Жанр: Электронное издание
Prozor19
...сть вылезала из реки и кустарника каждую ночь, сразу после сумерек. Однако
защитные линии, что наносились колдунами вокруг своих стоянок, останавливали болотников и
мавок лучше каменной стены. Беда случилась, когда как-то днем из-за Калинова моста
вырвалось чудовище с зеленым шипастым телом и пятью головами на длинных змеиных шеях.
Олег, к стыду своему, ввязался в схватку с чудищем наравне с простыми дружинниками,
приняв монстра за виверну - тварь, у которой вместо каждой отрубленной головы вырастают
две, пока не отрубишь одну "настоящую". Однако кто-то из храмовых воинов заметил, что
дракон не тревожит разбросанные кости, и победил его простейшим заклинанием против чар:
виверна оказалась обыкновенным мороком. Однако в схватке с ней по-настоящему погибли
четыре человека. Ран на их телах не имелось - наверное, слишком сильно испугались или
поверили в свою смерть.
- И чего там на этот раз? - увидев вернувшегося от реки ведуна, поинтересовался Явор,
ловко разделывавший нутрию. Его стараниями в котле общего дома никогда не переводилось
свежее мясо, а вокруг юрты сохло уже немало натянутых на каркасы из толстых прутьев,
выскобленных звериных шкур.
- Ногилюд пытался заклятье с камней снять.
- Ну, и как?
- Теперь у нас в лагере осталось только два колдуна.
- Себя считаешь?
- Нет, Явор. И вас тоже...
На берегу Смородины храмовые воины внезапно заявили, что снимать с реки заклятье -
не их дело. Они должны лишь получить и доставить на Руян долю великого Святовита.
Поэтому они ничего не предпринимали, терпеливо ожидая, пока реку перейдет кто-то другой.
- Это кто?
- Велимудр, что при князе Белецком, да этот, нелюдимый, в волчьей шкуре, который при
князе Рюрике.
- Может, они что придумают?.. - вернулся к работе служитель Святовита.
Олег же, обойдя юрту, углубился в кустарник. Вскоре он вышел на небольшую
прогалинку, облюбованную несколько дней назад, опустился на колени, опрокинул вторую из
воткнутых в землю палочек, прикрыл глаза и заговорил:
- Тебе хвалу возношу, прекрасная Мара, красивейшая из богинь, прекраснейшая из
всего, созданного под этими небесами. Твой голос ласкает сердце, как теплый летний ветерок,
твои глаза завораживают, как магия полнолуния, твои губы порождают желания, от которых
закипает кровь, улыбка твоя чарует, словно рассвет над горным озером, волосы волнуют,
словно видения темной ночи, дыхание душисто, будто цветение персикового сада. Жесты твои
легки и грациозны, руки тонки и изящны, а пальцы точены, словно изваяны резцом мастера из
слоновой кости. Прекрасны линии твоих плеч, соблазнителен подъем груди, изящна талия,
манят к себе движения бедер, покатость живота. Ноги твои стройны и свежи, как первый луч
солнца, а каждый шаг разит, словно лезвие меча, оставляя вечный след в душе любого
мужчины. А как прекрасен румянец на прохладных бархатных щеках, как загадочен взмах
ресниц, поворот головы, сколько гордой грации во вскинутом подбородке! Ты воплощаешь все
радости мира, смысл жизни, цель существования, ты создана на счастье и на гибель, ибо даже
гибель не страшна, коли служит платой за твои объятия. Каждый миг без тебя растягивается в
вечность, и пища не имеет вкуса, и влага не утоляет жажды, воздух давит грудь, сон не дает
отдыха, а солнце - тепла. Без тебя мир сер и скучен, и я бросился бы в огненную пропасть,
если б не знал, что увижу тебя снова, прекраснейшее творение Сварога!
- С кем это ты такие речи ведешь?!
- Верея? - Ведун поднялся на ноги, отряхнул колени. - Что ты тут делаешь? Ты что,
следишь за мной?
- Третий день, - призналась боярыня. - С кем ты тут разговариваешь? Берегиню
сманиваешь? Полудниц совращаешь? Тебе чернавок мало, с которыми ты ни на одну ночь не
расстаешься? Ну, с кем? - Девушка подошла вплотную, ее щеки горели, а дышала она так
тяжело, словно не таилась в кустах, а бежала к нему от самого Калинова моста.
