Жанр: Электронное издание
Prozor19
...отного полотна,
открывая коричневую кожу в мелких кудряшках. В левом ухе поблескивала золотая серьга, а
руки с любовью сжимали увесистый сундучок. Араб приблизился к Белей-паше, выставил
сундук.
Покупатель достал из-под кушака небольшой ключик, открыл крышку, начал отсчитывать
золото. Тем временем вдоль строя быстро прошел моряк, привычными движениями набрасывая
на шеи невольников веревочные петли. Спустя несколько минут веревка натянулась, сдавливая
горло, и рабы волей-неволей потопали в город к своему новому будущему.
Светло-серые снизу и почти черные наверху, стены города были сложены из крупных
валунов и отстояли от причалов метров на сто - идеальная дистанция для стрельбы из луков.
Ворота, выполненные в виде изящной арки и выступающие из крепости метра на четыре, имели
ширину, достаточную, чтобы проехать бок о бок сразу трем телегам, однако здесь все равно
было тесно. Какой-то облепленный чешуей рыбак с плетеной корзиной за спиной ругался со
стражником в халате и остроконечном шлеме без бармицы, утверждая, что платил три фельса за
право ходить свободно целую неделю; запряженная осликом тележка с громадным тюком
кошмы норовила протиснуться между ними и стеной; двое степенных купцов в халатах из
блестящего золотистого атласа, оба с четками в руках, пытались пройти в город, но им
навстречу ехал всадник в шитом золотом кафтане, поверх которого был накинут черный плащ,
а хвост черной же чалмы, переброшенный вперед и приколотый у плеча, закрывал ему нижнюю
часть лица.
Подошедшая колонна невольников окончательно закупорила проход, однако другой
стражник в белой чалме с острым, торчащим вверх колпачком, опоясанный саблей с крупным
изумрудом в оголовье, вместо того, чтобы регулировать движение, восхищенно всплеснул
руками и двинулся навстречу работорговцу:
- Уважаемый Белей-паша! Я вижу, у тебя новое приобретение! Поздравляю, поздравляю.
И от имени хана нашего Кузорду тоже поздравляю.
Купца такая приветливость почему-то не обрадовала. Он нахмурился, оглянулся на
горбоносого араба, вздохнул:
- Разве это приобретение, Юсуфбей? Так, жалкие остатки былых успехов. Этим позором
я не желаю даже торговать. Отправлю в Чиил. Может, там кто из ремесленников в помощники
прикупит.
- Коли отправишь, так отправляй, - пожал плечами стражник. - Почто в город
ведешь?
- Надобно караван собрать, припасы приготовить... - начал загибать пальцы
Белей-паша.
- А коли в город ведешь, два дирхема в казну Кузорду-хана плати.
- Помилуй, Юсуфей! За что же два...
- Плати, - перебил его стражник. - Не то я их сочту.
- Э-э, - застонал Белей-паша и подозвал к себе араба с его сундуком.
В это время всаднику наконец надоело дожидаться, пока толпа разойдется. Он наклонился
с седла и с размаху огрел плетью ишака по спине. Тот взвыл каким-то диким мявом и рванул
вперед, опрокинув телегой стражника. Тот, вскочив, кинулся следом, рыбак устремился в город
- и в воротах стало свободно.
Веревка натянулась, и невольники двинулись по узким пыльным улочкам, огибая то
сваленные у дверей огромные кувшины, то выставленные из ворот лавки со всякими сластями.
Навстречу попадались женщины с кувшинами на плечах - без паранджи, но с закрытыми по
самые глаза лицами. Тащили вязанки хвороста юноши в куда более коротких, чем русские,
рубахах, но почти в таких же шароварах и сапогах. Вот только головы их вместо тафьи
укрывали чалмы, смотанные из груботканой материи. Люди большей частью были одеты в
светлые свободные одеяния, но нередко встречались и модники в атласных и даже бархатных
кафтанах или жилетках. Попадалось очень много мужчин с серьгами в ушах. Причем золотые
или серебряные встречались очень редко. В основном носили медные побрякушки - и в чем
тут шик, Олег, хоть убейте, понять не мог.
