шаги - даже слон так
не ходит, даже зверь бегемот. Бух, бух!
"Ладно, - думает, - сейчас ты кости-то свои об мои ворота расшибешь, и
стану я жить вечно, бессмертно, а царство - дело наживное". Как и слава, к
слову сказать.
Тут в ворота словно осадным бревном грохнули. Да не простым бревном, а в
десять обхватов. Раз, другой...
На третьем ударе треснула железная балка, словно хворостина, распахнулись
тяжкие ворота, а за ними - никого.
"Это меня, видать, звездный свет ослепил после долгого темного сидения, -
решил царь Каламут. - А Смерть, поди, после третьего удара вся на мелкие
крохи рассыпалась".
Так он себя успокоил и поближе к воротам подошел. Никого. Глянул вниз - что
там такое, вроде суслик, только белый.
Присмотрелся - а это Смерть и есть. Правда, малюсенькая, зато все при ней -
и белый саван, и острая коса, и весы, на которых срок жизни измеряется.
Занес царь Каламут над ней ногу, чтобы раздавить, а она увернулась и пищит:
"Убери ногу, старый дурак, я не за тобой - за канарейкой твоей явилась!"
Он так и застыл с поднятой ногой, а Смерть прошмыгнула внутрь, разломала
клетку, схватила канарейку за крыло и потащила за собой куда следует. Песню
при этом горланила глумливо:
Раз поет, два поет,
Помирает и поет -
Канареечка жалобно поет!
А Каламут Девятый после того в своем опустелом царстве еще до-олго жил -
насилу собственной Смерти дождался...
- А скажи-ка нам, небораче, кого ты над омутом дожидаешься?
Владимир Короленко
Последние слова богатырь договаривал уже во сне, но так он за день устал и
душой и телом, что в дремоте ему никаких вещих знамений не привиделось.
Только тело до света само поворачивалось у костра, грея то один бок, то
другой. Веток для лежбища он наломать не удосужился, да и не надо было
здесь ветки ломать.
Утром, при солнечном лике, место ночлега уже не казалось зловещим. Кроме
того, какая-то добрая белка притащила оставшуюся от зимы пригоршню орехов и
снизку сушеных боровиков. Орехи не все пропали, а грибы, хоть и без соли,
пошли за милую душу.
"Должно быть, платок и впрямь удачный", - подумал Жихарь, прислушался,
определил родник и вволю напился. Разворошил кострище, убедился, что все
прогорело дотла и даже в случае ветра пожару не быть. Потом, как и
собирался, пошел вниз, вдоль ручья.
Зиму-то Жихарь проспал, но знал от людей, что была она лютой, поэтому Ярило
изо всех сил старалось согреть землю. Дышалось вольно, был богатырь
свободен от всех долгов и обязательств; даже имя свое теперь только он один
и ведал. Стал равен зверю, птице, комару...
...К реке его ручей, противу ожидания, не вывел, а вывел к небольшому
озеру, тоже знакомому и носившему некогда название Гремучий Вир. Озеро,
насколько он помнил, было глубокое и богатое рыбой, даже старая рыбачья
избушка стояла на берегу, но в ней никто уже не жил с тех пор, как
поселился тут озерский водяник по прозвищу Мутило.
Раньше, до его водружения, рыбачить сюда приходили даже из Столенграда, но
дурак Мутило, дорвавшись до собственного водоема, на радостях с самого
начала всех перепугал и остался теперь в совершенном одиночестве: некого
было ему хватать за ноги, некому портить сети и дырявить лодки - так они
сами по себе и сгнили на берегу.
От берега уходили недалеко в воду мостки на крепких дубовых сваях. На
мостках, свесив перепончатые лапы в воду, сидел и сам Мутило, грелся на
солнышке. Мутило был не чистокровный водяник, а только по отцу, родила же
его и сразу же выбросила в воду та самая поедучая ведьма, которую маленький
Жихарка изжарил в печке. Поэтому в хозяине Гремучего Вира больше было от
человека, чем от лягушки. У него даже волосы росли на голове - правда,
зеленые и пучками, как трава на болотной кочке. И глаза походили на
человеческие, хоть и не мигали.
"Не поглянулась Проппу моя новелла, - решил Жихарь. - А Мутило сейчас
начнет ко мне вязаться - зачем-де матушку угробил... Обойти его, что ли,
или сразу дубинкой угостить?"
Но Мутило, заметив пришлеца, обрадовался и закричал:
- А вот кому мыться-купаться, рыбу ловить, белье полоскать!
Жихарь подошел ближе, ступил одной ногой на мостки - затрещало.
- Здорово, водяной житель! - сказал он.
Мутило разинул широкий рот и внимательно поглядел.
- Узнал, - сказал он. - Мальцом тебя помню, а все равно узнал: масть-то не
спрячешь. Помню, как ты с родительницей моей управился...
- Биться будем или мириться? - спросил Жихарь, поигрывая дубиной. Драться с
водяником на суше весьма удобно, зато нечестно, а в воде он человека
всяко-разно одолеет...
- Зачем биться? - удивился Мутило. - У нас в речке все русалки говорили,
что таких матерей живьем жарить надо... Да и скучно мне без людей. Слушай,
Жихарь, пошли ко мне на дно - пива попьем, в кости сыграем... Русалка наша
тебе одежу постирает, просушит тем временем...
