Жанр: Электронное издание
privrat
...ыдавить даже писка.
В эту минуту дверь, закрытая на засов изнутри, отлетела к стене. На
пороге стоял некто с узким блестящим лезвием в опущенной руке. Сидящее у
меня на груди вдруг раздулось, как пузырь, и лопнуло с негромким сухим
хлопком. Внутри это оказалось неожиданно пустым - только оболочка отлетела
на пол. Все это я видел, как в тумане.
Ларт подцепил то, что лежало на ковре, на кончик шпаги. Оболочка,
похожая на жабью шкуру, неуверенно шевелилась. Ларт прошептал слово - и
шкура эта вспыхнула и загорелась зеленоватым пламенем. Легиар швырнул ее в
пустой и холодный камин.
Двумя широкими шагами хозяин подошел ко мне. Я скулил, как щенок. Он
плеснул в кружку воды из кувшина и дал мне напиться.
- Хозяин, - сказал я, трясясь, - это не сон. Это уже не сон.
Глаза его светились в темноте, и свечение это понемногу угасало.
- Это не то, что ты думаешь, - сказал он терпеливо. - Это - не то,
что видели в зеркале Орлан и Луаян. Это - мерзкое, страшное, но в общем-то
не очень опасное существо из тех, что всегда были и будут на земле. Их
полно. Обычно они прячутся от людей. Это порождения ночи... Но Третья
сила-то причем? - он говорил, кажется, сам с собой.
Он хотел подняться, но я с неожиданной силой и смелостью ухватился за
его руку:
- Хозяин, не уходите...
Он сел рядом со мной. Помолчал. Сказал, раздумывая:
- Вероятно, они чувствуют ее приближение. Они тревожатся, они
шевелятся и наглеют. Они лезут из своих щелей... Или нет? - он
вопросительно на меня посмотрел.
Я сказал как мог убедительно:
- Хозяин. Я плохая приманка. На меня клюет не то, что надо. Только
всякая дрянь. Пожалуйста, снимите меня с крючка. Я больше не могу.
Он вздохнул и вдруг положил мне руку на плечо. Я замер - это было
второй раз в жизни.
- Дамир, - сказал он, - неужели ты думаешь, что я могу тебя отдать?
Я всхлипнул и ткнулся в его руку.
- Успокойся, - бормотал Ларт в темноту, - считай, что я снимаю тебя с
крючка.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ЗОВ
Лето кончилось. Ночевать под открытым небом было уже неуютно, зато
дни стояли ровные, теплые, как нельзя более подходящие для Праздника сбора
урожая.
Села, хутора и местечки праздновали, праздновали самозабвенно. Урожай
выдался небывалый, рекой лилось молодое вино за накрытыми вдоль улиц
столами, повсеместно устраивались сложные, красочные обряды, призванные
отблагодарить землю за благополучное разрешение от бремени. Хорошей
приметой считалось, если в этих обрядах примет участие посторонний
человек, странник. Руал благоденствовал - хозяева щедро благодарили его за
ту особую значительность, с которой он произносил предписанные обычаем
слова.
Кружили хороводы на площадях, кто-то карабкался на гладкий столб за
сахарной подковой, кто-то под хохот толпы гарцевал верхом на дородной
свинье; кто-то, обряженный пшеничным снопом, бродил с величальной песней
от двора ко двору и получал за каждое доброе пожелание по стаканчику, пока
не падал где-нибудь под забором на радость курам, которые тут же окружали
его кольцом, выклевывая из колосьев зерно. Дети тонко и трогательно пели
хором, молодежь краснела и перемигивалась - на подходе было время свадеб.
Руал шел от поселка к поселку, и везде его приветливо встречали столы
вдоль улиц, сытный дымок от коптилен, музыканты-умельцы со своими
звенящими гребешками, дудочками и бубнами, румяные лоснящиеся лица,
похожие на спелые плоды, и плоды, похожие на довольные лоснящиеся лица. И
там, и тут Руала звали остаться - но он вежливо отказывался и шел дальше.
