Жанр: Электронное издание
privrat
... ломятся сильные плечи, а
дверь стара, вот уже от трещина поползла от верхнего косяка до самого
пола, и скоро вылетит засов... Хотя крепкая, надо сказать, дверь, самая
крепкая, самая уважаемая дверь старого Университета...
Простите, декан, мысленно взмолился Эгерт. Простите это насилие, это
кощунство... Что же делать, если...
Стражники запарились. Остановились, вытирая пот; служитель ожидал
сбоку, и в руках у него шевелилась цепь - будто сама шевелилась, как
гадюка.
Небо, неужели это правда?!
Эгерт шагнул вперед, как слепой. Отодвинул с дороги чье-то плечо;
прочие расступились сами, почтительно, даже, кажется, испуганно.
Солль остановился перед дверью. Фагирра улыбался: да, Эгерт. Да.
Вперед. Давай. Я снова здесь. Померяемся силами.
У него свело челюсти - он вспомнил Торию после пыток.
- Ты откроешь, ублюдок? - спросил он громко и холодно. - Или мне
взяться за тебя самому?
Из кабинета донесся на то вздох, не то смешок.
Тогда Эгерт Солль сжал челюсти и что есть силы ударился о дверь -
так, будто хотел проломить собственную судьбу и выскочить по ту сторону...
Дверь деканова кабинета не выдержала. Она простояла в целости многие
десятилетия - а тут не выдержала и раскололась, слетела с петель,
вдавившись вовнутрь; обсыпанный пылью и древесной трухой, Эгерт влетел в
деканов кабинет, куда не осмеливался раньше войти без стука.
Внутри резко пахло паленым. На кресле с высокой спинкой лежал серый
плащ, и пустые рукава его напоминали издевательски раскинутые руки: а вот
на-ка, выкуси...
Пол посреди кабинета был размалеван сложными странными знаками. В
центре рисунка валялась свечка, и фитилек ее тонко дымился; на столе
грудой лежали книги, их золотые обрезы, уголки и замочки казались бурыми,
изъеденными ржавчиной.
Окно оставалось плотно зашторенным; юноша пропал бесследно.
На просторном дворе играли дети; странный пришлый человек, присевший
отдохнуть у забора в тени старого дерева, краем глаза следил за веселой
возней. К нему уже привыкли и не обращали внимания - он сидел неподвижно,
почти сливаясь с темной ноздреватой корой, и казался таким же древним, как
этот ствол за его плечами.
А на самом деле дерево было моложе. Он помнил его голым прутиком - а
может быть, не помнил. Но мог бы помнить - если б в те далекие времена был
чуть наблюдательнее...
Во двор вышла женщина. Прикрикнула на расшалившихся детей; искоса
взглянула на незнакомца, и в ее темных внимательных глазах ему
померещилось беспокойство.
...А дом уже стар. То, что осталось от дома; все эти пристройки
появились позже, они сбивают с толку и мешают вспоминать. Ступеньки из
красного кирпича...
- Господин кого-то ищет? - спросила женщина. Услыхав ее голос, он
вздрогнул.
Господину нечего здесь искать. Пусть поищет в земле; та, кого он знал
когда-то, существует теперь только в его памяти. Только в памяти - теплая
река с резвящимися рыбинами, муравьи на горячем песке и ладони на горячем
лбу...
Женщина во дворе нахмурила брови:
- Господин... Может быть, принести воды?
Он покачал головой:
- Нет... Спасибо. Я сейчас уйду - только отдохну вот...
Она кивнула и скрылась в доме - а ведь он "отдыхает" уже не один час,
она не могла не заметить... Впрочем, все равно. До вечера есть время, и
можно спокойно прислониться к стволу, прикрыть глаза и хорошенько
повспоминать...
И слушать голоса ее правнуков. Той единственной женщины, которая...
Сухой смешок внутри головы. И сразу же - тяжелый взгляд.
(Ты мог бы обладать ею. Ты дурак, ты сам так выбрал)
Старик решил не отвечать - ребятишки увидят, что он разговаривает сам
с собой, и испугаются.
(Теперь ты видишь, что кругом проиграл. Ну как, дать тебе последнюю
попытку? Откроешь мне дверь? Впустишь?)