- Поиграть я всегда готов, - сказал Жихарь. - Только не на что мне нынче
играть, кроме как на свою голову...
- А я других ставок и не принимаю, - сказал Мутило. - Сам посуди, на что
мне золото? Солить его, что ли, коптить?
- А во что играть будем, в тавлеи?
- Нет, - вздохнул водяник. - Тавлеи же деревянные, всплывают все время...
- Так давай прямо на бережку.
- Нет, - сказал Мутило. - Дома, знаешь, и стены помогают. А играть будем в
зернь, кости метать. Тавлеи двигать - много ума нужно, тут человек сильнее
нашего брата. А кости - это же судьба и удача.
- Хорошо, - сказал Жихарь. - Я, выходит, голову ставлю, а ты что? Бадейку с
лягушачьей икрой?
Водяник оскорбился и пошел зелеными пятнами.
- Обижаешь, детинушка, - сказал он. - Икра у меня рыбья и даже соленая -
вон в избе под навесом соли-то сколько было заготовлено. Там у меня и
коптильня даже есть. Так что пиво найдем чем закусить. Я и хлебы из рыбной
муки пеку...
Жихарю хотелось и пива, и закусить.
- Так на что ты-то играть будешь? - напомнил он.
- Понятное дело - на озеро. У меня же всего имущества оно одно и есть. Один
водяник с другим всегда на озеро играют. Лешие - те на волков, на белок,
только потом на леса. А мы, мокрый народ, - сразу на озеро.
- А как же ты без озера? - Жихарь сделал озабоченное лицо.
- Да так же, как ты без головы, - хохотнул Мутило. - Ну так пошли?
- Не горазд я водой дышать, - сказал Жихарь.
- Да кто ж тебя заставляет водой дышать? Ты же со мной будешь! Только помни
одно: под водой ни на что пальцем нельзя показывать, не то враз
захлебнешься...
- Понял, - сказал богатырь, а сам подумал:
"Как-нибудь вывернусь: скажу, к примеру, что кости у него обманные, зато
хоть рыбки поем... А если не пойду, он меня на всю воду и на весь лес
трусом ославит".
- За мной, - скомандовал водяник и бесшумно соскользнул в зеленую гладь -
далее круги не пошли.
Богатырь отошел, разогнался, пробежал по ветхим мосткам - и прянул в воду
не хуже леща. Шуму, правда, наделал немало.
Под водой он быстро нагнал Мутилу, ухватил его за лодыжку - и сразу же
вокруг них образовался воздушный пузырь, как у водяного паука, только
большой, и стало можно дышать.
Озеро и вправду было глубокое, так что у богатыря начало закладывать уши.
- Потерпи, - пробулькал Мутило. - Сейчас будем на месте.
Дом у озерского водяника был построен не как-нибудь - из мореного дуба,
украшен рыбьими костями и головами. Внутри было все устроено, как в обычной
избе, - только что вот печки не имелось. И прибрано все чистенько...
- Как же ты зимой без печки? - спросил Жихарь.
- Зимой мы спим, - рассеянно ответил водяник. - Да ты раздевайся, я же
сказал, что русалка все постирает и высушить развесит... И платок давай...
- Платок не дам, - сказал богатырь. - Платок дареный. Когда прекрасная дама
вручает витязю платок... Впрочем, ты все равно не поймешь.
- Где уж нам, - сказал Мутило, выкатывая из угла бочонок. Двигался под
водой он сноровисто, не то что Жихарь. Мигом появились на столе миски и
тарелки, кружки и кувшины.
Пиво, к сожалению, оказалось жидковатым.
- Вода же кругом, - оправдался водяник. Зато рыбный хлеб вполне был
съедобен, а уж копченые лещи такие, каких у князя Жупела за столом и близко
не бывало. Икра тоже была просолена умело и разложена отдельно, согласно
видам рыб.
Они прихлебывали из кружек, заедали полными ложками икры, вели неспешный
разговор о делах лесных, водных и человечьих.
- Не слыхал - неклюд Беломор на прежнем месте живет или переехал? - спросил
богатырь.
- На прежнем вроде бы, - ответил Мутило. - Только ты к нему не спеши.
Говорят, Мироед на него здорово взъелся за что-то, как бы тебе с волхвом
заодно не пропасть... Да ты и не пропадешь - здесь останешься... - Водяник
зевнул и еще раз зачерпнул кувшином из бочонка.
- Это мы поглядим еще, - сказал Жихарь. - Но сам посуди, можно ли голову
ставить против какого-то озера?
- Против моего - можно. Во-первых, вода чистая. Во-вторых, ее много.
Лягушек нет и в помине, я их первым делом выселил. Рыбы же несчитанно, да
какая: лещи, подлещики, язи, подъязки, караси...
- Подкараски, - усмехнулся Жихарь.
- Нет, рыба серьезная. Хороший хозяин на такой рыбе озолотится.
- Это мне кстати, - сказал Жихарь. - Только торговать недосуг.
- Теперь дальше смотри, - сказал Мутило. - Русалка у меня, прямо скажем, не
первого разбора, но работящая. Утопленн
...Поділитися у соцмережах