Наконец колонна остановилась у высоких дощатых ворот с множеством идущих по верху
железных пик. Минутой спустя створки поползли в стороны. Невольников завели на
утоптанный двор, посреди которого в выложенном мрамором бассейне колыхалась вода. В ней,
медленно шевеля плавниками, перемещались могучие красные и желтые китайские карпы,
каждый длиной в локоть. За прудиком имелся небольшой крытый помост, застланный ковром и
усыпанный подушками. От забора к навесу и дальше, к дому, была положена решетка из тонких
прутьев. От лунок у забора, возле навеса, у поддерживающих его столбов, вверх тянулась
виноградная лоза, плотно оплетая решетку и давая благостную тень. Впрочем, помимо тени, тут
и там свисали тяжелые кисти пока еще зеленых ягод.
Невольников, однако, выстроили на другой, ярко освещенной половине двора.
Подошедшие слуги смотали с шей веревки. Девушка в легких шароварах и короткой войлочной
курточке на серебряном блюде поднесла Белей-паше фарфоровую пиалу. Зажмурившись, он
осушил ее мелкими глоточками, поставил обратно на поднос, отодвинулся к помосту, в тень, и
обернулся:
- Подгони их сюда, Махмуд.
Один из слуг вывел девушек. Толстяк обошел их кругом. Брезгливо поморщившись,
сдернул одежду с Даромилы, деловито ощупал все ее выпуклости и выемки. Девушка опять
оказалась перед Олегом, глядя на него - и сквозь него. Это был взгляд мертвеца, ничего не
выражающий и не понимающий. Словно из пленницы вынули по дороге душу и выбросили за
ненадобностью на помойку. Ее оценивали, как лошадь - нет, даже лошадь фыркает,
шарахается, возмущается. Ее оценивали, как нужный в хозяйстве, но дорогой медный котел -
здесь не блестит, здесь щербина, а вот здесь удобно ручку прикрепили. А она смотрела,
смотрела на Олега, которому в один прекрасный, как ей казалось, миг решила доверить себя и
свою судьбу. Смотрела, выжигая уже его душу.
- Да, упругие еще, сгодятся для казарм Шельджи-Амира. Позови послезавтра бея,
Махмуд. А этих покорми курагой и рисом до отвала, дай по чаше вина и положи в дальней
комнате. Торки, похоже, им вообще спать не давали. Нужно, чтобы отоспались и жидкостью
напились. Тогда и припухнут, и цвет улучшится. Вина дадим - зарумянятся, как персики. Нет,
пожалуй, пусть четыре дня дозревают, так надежнее. Пока не зови...
Купец махнул рукой. Слуга, блеснув на солнце начищенной медной серьгой, погнал
невольниц к дальней двери, но мертвый взгляд Даромилы всё равно остался перед ведуном,
словно занозой засев в сердце.
- Слушай, урус! - медленно подбирая слова, заговорил купец. - Ты был дикий лесной
зверь. Ты попал в счастье. Это мир цивилизации и свободы. Ты лазил в деревьях и ел мох. Ты
был голодный и больной. Твое счастье есть я. Теперь ты в земле славного кагана Ахмет
Тохан-хана! Ты узнаешь свет знания. Ты получишь жизнь в радости. Ты станешь работать. Тебя
дадут мудрому хозяину. Ты работай. Тебя кормить каждый день, ты жить в чистом каменном
доме. Ты под крышей, ты безопасен. Тебя не бьют князья плетью, тебя не сажают зиндан. Тебе
хорошо. Ты слушай хозяина, тебя не накажут. Тебе будет счастье.
Судя по кривой речи, Белей-паша перешел с местного языка на старославянский, чтобы
его понимали привезенные с севера пленники. Олегу было всё равно. Без заклятия он не понял
бы ни того языка, ни другого. Заклятье... Воспользоваться колдовством, освободить всех и
перебить работорговцев? Но какой прок от его знания без снадобий, инструментов. С голыми
руками разве глаза можно отвести, да и то ненадолго. Банальный приворот сделать - уже
какая-нибудь еда или питье нужны. А уж про более сложные обряды и говорить нечего. Так что
здесь он точно такой же раб, как и все остальные. Его будут приобщать к цивилизации старым
как мир способом. Он станет вкалывать от зари до зари за кусок лепешки и глоток воды, а
хозяева тем временем будут валяться на коврах, жрать персики и рассуждать о науке и
философии.