- Тебе-то какая разница, благороднейшая из женщин? Разве я не должен забыть тебя
навсегда?
- От твоих речей у меня начинает болеть сердце, горит душа, у меня от них ноги
подгибаются, ведун. Я хочу знать, кому они предназначены. Покажи мне ту счастливицу, что
вызвала в тебе такое восхищение!
- Я ведь говорил, Верея. Нет у меня иных женщин, кроме тебя. Неужели ты мне не
веришь?
- Не верю, ведун. Ты ночуешь под одной крышей с двумя красными девками, ты бегаешь
в кусты к каким-то полудницам. Разве так помнят и любят?
- Только о тебе помню, - обхватив за плечи, привлек к себе Верею Олег. - Только тебя
знаю, только тебя люблю.
- Врешь, - прошептала боярыня, но отвернуться от поцелуя не попыталась.
От жаркого прикосновения у Середина самого закружилась голова. Не в силах
сдержаться, он опрокинул девушку на спину, торопливо расстегнул свой пояс, рванул завязку
штанов. Скользнул рукой по ноге любимой от щиколотки вверх, одновременно поднимая
подол, и нетерпеливо ворвался во врата наслаждения.
- Да... Да... - Верея вцепилась ему в волосы, привлекла к себе, тяжело задышала в
ухо. - Да, да!
И лишь когда волна сладострастия лишила их обоих сил, внезапно заявила:
- Как ты всё-таки груб, ведун. Груб и невоспитан. Чуть чего взбрело в место чуть ниже
живота, так сразу опрокидывает, подол задирает, по траве валяет.
- Ну, извини, боярыня.
- Не извиню! Неужели непонятно, что сарафан испачкается, помнется? Одежду нужно
сперва снять. На землю что-нибудь расстелить. Ну, чего стоишь? Распускай завязки на юбке.
Если я у тебя одна, то ныне не отпущу, пока всего не получу, целиком. Чтобы до завтрашнего
дня ты больше уже ничего ни с кем не смог. Так оно будет надежнее. Или ты не согласен?
- Я согласен на всё, любимая. Лишь бы ты была со мной.
Расстались они только через два часа. Боярыня, покачиваясь от изнеможения, стала
пробираться к стоянке князя Рюрика, а Олег, наклонившись, собрал раскиданные палочки, три
из них воткнул, чтобы не сбиться со счета, и виновато прошептал:
- Ты прекраснейшая из богинь, великая Мара. Из богинь... Нужно будет прихватить
завтра коврик вроде молитвенного. А то ведь и колени недолго о землю застудить.
Когда Середин вернулся к юрте, его ждало еще одно подзабытое зрелище: на том краю
лагеря, что занимали новгородцы, ржали кони, недовольно мотая головами, а воины боярина
Лебедяна накладывали им на спины потники, седла, затягивали подпруги. Обычно табун с
воинскими конями пасла стража в стороне от воинского лагеря, в нескольких верстах.
Рискованно, конечно, можно разом всех скакунов лишиться - но деваться некуда. Конь не
мотоцикл, его на недельку не заглушишь, под навес не закатишь. Лошадь за неделю такую кучу
под этим самым навесом навалит - сам захочешь за десять верст убежать.
- Уходят, - сообщил Явор, с силой растягивая шкурку, прежде чем укрепить ее на
новенький каркас. - Лопнуло у боярина терпение. Не верит боле, что доберется до сокровищ.
Опять же чародея своего лишился. Мудрый был старик. Но, видать, никому волхва
черниговского Вельмеся не одолеть. Самый сильный он на Руси. Был таковым, таковым и
остался.
- А ты веришь?
- Во что?
- В то, что мы сможем снять заклятие и добраться до добычи князя Черного?
- Верить надобно в мудрость богов и в их милость к своим детям. В остальном смертным
належит уповать на смирение и терпение.
- Значит, смирение есть главная добродетель?
- И терпение, - добавил Явор и принялся сосредоточенно соскребать со шкурки остатки
мездры.