- Чего ради? - спросил он шепотом. - Что ты можешь мне предложить?
Мне уже ничего не нужно...
Смешок.
(Ах да. Ты сам себе господин... Тебе не нужно - и ты не нужен, Руал.
Новый Привратник скоро встанет у двери)
Долговязая девчонка гонялась по двору за своим братом - тот отобрал у
нее... что-то отобрал. Наверное, ленту.
- Как же так? - спросил он, едва шевеля губами. - Тебе ведь нужен
маг, лишенный могущества? Маг и не маг? Я?
Тот, кто смотрел на него из бездны, хохотнул.
(Ты не нужен)
- Зачем же ты говоришь со мной? - удивился Руал.
Девчонка наконец настигла обидчика и повалила его на землю, пытаясь
выдернуть из кулака ярко-зеленый атласный лоскуток.
(Мне больше не с кем)
- Так молчи!
(Но мне есть что сказать)
- Но почему - мне?
Пухлый пацаненок, наблюдающий за свалкой, задумчиво подобрал
валяющуюся в траве падалицу. Вытер о полу, задумчиво укусил, скорчил
кислую гримасу; запустил яблоком в дерущихся, норовя попасть в брата.
(Ты - мой родич, Руал. Я ненавижу тебя - но ты один меня слышишь.
Все, что есть у тебя сегодня - мой подарок)
- У меня ничего нет, - Руал пожал плечами.
(Твоя долгая жизнь. Твоя сила. Все это - я. Ты несешь меня, ты
отягощен мною, как самый светлый день бывает отягощен предстоящей ночью)
Ему вдруг сделалось холодно. От сырой земли потянуло гнилым,
промозглым ветерком.
- То, что ты несешь этому миру, - спросил он медленно, - это - ночь?
(Ночь - сейчас)
Руал передернулся от чужого страстного напора, проникшего в его
сознание вместе с этими словами.
(Ночь - сейчас. Будет день. Ты глуп. Ты боишься... Кто боится
темноты, тот никогда не поймет света. Что выиграли живущие от того, что ты
не впустил меня? Что отказал мне и обманул мои надежды? Что выиграл ты
сам? Эта твоя жизнь... Ты муравей, ползущий по яблоку. Я познаю вечность,
думает букашка. Яблоко круглое... бесконечный путь. Ты бесконечно ничтожен
и бесконечно велик, потому что несешь частицу меня)
- Ты нескромен, Пришедший Извне.
Смешок.
(Мы скоро увидимся, Руал. Увидимся воочию)
Его снова передернуло. И тело его, и разум помнили пережитый когда-то
ужас.
(Не бойся. Просто будь готов)
Девчонка наконец-то отвоевала свою ленточку; давешние противники
теперь мирно договаривались о правилах метания костяной биты. Пухлый
мальчишка начертил в пыли кривую линию; совсем маленьких пацаненок сосал
палец, наблюдая, как сестра его втыкает в землю длинные тонкие щепки.
Руал пересилил себя. Поинтересовался с усмешкой:
- А что же твой Привратник?
(Да. Да. Он скоро созреет. От него отвернулись, его предали, его
прокляли... Как когда-то тебя)
- Ты ищешь отторгнутых, - пробормотал он раздумчиво. - Тебе нужны
озлобленные...
(Не озлобленные. Свободные)
- Я ведь хотел еще и мстить.
(Это тоже)
- Не понимаю, - теперь он расслабился, закинув ногу на ногу. - В мире
полно сволочей, готовых впустить тебя и без весомой на то причины... И
задаром, просто от скуки. А?
(Ты думаешь, это всякому под силу?)
Руал усмехнулся, оценив чужое возмущение:
- А разве нет?
(Ты не смог)
Дети по очереди швыряли костью в частокол из щепок - пухлый мальчишка
был точнее и удачливее всех, брат его все время заступал за линию, а
девчонка всякий раз шумно уличала его. Маленький пацаненок задумчиво
слюнявил пятерню.
- А он, - шепотом спросил Руал, - этот новый Привратник... Он сможет?
Будто ветер прошел по верхушкам деревьев; в траве застучали упавшие
яблоки, и дети прервали игру ради свалившегося на них лакомства.