- Гоните их в загон, - вернулся к родному языку торговец. - Айра, принеси еще чая с
лепестками. И рубленых червяков. - Он присел у пруда, пустил руку. Карпы тотчас повернули
к ней, начали тыкаться в пальцы. - Ай, мои толстопузики. Сейчас покушать вам дам.
У двери, на которую указали невольникам, на всякий случай стояли двое воинов с
внушительного вида ятаганами. Внутри оказалось довольно обширное помещение со
множеством лежаков. Правда, на тюфяки или хотя бы сено хозяин поскупился. Окон было всего
два - узенькие щели под самым потолком, но здесь это показалось и к лучшему. Света
снаружи проникало вполне достаточно, зато летний зной почти не ощущался. Вслед за рабами
Махмуд внес большое корыто, с верхом заваленное абрикосами, поставил на один из лежаков, а
потом пошел от невольника к невольнику, распутывая руки. Освободив четверых, вернулся к
двери и постучал:
- Якуб!
Его выпустили. Оставшиеся в загоне рабы стали дальше развязывать друг друга, потом
подступили к фруктам:
- Глянь, здесь уж поспело всё. Ягоды нормальные подали, не гнилье.
Голодные, к тому же уставшие от однообразной пищи, невольники быстро умяли
содержимое корыта. И только ведун после того, как ему развязали руки, убрался к самому
дальнему топчану, уселся на нею, привалившись спиной к стене и закрыв глаза - однако его
всё так же сверлил насквозь мертвый взгляд Даромилы.
Вскоре к невольникам опять заглянул Махмуд, из-за спины которого предупреждающе
выглядывали обнаженные стальные клинки, подманил двух ближних пленников, увел с собой.
Спустя пару минут они вернулись с большущим подносом, на котором горой лежала
рассыпчатая рисовая каша, припахивающая мясцом. Люди смогли наконец-то вдосталь поесть.
По обычаю, выстроившись в очередь, за неимением ложки они хватали еду руками, тут же
отходили в сторону и, подъедая белые, чуть липковатые крупинки, снова пристраивались в
хвост очереди, чтобы опять прихватить себе горсть снеди.
- Эй, ведун, а ты чего сидишь? - окликнул Олега кто-то из прежних знакомых.
- Не хочу...
Три дня рабов никак не тревожили, не выгоняли ни на какие работы - только кормили
кашей, лепешками, абрикосами и курагой. Иногда в рисовую кашу подсыпали изрядно изюма,
иногда - какие-то орехи. Пару раз на обед приносили тюрю, сваренную на густейшем мясном
бульоне. Олег же, не в силах избавиться от наваждения, за всё время так и не прикоснулся ни к
чему. Невольники заметно повеселели: "цивилизованное общество" начало казаться им не
таким уж страшным, как вначале. Утром четвертого дня Махмуд даже принес им два бурдюка
пахучего красного вина, которое бывшие ратники с восторгом пустили по кругу. Затем
пленников стали звать по одному за дверь - видимо, связывая на улице руки за спиной.
Середин пошел одним из последних. От слабости у него кружилась голова, но ведуна это
только радовало: чем быстрее иссякнут силы и остановится сердце, тем скорее он избавится от
мук совести, от потустороннего взгляда еще живого человека. Тем скорее увидит прекрасную
Мару и перейдет наконец-то зачарованный Калинов мост.
- Э-э, а с этим что такое? - уперся в грудь Олега пухлый палец торговца. - Махмуд,
что вы с ним делали? Да за него не то что двадцати динаров, двух никто не даст!
- Прости, господин, - подобострастно склонился слуга. - Мы не мешали отдыху
урусов. Видать, они сами лишали его пищи.
- Проклятье! Урусы, кто вы есть не кормил... Хотя какая разница? Уводи их, торг ждать
не станет. А этого обратно загони, откармливать придется... Долго откармливать, проклятье...
Всегда с этими урусами не так.