Потом и время свадеб подоспело - тут уж Ильмарранен повидал всякое.
Плакали невесты, выдаваемые замуж против их желания, грозно диктовали свою
волю властные отцы, рядом ворковали парочки, которым посчастливилось-таки
соединиться по любви. И снова - рекой молодое вино, делавшее слезы
отчаяния неотличимыми от слез глубокого счастья.
Отыграли свадьбы, убрали столы с улиц, все позже вставало солнце, все
холоднее становились ночи. Руал неделю работал подмастерьем кожевенника и
заслужил старые, но еще крепкие сапоги вместо развалившихся башмаков.
Следующей большой радостью стала плотная пастушеская куртка, купленная по
случаю за несколько грошей. Зима не страшила совсем - он был силен, уверен
в себе и вполне доволен жизнью.
Он принял-таки ее, эту жизнь - принял целиком, вместе с бесконечной
дорогой и ноющими ногами, вместе с тяжелой работой, за которую всегда
полагался ломоть хлеба, вместе с ветром, пробиравшимся под куртку, и
курткой, защищавшей от этого ветра. Та горечь утраты, что отравляла
воспоминаниями и застилала солнце, та изводящая боль, толкнувшая его
когда-то в петлю, та зияющая пустота в душе, которая, казалось, никогда не
заполнится - покидала его. Покидала по капле, покидала не сразу, но
покидала безвозвратно. Он ни от кого не бежал и никуда не стремился -
просто шел, насвистывал и поглядывал в небо.
Спокойствие и уверенность сопутствовали Руалу до тех пор, пока дорога
однажды не изменила ему.
Это было подло и неблагодарно с ее стороны. Ильмарранен не сразу
понял, что происходит. А происходило странное - дорога вырывалась из-под
его ног, проявляя скверный и упрямый норов.
На развилке он хотел повернуть влево - но дорога тянула, толкала,
морочила голову, и он поворачивал вправо; случалось, шел целый день, с
рассвета до заката - и непостижимым образом возвращался на место
предыдущей ночевки. Кружил, как заяц по лесу, хотя стремился вперед,
прямо, и ни разу не поворачивал. Дорога, предавшая его, над ним же
издевалась.
Разозлившись, он стал сопротивляться, намечал себе ориентиры впереди
и шел, не сводя с них глаз. Уловка эта помогала лишь отчасти - скоро он
почувствовал, что ему подсовываются те метки, что выгодны коварной дороге.
И он горько обижался на дорогу, пока не понял вдруг, что не она
виновата, а куражится нечто, связанное с ним, Ильмарраненом, с
наваждениями-голосами, со всей давно преследующей его галиматьей. Осознав
это, он был подавлен и на время перестал сопротивляться чужой воле -
чтобы, собравшись с силами, снова восстать против невидимого и неведомого
поводыря. Неизвестно, чем закончилось бы это единоборство, если б среди
бела дня на пустой дороге Руала не догнал однажды крик.
Кричала женщина - отчаянно и умоляюще. Что-то деловито пробубнил
мужской голос, и крик повторился - со слезами в голосе:
- Помогите! Не надо! Люди! Оставь, ты!
Руал осторожно обогнул густой, живописно покрытый красными и желтыми
листьями куст. С той стороны куста листья осыпались, сбитые на землю
ожесточенной борьбой: в густой блеклой траве мелькали, как спицы в колесе,
босые тонкие ноги, принадлежавшие кричащей; над ней, повернувшись к Руалу
мощными спинами, склонились двое, оба сосредоточенно возились над чем-то в
траве. Один что-то примирительно бурчал, другой норовил прижать к земле
отчаянно отбивающиеся ноги.
- А-а-а! - с новой силой завопила женщина, и кто-то из обладателей
мощных спин зажал ей рот рукой.
Руал отошел потихоньку, потоптался, пощупал свой отбитый когда-то
бок, выругался, укусил себя за руку и вернулся к месту свалки.