На вкус мясо нутрии почти не отличалось от зайчатины, суп и вовсе получился
наваристый, как со свиного окорока, а потому Олег, когда его подозвали к котлу на ужин,
решил голову происхождением мяса особо не забивать, а работать ложкой побыстрее, пока
менее брезгливые спутники щи первыми не выхлебали. Разумеется, по обычаю кушать
положено в очередь. Но как это объяснить щекастому Чеславу, у которого разум ребенка, а
брюхо - взрослого мужика?
Когда дело дошло до самой гущи, осевшей на дне, до сочных, пропитанных отваром,
полупрозрачных луковиц, крупных кусочков репы и косточек с хрустящими хрящами, девушки
съели всего по паре ложек и отвалились от котла.
- Благодарствую этому дому, сыты безмерно, - поклонилась присутствующим
Даромила.
- Можно подумать, не ты готовила, - оглянулся на нее Середин. - Это тебе спасибо. У
тебя руки золотые.
- Скажешь, боярин, - довольная Даромила опустила глаза, а на щеках ее проступил
румянец. - Было бы мясо хорошее да капуста. Варево из этого устроить - дело нетрудное.
- Я пока за водой схожу, - подняла у порога опустевший бурдюк ее подруга. -
Запамятовали о сыте совсем.
Она почти уже шагнула наружу, и тут боярин Чеслав, провожавший ее жалобным
взглядом, вдруг громко и четко воскликнул:
- Желана!
Девушка вздрогнула, словно ее ударили, оглянулась. Выронила бурдюк, кинулась назад и
упала перед несчастным на колени, схватила за руки:
- Что ты сказал? Что ты сказал?!
- Желана.
- Что?
- Желана.
- Вы слышали? - оглядела всех девушка. - Вы слышали? Он меня назвал! Он начал
говорить!
- Желана, - опять повторил Чеслав.
- Он говорит!
- Конечно, милая, - кивнул старший из служителей Святовита. - Чтобы поменять ему
судьбу с плохой на хорошую, нам пришлось сильно повредить его разум. Но это не навсегда.
Он исцелится. Он уже исцеляется. К зиме совсем обычным смертным станет. От прочих и не
отличишь.
- Сокол ты мой писаный! - крепко поцеловала боярина девушка. - Давай, суп доедай.
Тебе силы нужны. А нам котел - воды закипятить. Давай...
Она подпрыгнула, за дверьми подхватила бурдюк и со всех ног понеслась к ручью.
- Вот теперь я понял, чего мы ждем, - пробормотал Олег. - К осени он ведь сможет
разговаривать, так? Но память ворона никуда не денется, останется при нем. Коли ворон видел,
как князь Черный из Мурома уходил, как с хазарами рубился, то видел, и как тот добычу свою
прятал, как мудрый Вельмесь реку заговаривал, правильно? А зная заклятье запирающее,
нетрудно и отпорку к нему подобрать...
Храмовые воины предпочли отмолчаться. Только Даромила спросила из-за спины:
- Как мыслите, оставит боярин Чеслав Желану нашу при себе, как исцелится, али
отвернется, знатную невесту искать станет?
- Далеко смотришь, красавица, - задумчиво ответил ей Явор. - Тут бы до осени
дожить. Может статься, Желана этакой невестой станет, что сама не захочет с нищим боярином
связываться, князя себе вровень возжелает.
- Нешто бывают нищие бояре? - всплеснула руками Даромила.
Мужчины в ответ снисходительно засмеялись.
После гибели Ногилюда снять заклятие с реки никто более не пытался.
Медленно, день за днем тянулось знойное лето. Дружинники, валяясь при оружии между
лесочком и кустарником, вяло переговаривались о том, что ныне, видать, засуха опять выпадет
и хлеб не уродится. А может, и репы не будет. Хотя, конечно, может, и обойдется. Кто
старательно выстругивал древки для стрел, кто - деревянные ложки из приготовленных для
костра чурбаков, кого боярин посылал на охоту. Но большей частью люди скучали. Чай не
усадьба, хлопот по хозяйству никаких. И не развлечься весело - с пивком, баней, песнями и
девками. Только журчание реки да серая нежить, что бродит в темноте округ заговоренных
линий.