Олега пихнули обратно за дверь, и он вернулся в свой угол, сел на прежнее, еще не
успевшее остыть, место. Где-то через полчаса внутрь ступил стражник с ятаганом, поставил на
ближний к двери топчан миску с кашей, кувшин. Спустя несколько часов заглянул снова, с
очередной порцией, и озадаченно замер, увидев предыдущую посудину нетронутой. Ушел.
Очень скоро он вернулся вместе с Махмудом и тяжело дышащим хозяином.
- Не ест! - со всех сторон осмотрел миску толстяк. - О Аллах, за что ты напускаешь на
меня таких дикарей, что готовы сдохнуть, лишь бы разорить меня на лишние двадцать динаров?
Тупая лесная свинья! - Он побежал к Середину: - Тупая лесная свинья, ты отчего не
кормишься? Как это на их языке? Кутайте милостиво... Махмуд, неси миску. Кушайте
милостиво... Может, он боится? Видит дорогую кашу и думает, что это не для него? Может,
боится, что накажут? Урус, можно... Ам, ам, ам. Можно. Еда! Счастье! Цивилизация! Тупая
овца! - Торговец схватил миску и ткнул Олегу прямо в лицо: - Жри, обезьяна безволосая!
Якуб, запихни это ему в пасть. Может, тогда поймет.
- Махмуд, давай... - Стражник, чуть отодвинув хозяина, вогнал большой и
указательный палец Олегу в щеки, вынуждая открыть рот, а слуга принялся запихивать внутрь
рис. Очень скоро он набил Середину рот так, что аж щеки раздуло. Белей-паша бегал сзади и
громко предупреждал:
- Зубы, зубы не выбейте! Беззубого за больного примут, вдвое в цене упадет.
- Он не глотает, господин, - выпрямился слуга. - Как говорят мудрецы, всего один
мальчик может привести осла на водопой, но даже целая армия не в силах заставить его пить.
- Ты у меня поумничай еще! - Толстяк треснул Махмуда кулаком по плечу. - Может,
это для него запретная пища? Кто их, дикарей лесных, знает? Я ведь тоже свинину под страхом
смерти жрать не стану. Тупые безмозглые существа со своими языческими суевериями.
Махмуд, сбегай к Айре, пусть даст... Ну, пусть курагу даст. Нет, стой. Он не знает, что это.
Может испугаться... О, проклятье, двадцать динаров! Пусть даст рыбу. Ну, что от моего обеда
осталось.
Пользуясь тем, что его отпустили, ведун наклонился и выплюнул рис обратно в миску.
- Плетей ему дать надобно, - посоветовал стражник. - Тоды враз вразумится.
- Нельзя, Якуб, нельзя. Коли на теле следы плетей останутся, любой покупатель враз
поймет, что раб непослушный, что наказывать часто приходится.
- Раскаленным железом прижечь. Где-нибудь в незаметном месте.
- Где на теле незаметное место найдешь? Его же осматривать станут, за глаза и зубы не
возьмут.
Грохнула дверь, к хозяину подбежал Махмуд:
- Вот, голову она сварила. Там мяса немного осталось.
- Дай ему.
Слуга толкнул пальцем Олегу нижнюю челюсть, запихнул за зубы ломтик рыбы, присел,
глядя на горло:
- Не глотает.
- Та-ак... - задумчиво почесал подбородок Белей-паша. - Ну, коли ходить пару дней
не сможет, так беда не велика. Всё едино толку с него нет. Якуб, тащите его на двор, киньте на
живот к пруду, задерите на бортик ноги, да отлупите палками по подошвам так, чтобы в брюхе
отдалось. Бейте, пока есть не начнет. Только не до крови, чтобы шрамов не было. Давайте,
работайте!
Назад ведуна приволокли, когда уже стемнело. Ходить он действительно не мог - после
многочасового избиения ноги ничего не чувствовали до колен. Махмуд поставил в изголовье
топчана миску кураги и кувшин с водой:
- Надумаешь - брюхо набить тебе хватит.
Но Олег при взгляде на еду опять вспомнил мертвый взгляд Даромилы и отвернулся.