Мощные спины явно одолевали - босые ноги были надежно подмяты под
массивное колено, кричащий рот плотно зажат, так что только мычание
доносилось из смятой травы - "М-м-м... усти-и, м-м-м..."
- Это что еще? - спросил Ильмарранен голосом хозяина, заставшего
работника на горячем. По-видимому, обладатели спин слышали такие голоса
раньше - они сразу бросили свое занятие и обернулись. Вид Руала их удивил,
но нисколько не испугал. Их жертва, чумазая девчонка, воспользовавшись
минутным замешательством, рванулась и выскользнула бы, если б один из
парней не успел схватить ее за длинные, растрепанные в борьбе смоляные
волосы.
- Это что-о еще? - возвысил голос Руал. И, обернувшись в сторону
дороги, позвал воображаемых попутчиков:
- Лобош, Вобла! Идите сюда!
Он рассчитывал, что мощные спины растеряются хоть на минуту и
выпустят жертву. Не тут-то было - один из парней накрутил девчонкины
волосы на мосластый кулак, а другой неторопливо поднялся, подтянул штаны и
выглянул из-за кустарника на дорогу. Дорога, конечно, была пуста.
- Ой-ты, - с издевкой протянул парень, плюнул и бросил сквозь зубы: -
Вали, пока цел. Тебе не достанется... Вобла!
И вернулся к своему делу. Забилась, заплакала девчонка.
Руал поднял с обочины увесистый острогранный камень, подскочил к
насильникам и, наспех размахнувшись, врезал камнем по ближайшей бычьей
шее. Владелец шеи взревел, его товарищ не сразу определил, в чем дело, а
определив, получил уже коленом в челюсть.
И тогда Руалу пришлось туго.
Камень он выронил, на него наседали с двух сторон, он отступал,
увертывался, колотил твердыми носами недавно приобретенных сапог по
неуклюжим голеням нападавших, отчего те охали и приседали, хватаясь за
ноги. Несколько раз беспорядочно мелькавшие в воздухе тяжелые кулаки
попали Ильмарранену в лицо, и каждый раз он отлетал так далеко, что, на
счастье, успевал подняться прежде, чем башмаки нападавших добирались до
его ребер.
Но главным бойцом оказалась девчонка - она то и дело бесстрашно
отвлекала парней на себя, колотила их где-то раздобытой палкой, кидалась
сзади, воинственно верещала и время от времени звала на помощь. Парни
тяжело дышали, вращали налитыми кровью глазами и сыпали ударами, любой из
которых мог бы убить девчонку, попади он в цель.
Потом Руалу не повезло - очередной удар оглушил его, и он не смог
подняться вовремя. Двое навалились на него сверху, пыхтя и мешая друг
другу; Ильмарранен подумал было, что вот ему и конец, но в этот момент
один из парней ослабел вдруг и упал на Руала безвольной грудой - над ним
стояла девчонка с тем же увесистым камнем в руках. Второй нападавший
изумленно вскинул голову, и Руал из последних сил двинул его снизу - в
подбородок. Тот охнул, прикусив язык.
Дальше было просто - тот, что получил камнем по затылку, только
возился и стонал, а другой, прижав ладони к окровавленному рту, удивленно
пятился, пятился, потом бочком-бочком засеменил прочь, то и дело
оглядываясь.
Девчонка, разгоряченная, растрепанная, широко улыбнулась вытирающему
кровь Руалу:
- Так сразу надо было по голове метить... А то такие и убить могут...
Ее круглые вишневые глаза посверкивали восторженно и немного
насмешливо.
Имя ей было Тилли, лет ей было шестнадцать, у нее где-то там имелись
отец, мачеха и младший брат, но семейство, по ее словам, сильно надоедало
ей за зиму, так что все лето она привыкла проводить в странствиях.
Странствовала она с тех пор, как научилась ходить. Летом хорошо, есть где
переночевать и что слопать, но вот уже холода не за горами, а возвращаться
к своим ох как не хочется, потому что отец, конечно, выпорет свою
беспутную дочь за неподобающее поведение.