(Он сильнее тебя. И сила его еще возрастет многократно, и станет
сравнима с моей... Он наследник Фагирры и Луаяна. Он Прорицатель по праву.
Он наказан без вины, предан и проклят. Он свободен и зол... Он станет
мною, и силы наши сольются)
На пороге дома показалась темноглазая женщина; мельком глянула на
сидящего под деревом старика, утерла слюни младшему мальчишке, позвала
остальных обедать. Долговязая девчонка заупрямилась и получила несильный,
но решительный и звонкий шлепок.
- И что тогда? - медленно спросил Руал.
(Тебе-то что? Твои воспоминания останутся с тобой, а больше у тебя
ничего нет)
- А вот они? - спросил он снова, глядя в закрывающуюся за детьми
дверь.
(Ты не понимаешь. Перед тобой прекрасный храм - а ты считаешь мокриц
под ногами. Потому ты глуп, потому ты не сумел)
- Ты - прекрасный храм?
(Я зодчий. И я же - строитель)
- А он? Привратник?
(Он станет мною)
- А я?
(А тебе нравится быть наблюдателем. Ты привык)
Женщина вышла снова. Звякнула ведром у колодца; с грохотом откинула
крышку, пустила разматываться ворот - все это не сводя с Руала
настороженного и не очень приветливого взгляда.
(Все изменится, Руал. Только ты останешься прежним. По старой
памяти... Хоть вряд ли это тебя обрадует. Тяжело быть прежним в мире,
который меняется)
- Меняется - в угоду тебе?
Кажется, он спросил слишком громко; женщина услышала его голос сквозь
натужный скрип ворота, услышала и вздрогнула.
Смешок.
(Мир ДОЛЖЕН измениться. Потому что он НЕСОВЕРШЕНЕН. Ты дурак, Руал,
но не настолько, чтобы отрицать это)
- Ты - совершенство?
(Совершенства не бывает)
- Так зачем же...
(Мир закоснел. Пусть меняется - в переменах жизнь. Хуже не будет - и
так достаточно плохо. Особенно Луару, нашему Привратнику. Ему хуже всех)
Женщина наклонилась, подхватила за дужку показавшееся из колодца
полное ведро - и в этот момент мучительно напомнила Руалу ту, другую,
которая приходилась ей бабкой. Даже взгляд - серьезный и настороженный...
- Ящерица, - сказал он шепотом.
(Ты много потерял, Руал)
По верховьям деревьев снова прошелся резкий, неожиданный ветер. Руал
почувствовал, как бегут по коже ледяные мурашки.
- Да, - сказал он чуть слышно. - И это не последняя потеря.
Эгерт не любил подземелий. Кто их, впрочем, любит - наверняка не
узники, годами гниющие в каменных мешках либо неделями дожидающиеся
пыток... А Солль слишком хорошо помнил, как шел этим коридором в
сопровождении Фагирры и городского палача, и как пахло в пыточной, и какие
крики доносились сквозь толщу стен...
Палач поднялся навстречу; был он удивительно похож на своего
предшественника, двадцать лет назад раздувавшего для Солля жаровню.
Впрочем, Эгерта раскаленный металл не тронул... А Тория...
Внутри него захлопнулась некая дверца: запрещено. Не сейчас, в самом
деле... Не думать...
Он кивнул сопровождавшему его тюремщику; тот передал свой факел
палачу и исчез в боковом коридоре. Палач, с виду похожий скорее на
мастерового, вопросительно склонил голову к плечу; Солль кашлянул,
прочищая горло:
- Ну?
- Готовый, - отозвался палач степенно. - Ждёть.
Низкая железная дверь гостеприимно распахнулась перед господином
полковником; наклонив голову, Солль шагнул в камеру пыток - ту самую, где
много лет назад говорил с ним Фагирра.
Два факела, укрепленные в железных кольцах, давали даже больше света,
чем хотелось бы Соллю. Жаровня на трех ногах подмигивала красным; у стены
стояли кресло с подлокотниками и низкая круглая табуретка. Перед жаровней
помещался широкий топчан; сейчас он жалобно поскрипывал под грузом
мощного, обнаженного, покрытого потом волосатого тела. Запах дыма в камере
мешался с ядреным духом немытого мужика.