Новый день ведун провел у пруда, с задранными на край ступнями. Возле лица его стояли
две миски - с водой и розовато-оранжевой, полупрозрачной курагой. Белей-паша несколько
раз, переставляя русские слова, повторил, что, если он хочет избежать наказания, то должен всё
это съесть и выпить, после чего дал знак слугам. Они лупили пленника по ступням около
получаса, потом куда-то ушли. Вернувшись, глянули в миску, опять начали стучать по ступням.
Затем их послали по каким-то делам, но вскоре они вернулись, взялись за палки, опять ушли...
Олег же лежал, глядя на светлую полоску под створками ворот, и ждал. Во рту у него
было сухо, как в пустыне, язык не шевелился, мысли тоже путались. В животе поселилась и
никуда не уходила острая резь, сердце, несмотря на жару, стучало через раз. Это означало, что
скоро уже конец. Скоро. Совсем скоро... И наконец он увидел, как от ворот двора к нему идет
Мара, прекрасная, как ангел избавленья. В этот раз ее волосы были аккуратно собраны на
затылке и заколоты золотой шпилькой с двумя рубинами, платье было бархатное, алое, которое
плотно облегало стройное тело, совершенно не соответствуя здешним модам. Богиня смерти
обошла Середина, присела на край пруда и вскинула руку, над которой закружился золотистый
вихрь, превратившийся в костяную чашу с тонкой золотой полоской по краю.
- Ты опять искал меня, ведун? - ласково поинтересовалась она.
- Да, прекрасная Мара, - с трудом шевеля сухим языком, ответил Олег. - Я заждался
твоего прихода.
- Вижу, - кивнула богиня, покачивая чашей и глядя на нее, а не на Середина. - Вижу.
Ты разочаровал меня, ведун. Очень разочаровал. Я думала, твоему слову можно верить. А? -
Она перевела взгляд на распластанного невольника. - Именно тебе я почему-то доверяла. Хотя
смертные редко помнят свои зароки. Ты помнишь, что мне обещал? Ты обещал возносить мне
хвалу по пять раз в день до первого снега. И должна признаться, твои молитвы мне нравились.
Но, увы, лето едва зашло за середину - а ты уже просишься в мои чертоги. Смертные,
смертные... Ты оказался таким же, как все.
Мара наклонилась, поставила костяную чашу между миской кураги и деревянной пиалой
с водой.
- Но я милостива. И никогда не отказываю в глотке своего зелья тем, кто тянется к моей
чаше. Я понимаю, человек слаб. Ты можешь сделать свой глоток, ведун, коли больше ни на что
у тебя не осталось ни воли, ни сил. Ты не поверишь, но люди молят меня о спасении жизни
даже реже, чем о смерти. Наверное, я смогла устроить мир вечного блаженства куда лучше,
нежели великий Сварог - мир живых. Ты пей, пей. Я не стану мстить тебе за обман.
- Я... - просипел Олег, потом поднял голову, ткнулся ею в жидкость, сделал несколько
глотков, промачивая язык и горло. - Я никогда не нарушаю своих обещаний. Сказал - значит,
сделаю.
- Смертные слабы, ведун.
- Слабы. Но их воля ни в чем не уступает воле богов!
- Ты хочешь сказать, что намерен доказать свое утверждение? - приподняла брови
Ледяная богиня. - Ну-ну, хотелось бы верить. Тогда... Тогда до встречи, ведун. Твой зарок дан
до первого снега. Я приду за тобой, когда на лицо твое упадет первая снежинка, ведун.
Она поднялась и пошла через двор, рассеиваясь на ходу в знойном воздухе. Середин
ткнулся лицом в миску, допил остатки воды, потом сжевал сушеные абрикосы и уронил голову
между опустевшими емкостями.
Кто-то вдруг начал громко звать хозяина:
- Белей-паша, смотри! Он всё выпил и съел.
- Я знал, что урусы понимают только язык палки, - в голосе торговца звучало явное
облечение. - Отнесите его в людскую, поставьте рядом воду. Ладно, и абрикосов с заднего
двора тоже насыпьте, от них брюхо не свернется. Однако этого негодяя, чтобы взять цену,
придется откармливать много дней.