Они сидели у костра, Тилли куталась в Руалову куртку и доверчиво
рассказывала, как без шума поймать курицу, как наколоть рыбу на
самодельную острогу, а потом испечь в золе, и что она обожает нянчить
детей и часто этим зарабатывает, и как ее брат поймал в лесу хорька и
научил его прыгать через кольцо, и как мачеха родила мертвую двойню, и как
в животе у пойманной рыбины оказалась медная монетка.
Она размахивала руками, показывая, какой веселый ее отец, когда
пьяный, и какой свирепый на трезвую голову. Ее острых локтей и угловатых
движений не могла скрыть даже пастушья куртка, в которой Тилли утопала по
самый кончик носа. Вишневые глаза озарены были пламенем костра, и в них
отражался Руал - непобедимый, непревзойденный, мужчина и герой. Девчонка
хлопала черными пушистыми ресницами, заливисто хохотала без видимой
причины и бросала на Ильмарранена терпкие, тугие и опять-таки чуть
насмешливые взгляды.
Они испекли картошки и поужинали, закусывая кукурузными лепешками
дымящиеся, испачканные золой ломтики. Тилли, до того трещавшая без умолку,
понемногу притихла и пододвинулась почти вплотную к Ильмарранену.
- Ру... - она сразу же после знакомства наградила его этой кличкой, -
а тебя вроде милая бросила, оттого ты странный такой, оттого по дорогам
тыряешься? Да?
Руал улыбнулся - таким серьезным и сочувствующим было это потешное, в
общем-то, лицо. Она увидела его улыбку и смутилась, истолковав ее
по-своему:
- Да нет, я понимаю, такого парня, как ты, даже змея подколодная не
бросит... Тогда что ж?
Руал потрепал ее по волосам. Она смутилась еще больше:
- Ну ладно, дура я и дура...
Ему стало жаль ее, он обнял худые плечи и притянул девчонку к себе.
Она замерла, боясь пошевелиться. Вдалеке заухала сова; в темноте за
теплым, освещенным кругом от костра возилась, разворачивалась, кишела
ночная жизнь.
- Ру... - тихо, опасливо спросила Тилли, ткнувшись носом прямо ему в
ухо. - А ты... колдуна когда-нибудь видел?
Он вздрогнул, и она, прижавшаяся к его боку, не могла этого не
почувствовать. Пробормотала успокаивающе:
- Да нет, не бойся, в округе их не водится... Я сама их ужас как
боюсь, только вот любопытно... Я, знаешь, видела одного этим летом.
Молодой мальчишка, а важный - страх! Весь в бархате да в серебре, в
кружевах и в перьях, карета - шестерная упряжка! Слуга при нем, здоровая
такая жердь... Я бы ни за что не пошла б колдуну служить, ни за какие
монеты! Приехали они в поселок да на постоялый двор, хозяин выскочил,
кланяется... Народ сбежался смотреть, забор завалили... А маг этот в
комнате заперся и не выходил, слуга сказал - колдует...
- Знаешь что, - зевнув, сказал Ильмарранен, - давай-ка спать, Тилли.
Его сон был беспорядочным и неглубоким. Выплывала из мути заколотая
острогой рыбина, превращалась в золотую ящерицу, укоризненно смотрела
изумрудными глазами... Моргала разочарованно, но это уже не ящерица, а
Тилли, черные пушистые ресницы, терпкий влажный взгляд... Учит Руала
прыгать через кольцо, а кольцо узкое, и все сжимается, и трудно дышать...
Потом он повернулся на другой бок и увидел море. И не просто море, а
длинное, плоское побережье. И человек бродит по колено в прибое, но волны,
облизывая песок, не решаются прикоснуться к его высоким сапогам - огибают,
извиваются вокруг, и даже брызги не падают на мягкие голенища... Вдоль
берега, навстречу ему, идут высокий поджарый мужчина и
мальчишка-подросток.