Солль передвинул кресло подальше и сел, положив руки на подлокотники.
Палач принялся отбирать инструменты. Солль не глядел в его сторону; слушая
отвратительный лязг, он вспомнил задумчивые глаза судьи Ансина: "Это не
твое дело, Солль... Но я понимаю, почему ты за него берешься".
Сова ждал. Глаза его больше чем обычно напоминали круглые желтые
плошки на морде хищной птицы; кожа на лбу разошлась, открывая длинную рану
- последствие удара, спасшего Соллю жизнь. Руки и ноги атамана были
намертво прикручены к топчану. Бороду и волосы палач успел умело
обкорнать; неглубокая рана на плече уже затянулась, но шея по-прежнему
была обвязана тряпкой, и тряпка пропиталась кровью.
Палач закончил приготовления и встал за спинкой кресла, ожидая
распоряжений. Мысли Эгерта оказались непривычно тяжелыми и вязкими - он
никак не мог придумать вопрос. Впрочем, так вот сидеть и молчать - тоже
разновидность пытки...
Сова чуть пошевелился и сдавленно вздохнул. Ребра его поднялись и
опали; поперек груди тянулся старый сизый шрам, внизу живота курчавились
нетронутые палачом волосы, и небывалых размеров мужское достоинство
безвольно свешивалось набок.
Эгерт отвел взгляд - но Сова успел перехватить его, и к своему
удивлению Солль заметил на дне атамановых глаз искорку самодовольства.
Палач переступил с ноги на ногу.
Сова смотрел теперь прямо Эгерту в лицо; это не был взгляд жертвы.
Атаман смотрел бы точно так же, глядя из удобного кресла на привязанного к
топчану Солля. Эгерт снова удивился - Сове можно было отказать в чем
угодно, но только не в мужестве.
Клещи в жаровне приобрели малиновый оттенок. Солль представил себе
запах горелой плоти и болезненно поморщился; Сова расценил это как
проявление слабости, и во взгляде его снова проскользнула тень
удовлетворения. Эгерт разозлился.
Не так давно они сидели рядом - самец-убийца и мальчик, которому
Солль когда-то дал имя. Они говорили - о чем? Луар принимал из этих рук
нечто - что именно? "Господин Луар"... "Вежливо, чтобы не сказать -
почтительно..." Почтительный Сова? Кланяющийся кому - Луару?!
- Вот что, - голос его звучал холодно и ровно, как он того и хотел. -
Вот что, Ишта...
Палач шагнул вперед, приготовившись исполнять приказ. Эгерт дернул
уголком рта:
- Отдохни, Ишта. Постой за дверью, дабы мне не мешали. Никто. Ты
понял?
Палач смутился; очевидно, распоряжение полковника полностью шло
вразрез с приказаниями, полученными от судьи.
Солль нахмурился; некоторое время они с Иштой смотрели друг на друга,
и палач решал, стоит ли возражать. Прошла почти минута, прежде чем он
отказался от такой попытки, поклонился, с сожалением глянул на жаровню - и
бесшумно скрылся за низкой дверью.
Эгерт проследил, плотно ли закрыта железная створка; вернулся,
прошелся вокруг треноги, стараясь не глядеть на Сову. Сейчас тот снова
убедился в его, Солля, уязвимости: полковник желает знать - и не хочет,
чтобы знали другие. Тайна, известная Сове, была теперь единственным
оружием атамана - и этому оружию противостояли малиновые клещи, полученные
Соллем в наследство от палача...
Солль круто повернулся. Взгляд его встретился со взглядом Совы, и
разбойник, кажется, на секунду смутился.
- Правда ли, что ты служил Лаш? - уронил Солль негромко.
Сова через силу ухмыльнулся. Эгерт, впрочем, и не ждал от него легких
ответов.
- Твое время не безгранично, - заметил он, разглядывая приготовленные
палачом приспособления. - Твоя смерть может быть легкой... Предел
мечтаний. Легкая смерть. Будешь говорить?