На два дня Олега ставили в покое, только еду и питье приносили. Впрочем, ступни болели
так, что он всё равно не мог толком ходить. Поэтому он лежал и смотрел в потолок, мучительно
стараясь не вспоминать о девушках и, следуя зароку, пять раз в сутки долго и старательно
возносил хвалу прекрасной Маре, пытаясь говорить как можно искреннее.
На третье утро к нему заглянул Белей-паша в сопровождении всё той же парочки.
Вспомнив читанные в детстве в детективах тюремные правила, Олег поднялся, для вида
постонав.
- Голову поклони! - потребовал торговец. Середин неумело поклонился, но Белей-паше
хватило и этого выражения покорности. Он подступил, деловито пощупал мышцы Олега,
заглянул ему в зубы, постучал по животу:
- Костяк хороший, но надобно веса нагнать и мяса. Махмуд, найди ему какое-нибудь
тряпье, дабы кожу не спалил, и поставь пока к колодцу у репейника. Да, и повесь ему серьгу. А
то ходит, как свободный.
- Да, господин, - поклонился слуга и потянул из пояса веревочный конец. Оказалось,
что опоясан он был не толстым канатом, а косичкой из множества переплетенных толстых
шнурков, каждый в локоть длиной. Таким шнурком он смотал невольнику руки за спиной и
подпихнул того к выходу: - Топай. Хватит, навалялся.
Во дворе он оставил Олега под лесенкой, ведущей на второй этаж, сам нырнул в низкую
дверцу возле одной из лунок для винограда. Вернулся Махмуд с намотанной на руку цепью,
сплетенной из проволоки миллиметра три толщиной, повесил ее ведуну на шею, ухватился за
мочку уха, оттянул, чем-то больно уколол - Середин даже вскрикнул от неожиданности, -
потом что-то покрутил, теребя рану, поплевал, дернул за свисающую с шеи цепь:
- Пошли.
На этот раз его вывели со двора. Пройдя по улице мимо нескольких ворот, они свернули в
широкий проем, откуда доносился деловитый звон. Это была, естественно, кузня. Мастер -
коричневый, как истершийся ремень, морщинистый старик - сидел на корточках у
разведенного прямо на земле огня и выстукивал крупный рыболовный крючок на гранитном
булыжнике, покрытом множеством белых "оспин". Олег просто глазам своим не поверил:
восточные мастера всегда славились умелой работой, и чтобы здесь это происходило подобным
образом... Может, это вовсе и не кузнец, а так, недоучка примазавшийся?
- Зацепи его, - снял цепь с шеи невольника Махмуд и протянул мастеру.
Тот кивнул, покрутил перед глазами звенья цепочки, отвалился на спину, нашел среди
сваленного на циновку хлама кусочек проволоки, кинул в огонь и принялся дергать за
свисающий с потолка шнур. Откуда-то послышалось пыхтение мехов, огонь в очаге
подпрыгнул, загудел. Пока проволока раскалялась, кузнец обмотал конец цепи Середину вокруг
ноги, потом выхватил клещами успевшую раскалиться железную палочку, согнул о камень,
вставил между крайним звеном и тем, до которого оно дотягивалось. Отпустил, перехватил
губками клещей быстро темнеющие кончики, ловко скрутил на пять оборотов, затем черпнул
ладонью воду из стоящей по левую руку ношвы и плеснул на скрутку. Вверх с тихим шипением
взметнулся пар.
- Фельс давай.
"Халтура! - едва не закричал ведун. - Кто же так цепи заклепывает! Да эту проволочку
любым камнем сбить можно!". Но сдержался. Не хватает еще учить туземцев, как его
правильно на цепи держать. И потом, с другой стороны, голыми руками такую скрутку
действительно не развернуть, только пальцы раздерешь о проволоку.
Махмуд кинул халтурщику медную монетку, свободный конец цепи намотал Олегу на
шею и повел дальше. Парой минут спустя они вышли из города через другие, не обращенные к
морю, ворота и двинулись по дороге, обсаженной абрикосовыми деревьями. Правда, здесь еще
не созревшие плоды осыпали ветви лоснящимися зелеными кругляшками. Либо порода
позднеспелая, либо вовсе дичок.