Кажется, дул ветер, кажется, было весело и страшновато, и Легиар
говорил юному Маррану:
- Сейчас я тебя представлю. От того, как он к тебе отнесется, многое
сейчас зависит. Я ему враг, но ты - ты не вздумай с ним поссориться. Или
ты по-прежнему считаешь себя непобедимым?
Марран пританцовывал, вздымал фонтаны песка, подпрыгивал и хохотал:
- Что ты, Ларт! Ты же видишь, я и рубашку белую надел, и башмаки
почистил по такому случаю... Господин Бальтазарр Эст будет мной, примерным
мальчиком, весьма доволен!
Легиар хмурился:
- Ты сопляк еще, ты щенок, недоросль, чего ты смеешься?! Я тебя
предупреждаю один раз: никаких заклинаний, превращений, цирка и балагана!
Ни одного магического действия, сделай мне такой подарок! Эст и так знает
о тебе слишком много...
Мальчишка состроил страшные глаза:
- Ларт, я буду скромен, как невеста. Я даже покраснеть могу. Ну,
хочешь, я покраснею?!
Легиар поднимал глаза к небу, будто призывая его в свидетели. А
человек в прибое все бродил, наклонялся, подбирал круглые камушки,
некоторые отбрасывал в сторону, некоторые прятал в карман, другие запускал
в море. И только когда идущие приблизились вплотную, оставил свое занятие
и обратил на них тяжелый, как ледяная глыба, взгляд.
Легиар вытянул левую руку в сторону - знак перемирия. Эст помедлил и
сделал то же самое. Марран безмятежно улыбнулся.
- Здравствуй, Аль, - сказал Легиар небрежно. - Ты, конечно, знаешь,
что это за мальчик. Теперь я хочу тебе его официально представить - Руал
Ильмарранен.
Руал хотел кокетливо присесть, но сдержался - под взглядом Эста
действительно было неуютно. Он ограничился скромным кивком.
- Здравствуй, Ларт, - сказал наконец Эст. Голос его был сорван и
звучал, как скрежет. - Значит, это и есть Марран.
Опрокинулась на берег очередная волна, обогнула сапоги Эста и
ботфорты Легиара, а на башмаках Маррана отыгралась, промочив их доверху.
Эст хмыкнул, Ларт, переглянувшись с ним, щелкнул пальцами - прибой разом
улегся, море стало спокойным и гладким, как остывший суп в глубокой
тарелке.
- Я вижу, ты вежливый мальчик, - сказал Эст презрительно. Марран
снова кивнул. Эст отвернулся, сгреб с песка горсть камушков, по очереди
пустил их прыгать по зеркально гладкой воде. Последний подпрыгнул
двенадцать раз, Эст кивнул Ларту и повернулся, чтобы уйти.
Марран тем временем нагнулся, подобрал один камень, черный, плоский,
и, несильно размахнувшись, пустил в море.
Эст оглянулся - камушек утонул после шестнадцати прыжков, длинных,
красивых.
Что-то неразборчиво пробормотал Легиар. Эст помедлил, достал из
кармана еще пригоршню камней и плавным, уверенным движением бросил первый,
подпрыгнувший на воде двадцать один раз. Считали вслух, считали все, даже
Ларт, потемневший лицом. Эст позволил себе что-то вроде улыбки,
снисходительной улыбки в сторону Маррана. Тот оглядел песок вокруг, поднял
один камень, рассмотрел, уронил, поднял другой и уронил тоже. Наконец,
выбрал небольшой, пестрый, укатанный морем в тонкую лепешку. Прищурил
глаз, примерялся... Эст улыбался, теперь уже явно улыбался, и поглядывал
на Легиара насмешливо. Марран бросил камень.
Тридцать девять.
Зависла пауза, Эст посмотрел на Маррана в упор, и тот удивился, как
широко могут раскрываться эти узкие прищуренные глаза. Потом Эст щелкнул
пальцами - море ожило, прибой с новой силой принялся вылизывать песчаный
пляж. Тяжелая Эстова рука опустилась Руалу на плечо:
- Щенок, - проскрежетал он с неким подобием нежности. - Нахальный
щенок.