Олег, как и поклялся богине, по пять раз в день отправлялся на уютную полянку, чтобы
вознести хвалу своей спасительнице. Туда же хоть раз, но приходила и Верея, дабы лишить
своего безродного избранника всех сил и тем увериться в его верности тайной ночной порой.
На четырнадцатый день не выдержал боярин Вышемил из-под Ржева, что неподалеку от
Твери, и ушел восвояси, уведя с собой полсотни враз повеселевших удальцов. Еще спустя два
дня бесследно сгинул Велимудр, волхв Белецкого князя. Однако сам князь, поглядывая на
юрту, в которой невозмутимо занимались своими делами храмовые воины, всё же решил
остаться, подождать - авось, как-то всё в конце концов и образуется. Итого на берегу реки
Смородины оставались надеяться на столь близкое, но всё же недоступное богатство почти две
сотни человек. Полусотня дружинников под золотым соколом на вымпеле князя Рюрика,
немного больше - под рукой князя Белецкого, и два небольших отряда двоих друзей, бояр из
Верховских княжеств. Они ждали чуда уже почти месяц и явно не собирались отступать.
Лето, жара, однообразие. Олег почти физически ощущал, как сонная одурь накрывает
собой искателей сокровищ, и только два человека в этом мире жили полноценной, радостной
жизнью: Желана и Чеслав. Девушка искренне восторгалась каждому новому слову, которое
удавалось услышать от боярина, а тот, в свою очередь, изо всех сил стремился порадовать свою
покровительницу. И каждый день для них был наполнен новыми событиями и отрадой. Когда
однажды покой над рекой разорвал звук трубы, Олегу показалось, что мир перевернулся. Он
как раз отдыхал после обеда на медвежьей шкуре в тени, у почетной северной стены. От
неожиданности Середин едва не подпрыгнул до потолка, откатился к очагу, подхватил с пола
саблю и выскочил наружу.
Труба заставила вскочить не его одного - на ногах стоял весь лагерь. Ратники смотрели в
сторону вымпела с золотым соколом, а вскоре до Олега докатился голос и самого князя Рюрика:
- Други мои! Мои соратники! Ровно тридцать лет назад отец мой, славный князь
Буривой ступил на брег реки Кержени и воткнул в него свой вымпел, провозгласив земли
своими. Там была построена первая усадьба нашего рода, там ныне мною крепость поднята.
Тридцать лет ныне княжеству моему! Посему решил я пир ныне устроить и всех на него
сзываю! Будем ныне под защитой общей черты сидеть, общие кашу с мясом есть, вместе
мед-пиво пить!
Ратники, естественно, радостно зашумели, а Середин отступил обратно в юрту.
Принимать угощение от человека, невеста которого каждый день бегает к нему потихоньку на
потаенную поляну, для его совести было уже слишком. Коли нехорошо поступаешь - так будь
честным, хоть в друзья не набивайся...
К счастью, отдельного приглашения ведуну князь Керженецкий не присылал, поэтому
Олег смог остаться у себя вместе с боярином Чеславом и девушками, которые благоразумно на
пир к многим и многим истосковавшимся по ласке мужикам решили не ходить. Храмовые
воины, тоже уставшие от однообразия, только обрадовались, что есть на кого оставить кровь
ворона. Сложили рядком на мужской половине бердыши и скрылись за пологом.
Стены юрты звуков почти не сдерживали, поэтому ведун прекрасно слышал все здравицы,
которые вскоре перешли в шумный гомон, смех, дружные протяжные песни. Когда на землю
опустились сумерки, голоса стали заметно тише, сливаясь в общий гул. Расходиться никто
определенно не собирался, и Олег, не дожидаясь своих соседей, улегся спать, предварительно,
на всякий случай, заговорив порог от колдовства, дурного глаза и любой нежити. Мало ли кто
там, на пиру спьяну черту заговоренную нарушит - тогда хоть в юрту болотники зайти не
смогут...