Перед коротким мостиком, выгнувшимся над ручьем с метр шириной, Махмуд повернул
влево, прошел по узкой тропинке между какими-то саженцами и зелеными колючими
растениями, вправду похожими на репей, остановился под старой шелковицей возле ручья, еще
более узкого, чем предыдущий - с локоть, наверное. На берегу к нему примыкало пересохшее
русло другого, явно рукотворного ручья - уж очень аккуратная ложбинка уходила вдаль к
пышному зеленому саду. Странным было то, что пересохшая оросительная канавка находилась
примерно на три локтя выше журчащего ручья, в русле которого была вырыта яма в полметра
глубиной.
Махмуд, насвистывая, раскрутил цепь, обмотал вокруг шелковицы, повесил на нее замок
- обыкновенный, висячий, с кулак размером, - снял с ветки сшитое из толстой кожи ведро с
широкой ручкой:
- Смотри на меня, урус. - Он спустился к нижнему ручью, расставил ноги по сторонам
от русла, зачерпнул из ямы воду, вылил в верхний ручей, зачерпнул из нижнего, вылил в
верхний. - Понял? Коли вода в дом и сад течь не станет, получишь опять палками по ногам. И
шелковицу не жри. Увижу, что язык черный - тоже отлуплю. Хотя... Ты же всё равно
человеческого языка не понимаешь. На, работай!
Олег посмотрел на свои ноги, на замок. Подручными средствами ни от того, ни от другого
не избавиться. Значит, выбор у него только между тем, чтобы быть битым или работать.
Причем лишь второе позволит ему сохранить силы - так, на всякий случай. Всё равно Мара
раньше первого снега за ним не придет.
Ведун спрыгнул вниз, взялся за ведро. Зачерпнул - вылил, зачерпнул - вылил. Кажется,
именно это и называется: ручной насос. Зачерпнул - вылил. Зачерпнул - вылил. Тонкий
ручеек радостно поструился но пересохшему руслу, убегая к далеким кронам. Зачерпнул -
вылил. Зачерпнул - вылил.
Махмуд, понаблюдав за невольником минут десять, ушел по своим делам. Олег
остановился, потрогал ноющее ухо, нащупал серьгу размером с ноготь большого пальца.
Наверное, с меткой хозяина. Как бы не загноилось... Хотя это уже не его проблемы.
Он теперь - просто вещь, говорящая машина. Пусть хозяин голову ломает.
Зачерпнул - вылил. Зачерпнул - вылил.
Шелковица удачно растет. Тень как раз на рабочее место падает. А то к вечеру от жары и
свихнуться можно. А так: тень есть, воды в избытке. Вот оно - счастье.
Зачерпнул - вылил. Зачерпнул - вылил.
И так теперь с молитвой Маре до самого первого снега... Интересно, а он тут вообще
выпадает, снег-то?
Надо признать, кормили у Белей-паши неплохо. Рис - от пуза, курага, абрикосы -
сколько в миску зачерпнуть сможешь. Иногда хозяин подбрасывал от щедрот кусочек рыбы или
указывал заварить муку в густом мясном бульоне с кусочками хрящей. Первую неделю у
Середина от тяжелой однообразной работы страшно болели спина и руки, но вскоре он
втянулся, боль отпустила. Ухо, которое Махмуд каждый вечер макал в чарку с вином,
затянулось без всяких проблем, а спустя полтора десятка дней Олег получил свое первое
поощрение или даже повышение - из людской, с жесткого топчана, его перевели под
лестницу, выделив несколько охапок соломы и две камышовые рогожи.
На ночь Белей-паша пристегивал его за цепь к лестнице, но в остальном обитатели
богатого дома начали относиться к новому рабу с куда большим доверием. Достаточно сказать,
что на работу его водили теперь, не связывая рук - а это много значило. Ведь Махмуд был
безоружен, и при неожиданном нападении его в минуту можно было задавить цепью... И
принять честную смерть от одного из вооруженных туземцев, коих везде ходило немало.
- До первого снега, - время от времени напоминал себе ведун. - Я связан клятвой до
первого снега. А там посмотрим...
Вскоре Белей-паша получил где-то новую партию рабов,
...Поділитися у соцмережах