Он проснулся от осторожного прикосновения.
Костер догорал, мерцали последние красноватые вспышки, и под боком у
Руала возилось что-то мягкое, теплое, даже горячее, возилось и дышало,
прижимаясь все крепче. Руал осторожно дотронулся рукой - соседствующее
существо оказалось круглым, гладким и голым, местами покрытым неуверенным
пушком.
- Простудишься, - пробормотал Ильмарранен растерянно. - Холодно же...
Тилли не ответила, только чаще задышала и прижалась изо всех сил к
Руаловому боку.
Ильмарранен лежал неподвижно, ощущая, как содрогаются два теплых
упругих клубка, уютно пристроившихся у него на груди, как щекочут лицо
спутанные с осенней травой волосы, как нежно касается лба маленькая
влажная ладошка:
- Ру, я о таком парне с люльки мечтала...
- Холодно... Оденься... - повторял Руал, пытаясь справиться с
поднимающейся внутри сладостной волной.
- Не прогоняй меня... - ее рука расстегнула Руалов ворот и погладила
шею. - Ты добрый... Все они скоты, а ты человек... Ру, ну что же ты!
Его ладони легли на ее обнаженную кожу. Будто короткая молния ударила
- р-раз!
- Я люблю тебя, Ру... - бормотала Тилли все скорее и скорее. - Я о
таком парне... - ее губы, неловкие, как у теленка, ткнулись в губы Руала.
Горько пахло дымом догорающего костра. От порыва холодного ветра кожа
девушки покрылась пупырышками; желая согреть, Ильмарранен обнял ее крепко,
по-настоящему. Его самого уже сотрясало изнутри; нахлынули тугие, горячие,
пульсирующие видения.
Тилли все бормотала и бормотала, и ластилась, и пальцы ее сражались с
застежкой на его рубашке, а он глупо улыбался в темноте и жадно гладил ее
бока с выступающими ребрами, неожиданно крутые бедра и плоский мускулистый
живот. Не было сил сопротивляться тому горячему и душному, что распирало
его изнутри.
Торжествовала ночь, темная, осенняя, истошно кричали совы, шелестел
ветер в пожухлой траве. Перемигивались угли прогоревшего костра.
Тилли справилась с пуговицами, маленькая влажная ладошка залезла под
Руалову рубашку... и встретилась там со свертком, скрывавшим золотую
спинку и изумрудные глаза.
- Ой, - пробормотала она удивленно, - это чего?
Ильмарранен вздрогнул, как от удара. Рванулся и сел, прижимая сверток
к груди. Оттолкнул девчонкины руки:
- Не лезь. Не надо. Спать.
Сердце гулко колотилось у него в горле, а Тилли сидела перед ним
голая, дрожащая, будто громом пораженная. Из круглых вишневых глаз двумя
ручейками лились слезы горькой обиды.
За все утро она ни разу не посмотрела в его сторону.
Они шли дорогой, Руал глядел на оскорбленно вскинутый лохматый
затылок и досадовал на себя, на Тилли, на судьбу, вздыхал и удивлялся
глупости мироустройства.
Дорога тем временем оживала, путников то и дело обгоняли скрипучие
телеги - впряженные в них лошади бросали на пешеходов исполненные
достоинства взгляды. В том же направлении тянулись медлительные воловьи
упряжки, ковыляли какие-то нищие в лохмотьях, цепочкой топали слепцы с
поводырем, размашисто шагали мастеровые с инструментом на плечах.
Ильмарранен с девчонкой оказались затертыми если не в толпе, то в весьма
пестрой компании. И перед всей этой разношерстной братией вставал на
дороге город.
Сначала показались верхушки башен, потом сами башни и стена из
красноватого кирпича, а над этой зубчатой стеной - самые высокие флюгера.
Флюгера вертелись, ловя жестяными боками солнечные лучи, и от этого
казалось, что над городом средь бела дня горит фейерверк.
Тилли, пораженная зрелищем, забыла о своей обиде и, смягчившись,
заговорила с Руалом:
- Ты смотри, а!