- Сюда!!! На помощь! Скорее! - Крик ужаса вырвал Олега из полудремы - по его
ощущениям, не прошло и минуты, как он закрыл глаза. Еще не до конца придя в себя, ведун
привычными, ставшими уже рефлекторными, движениями сцапал щит, схватил всегда
лежащую под рукой саблю, выскочил из юрты. Он успел увидеть перед собой широкую улыбку
князя Рюрика - и в тот же миг на затылок ему обрушилось что-то твердое и весьма
увесистое...
...В себя он приходил тяжело. По голове словно катались осколки кости, постоянно
утыкаясь то в одно место, то в другое, вызывая резкие спазмы, от которых хотелось выть и
грызть что-нибудь зубами. Наконец он открыл глаза - и увидел такое, что подумал, будто всё
еще спит. Уже светало. Над берегом слышался довольный гогот, стоны, крики - мужские и
женские. Прямо перед глазами какие-то лысые люди с усами и бритыми подбородками, одетые
в штаны и рубахи из тонко выделанной кожи, сворачивали юрту - его юрту! Олег дернулся
было к ним, и лишь теперь понял, что только привязанные к чему-то высокому руки
удерживают его на ногах. Он кое-как нащупал землю, дав отдых рукам - и кисти тут же
ответили новой резкой болью.
- Так-так, навроде проснулся наш колдун, зашевелился... - Олег снова увидел перед
собой довольную ухмылку князя Рюрика. - Ну, как? Нравится тебе мое веселье? Нравится?
- Ну, ты тварь... - покачал головой Середин. - Ну, ты выродок... Зачем?
- Зачем?! - чуть не подпрыгнул на месте Рюрик. - Зачем?
И он неожиданно со всей силы ударил Олега в челюсть. Потом еще, еще, подхватил с
земли что-то тяжелое и принялся лупцевать ведуна по бокам, по ребрам, по животу. А когда
выдохся, подступил и снова переспросил:
- Зачем? Думаешь, не знаю, ведун, чем вы с Вереей в кустах каждый день занимались?
Для чего она, что ни вечер, в одиночку свежестью подышать убегала? Хочешь узнать, каково
это знать, как твою женщину нелюдь какая-то пользует? Так на, смотри!
Схватив за подбородок, князь Керженецкий повернул его лицо с такой силой, словно
собирался сломать шею, и Олег увидел распластанную на земле, обнаженную, плачущую
Даромилу с распущенными волосами, над которой, спустив штаны, вовсю трудился один из
непонятных чужаков. Еще двое, удерживая девушку, явно дожидались своей очереди.
- Ах ты, ублюдок! - зашипел от ненависти ведун, изогнулся всем телом, попытался
сорваться с привязи.
- Че морду воротишь? - обрадовался его реакции князь. - Нет, ты смотри!
Рюрик опять повернул его к несчастной девушке, которая уже не могла сопротивляться, а
только плакала навзрыд и стонала от резких толчков. Немного дальше точно так же чужие
воины развлекались с Желаной. Рядом бегал Чеслав и по-детски наскакивал на них,
безоружный, что-то кричал.
- Ага, понравилось! - Князь отпустил его голову, только чтобы несколько раз ударить
по лицу, потом снова повернул любоваться страшным зрелищем.
У Даромилы как раз поменялся насильник. Безобидный Чеслав, похоже, надоел чужакам.
Один из грабителей отпихнул его в сторону, выхватил меч и на всю длину вогнал в живот, пару
раз провернув для верности клинок.
- Вот теперь будешь знать, как чужих женщин соблазнять. Будешь знать - хотя и
недолго.
Князь Керженецкий опять принялся избивать его подобранной палкой, но уже без
прежней ярости - похоже, главный запал он уже выплеснул.
- Нет, я иначе сделаю... - Он вытянул меч, завел клинок Олегу между ног, поднял
наверх. - Я стану медленно резать тебе то, чем ты баб приманиваешь, и слушать, какие песни
ты при этом станешь петь.
- Рю-юри-ик!!!
В истошном вопле Середин узнал голос Вереи. Князь тоже повернул голову на звук,
осклабился:
- Ты глянь, соскучилась... А с тобой я еще повеселюсь.
Он отвел меч влево для широкого поперечного замаха. Зная, что таким ударом отрубают
головы, Олег закрыл глаза и, готовясь к новому переходу через Калинов мост, прошептал:
- Прекрасная Мара...
В голове, у правого виска, взорвался разноцветный фейерверк, и... И Олег ощутил иод
спиной влажный холодок. Он рефлекторно попытался встать - но тут же взвыл от страшной
боли во всем теле. Вторым открытием стало то, что руки его больше не были связаны. Третьим
- он ничего не видел, хотя и хлопал веками. Он вскинул руку, невольно застонав, прикоснулся
к глазам... Нет, слава Свароту, они не выколоты и не выжжены. Тогда...
- Похоже, ведун-то не мертвый... - услышал он откуда-то сбоку, попытался повернуть
голову, но и это движение вызвало взрыв боли.
- Где я? Кто здесь?
- Это ты, что ль, ожил, ведун? - поинтересовались из ничего.
- Я...
Олег вдруг сообразил, где он. Это мир мертвых! Мир тьмы и пустоты! Но почему тогда
болит тело? Это несправедливо! У мертвых ничего не должно болеть! Или он станет
чувствовать себя так целую вечность?!
- Да скажите хоть что-нибудь! Кто здесь? Где я? - вопрошал он.
- Да все мы здесь, ведун, - наконец послышался хриплый голос. - Князь Керженецкий,
выродок, на пиру чем-то опоил. Очнулись уж повязанными. Торки невдалеке хоронились - с
ними, видать, Рюрик и снюхался. Они три ладьи подогнали, нас в них запихнули. А тебя, чуть
опосля, в беспамятстве сбросили.
- Значит, мы в трюме? - с некоторым облегчением понял Олег.
- А где ж еще?
- Погодите... - спохватился Середин. - Но служители Святовита - они ведь не пьют!
- А им, может, в кашу подмешали, - ответил другой голос. - Теперича все вместе
плывем. И бояре, и волхвы, и ведуны.
- Куда?
- А кто же его знает? Коли в Дон река эта заколдованная впадает, то в Царьграде продать
могут. Коли в Итиль - то и до Персии, и до Индии догнать легко. Теперича воля не наша. Там
узнаем.
- Может, за вас выкуп спросят?
- Да рази князь Керженецкий о своей подлости такой скажет кому? Нет, ведун. Вестимо,
отправил он нас с торками далече. Дабы уж точно не возвернулись.
Неожиданно послышался стук, сверху в трюм ударил ослепительный луч света. Олег
зажмурился от боли в глазах, потом чуть приоткрыл веки, огляделся, стреляя по сторонам
одними зрачками. Трюм имел в ширину метра четыре, в длину - примерно шесть-семь. Торки
набили сюда человек сорок. Узники сидели, привалившись спиной к бортам - или голые
совершенно, или в рваных и грязных полотняных рубахах, на которые их пленители не
соблазнились. Впрочем, на себе Олег тоже никакой одежды не чувствовал. Все сидели без
веревок - но что толку здесь от пустых рук?
Сверху скинули два тяжелых бурдюка, охапку лепешек, и люк снова закрылся. Тут же
послышался жалобный женский крик. Похоже, для торков веселье еще не кончилось. С кем же
они развлекаются сейчас? С Даромилой? Желаной? Вереей?
- Мара, прекрасная, всемогущая, мудрая, - закрыв глаза, искренне взмолился Олег. -
Почему я не умер? За что ты лишила меня своей милости?
Никто из пленников даже примерно не мог представить, как долго они плыли. В
непроглядном мраке трюма не было дня и ночи, а сколько раз в день им кидали воду и лепешки
- три, один или вовсе через день, никто не знал. Единственное, что хоть как-то позволяло
ориентироваться, так это состояние ведуна. На то, чтобы он из чисто лежачего положения
начал, пусть и со стонами, но садиться, должно было уйти не меньше недели. На то, чтобы
вставать и ходить, не вскрикивая от боли в разбитых мышцах и ссохшихся кровоподтеках -
около месяца.
Наконец снаружи послышался грохот, судно резко дернулось назад, послышались
тромкие вопли - и трюм открылся уже не на пару досок, а полностью. С палубы вниз опустили
узкую лестницу.
- Давайте, урусы, вылазь! - предложил один из торков, обнажив широкий меч и грозно
постукивая по краю отверстия. - Вылазь, пока копьями подгонять не стали.