Толпа вокруг воодушевленно загудела.
Руал приложил ладонь к глазам: подъемный мост был опущен, вокруг него
расхаживали офицеры стражи в пестрых костюмах, в то время как рядовые
стражники, вооруженные пиками, досматривали входящих в ворота и брали
пошлину за въезд.
Ильмарранен заплатил два гроша - за себя и за безденежную Тилли.
Деревенщина истово вращала головами, проходя через арку ворот,
массивных, разукрашенных, поражающих мощью и великолепием. Вылившись на
площадь перед воротами, крестьяне терялись, нерешительно топтались в
замешательстве и сразу же становились жертвой уличных мальчишек, которые,
улюлюкая и бросаясь комьями земли, одновременно пытались утянуть с телег
все, что плохо лежало.
Руал взял Тилли за локоть и втащил в одну из боковых улочек -
изломанную улицу-щель.
Здесь было относительно тихо; между вплотную подступавших друг к
другу стен бились эхом шаги Руала и шлепанье Тилли. Девчонка, задрав
голову, бормотала удивленно:
- Ну как в колодце сидишь...
Небо над улочкой было такое же узкое и изломанное, и каменные стены,
казалось, углом сходились над головой.
Из окошка под самой крышей выглянула голова в чепце, скрылась,
водопадом плеснули помои, звонко разбились о мостовую, обдали брызгами
Ильмарранена и девчонку. Тилли подняла голову и разразилась сочной,
колоритной бранью. Наверху хлопнуло окно.
Улочка вскоре свернула, пошла вдруг круто вверх и вывела путников на
маленькую круглую площадь, посреди которой стояло каменное изваяние на
невысоком постаменте. На голове изваяния, покрытой каменным же капюшоном,
топтался угрюмый голубь. Руал провел пальцем по вытесанным на постаменте
буквам:
- "Священное привидение Лаш".
- Ты умеешь читать? - удивилась Тилли.
Площадь неспешно пересекли два степенных старца с такими же, как у
священного привидения, капюшонами на головах. Девчонка проводила их
глазами и задумчиво почесала нос.
Путники поблуждали немного по темным кривым переулкам, поглазели на
красивую медную бороду - вывеску цирюльни, на жестяную стрекозу у входа в
булочную и деревянный костыль, приколоченный к дверям костоправа. Потом им
пришлось прижаться к стене, пропуская роскошный паланкин, несомый четырьмя
ливрейными лакеями, важными, громко сопящими от натуги. Тилли снова
раскрыла изумленный рот.
Миновав украшенную медными завитушками арку, Ильмарранен и его
спутница оказались на улице пошире и побогаче прочих. Прохожие
презрительно сторонились, надменно косясь на высокого худого бродягу и
босую девчонку в лохмотьях. Руал и Тилли приближались, по-видимому, к
центру города.
Прошли тесной группкой полдесятка юношей в строгих черных одеяниях и
треугольных шапочках, снабженных короткой серебряной бахромой. Им вдогонку
поспешил еще один, со связкой книг под мышкой. Компания отчего-то
развеселилась, опоздавшего хлопали по плечу, причем так радушно, что в
конце концов сбили его шапочку на булыжную мостовую.
Компания удалялась, и Руал, ведомый неким неясным любопытством,
двинулся следом. Заинтригованная Тилли тянулась за ним, как хвост.
Ребята, которые, конечно, были студентами, завели тем временем
оживленный спор, и отпускаемые ими ученые словечки вызывали в прохожих
невольное уважение. Опоздавший, тот, что был со связкой книг, говорил
громче и возбужденнее всех, и его шапочка то и дело соскальзывала с
макушки. Руал ускорил шаг, Тилли топала следом.
Улица вылилась на площадь, на широкую мощеную площадь, окруженную
добротными домами из красного кирпича. Над черепичными крышами высилась
башня - островерхая, с изъеденными временем толстыми стенами, с частыми
решетками в узких окнах. У входа в башню
...Закладка в соц.сетях