Пленники полезли. Выбирались они по одному, и каждого высунувшегося тут же утыкали
носом в палубу, связывали руки за спиной, потом помогали подняться и толкали к сходням.
Где-то часа через два под палящим солнцем выстроился весь полон.
Из-под натянутого на берегу парусинового навеса появился опоясанный широким
полосатым кушаком толстяк в свободных атласных шароварах, с золотым полумесяцем на шее
и в тюрбане со страусиным пером. Задумчиво теребя рыхлый подбородок розовыми пальцами,
унизанными множеством перстней, он дошел до торка, что с мечом в руке стоял у сходней, и
недовольно фыркнул:
- Вы, что, откопали их на кладбище? Так даже в землю, милостью Аллаха, мертвецов
краше кладут.
- Помилуй, Белей-паша! - вскинул руки торк. - У нас на ладье нет для рабов вина и
персиков. Кормили тем, что сами едим. И сада с гуриями нет. Какой трюм, так и ехали. Может,
отвыкли маленько без солнца, но ведь все живые и крепкие! Здоровые, как мачта моей ладьи!
- Сколько ты за них хочешь?
- По пять динаров за каждого.
- Да ты что, Согди?! - попятился от неожиданности толстяк. - Кто же даст такие
деньги за полумертвых стариков! Даже в Теншете за них не заплатят и двух монет.
- Какие две?! - в свою очередь возмутился торк. - Ты глянь, кого я тебе привез! Это не
тощие полудохлые мальчишки и не слуги, что от слабости не смогли убежать от степного
набега. Это же воины, крепкие и сильные. Работники, каждый из которых заменит верблюда!
- Если ты желаешь получать хорошую цену, Согди, ты должен кормить своих
невольников, а не пытаться уморить их до смерти. Я готов дать тебе три монеты, но только если
ты поклянешься, что в следующий раз не станешь продавать трупы.
- Нет! Перестань, Белей-паша. Коли у тебя нет золота, так и скажи, я пойду к другому
торговцу.
- Три с половиной динара, только ради нашей старой дружбы.
- Не беспокойся, Белей-паша, они выдержат еще пару дней. А я пока поищу других
купцов.
- Ты разоришь меня, Согди! Пусть будет так. Я дам тебе четыре динара, но если ты
откажешься, то можешь и впрямь искать иных друзей, и пусть Аллах накажет тебя за
непомерную жадность.
- Четыре, - кивнул торк. - Пусть будет так. Но лишь оттого, что я устал, в походе и
желаю отдохнуть, а не заниматься делами.
- Ты сказывал, у тебя есть что-то еще?
- А, да, - кивнул торк. - Две ягодки, за которыми станут охотиться евнухи всех
гаремов. Эй, Таник, гони их сюда.
По сходням толкнули вниз девушек, на которых остались только лохмотья сарафанов, а
колени оказались сбиты в кровь. Лица выглядели совершенно по-старушечьи - серая кожа,
впавшие пустые глаза, спекшиеся губы. Олег с большим трудом узнал Даромилу и Желану.
Лица их были повернуты к причалу, но полонянки явно не узнавали ни ведуна, ни кого-либо
еще.
Толстяк подступил к Желане, недовольно сдернул остатки одежды, кинул за край
причала, деловито запустил руку ей между ног, некоторое время что-то там ощупывал, потом
похлопал по ляжкам, сдавил одну грудь, другую, оттянул губу, осматривая зубы.
- Три динара за обеих, - подвел он итог, не тратя времени на Даромилу.
- Да ты что?! Это же молоденькие лани! Упругие груди, сладкие ланиты...
- Они были молоденькими, пока на них не потоптался твой табун, - отрезал
Белей-паша. - Три динара или, клянусь Аллахом, можешь выбрасывать их в море. Я знаю,
кому интересен негодный, но дешевый товар. Никто другой не даст тебе за них и глиняного
черепка.
- Хорошо, три, - поморщился торк.
- Тогда вели их связать. Ганзи, иди сюда. - Из-под навеса появился плечистый, с
горбатым носом араб, на широкой груди которого не сходилась рубаха из пл
...Поділитися у соцмережах