- Буду, - сказал Сова неожиданно. Голос его осип, но звучал вполне
внятно. - Ты, полковник... еще упрашивать меня будешь: замолчи, мол. Я-то
скажу, а ты вот... не боишься?
Эгерт с трудом сдержал желание ударить лежащего. Прошелся, слушая
собственные шаги; уселся на подлокотник кресла:
- Я вот не боюсь, Сова. Пуганый я. О себе думай.
- Обо мне уже подумали, - атаман громко сглотнул. - Мне все одно...
Да вот только... - он замолчал, глядя на Эгерта с нескрываемой издевкой,
явно ожидая вопроса.
- Не "все одно", - Эгерт снова встал. Подошел к жаровне, потрогал
пальцем рукоять клещей, отдернул руку. - Не "все одно", Сова... Я ведь на
части тебя порежу. Все, что висит, повырву с корнем... И язык тоже. И не
будет "только" - одно мясо бессловесное, подавишься своим "только"...
Сова часто задышал:
- Запаришься... Грязи побоишься, полковник. Измараешься по уши...
Хотя... - он хрипло хохотнул, - и так ты получаешься в дерьме,
полковник... Как я.
Солль мысленно выругал себя за недостойную уязвимость. Слова Совы не
должны волновать его - а вот донимают, жгут, будто он, Эгерт - пытаемый...
Он отыскал среди палачова имущества кожаные рукавицы - засаленные,
неоднократно бывавшие в деле; при мысли, что придется сунуть в них руки,
его жестоко передернуло.
- Говори, падаль, - он шептал, не разжимая стиснутых зубов. - Говори,
служил в Ордене?
- Так и ты ж собирался служить, - Сова усмехнулся. - Я тебя сопляком
помню... Господин тобой как чуркой игрался. А мог бы и плащом одарить -
так побоялся ты, полковник, обгадился, сбег... Ничего-о... - и атаман
многозначительно прищурился.
Солль потратил несколько секунд на то, чтобы успокоить дыхание. Кровь
бешено стучала в ушах - небо, где же все его хладнокровие?! Зачем он тянул
эту падаль со дна, что он хотел услышать?!
- Ничего-о, - протянул он в тон Сове. - Что с хозяином случилось,
помнишь? Только ты, дружок, так легко не отделаешься. Говори!..
Уже придуманный было вопрос не уместился у него на языке, не пожелал
быть высказанным вслух; он сверлил Сову взглядом, надеясь, что тот сам по
себе выболтает нечто, интересующее допросчика.
Сова прекрасно понял, о чем его хотят спросить. Эгерт похолодел при
виде атамановой улыбки; Сова аккуратно облизал губы:
- Что?
Издевается, подумал Эгерт, и ухватился рукавицами за рукоятки клещей.
Вот оно, дожили - полковник Солль как заплечных дел мастер... А клещи уже
были. Только там были отточенные, как шило, длинные ручки - Фагирра
напоролся, острия вышли из спины... Удивительно, это какая должна быть
сила, чтобы пробить насквозь... Неужели...
- Говори, скотина, - голос Эгерта казался ему чужим, но тем не менее
вполне внятным и вполне спокойным голосом. Клещи в руках не дрожали; их
малиновый клюв дымился.
Мышцы связанного Совы сами собой напряглись - но на лице не было
страха.
- Что? - снова спросил не без ерничества. - Что говорить-то,
полковник, ты спроси-ка!
Теперь Солль смотрел на Сову из-за малинового клюва клещей; такой
ракурс придал ему уверенности:
- Про мальчишку. Все. Когда, зачем, о чем...
- Про какого мальчишку? - глаза Совы насмехались. - Имечко пожалте,
полковник, мальчишек много было для разных надобностей... - он ухмыльнулся
так отвратительно, что Эгерта чуть не стошнило.
- Луар Солль его имя, - выдавил он, с ненавистью глядя в желтые с
ободком глаза. - И если ты соврешь, падаль...
Сова захохотал.
Он смеялся, запрокинув голову и ударяясь затылком о топчан; Эгерт
стоял над ним, сжимая в руках клещи, хватая спертый воздух ртом.
Сова отсмеялся. Прищурился, заглядывая Эгерту чуть не в самую душу:
- Да, полковник... Лучше бы тебе... Лучше заплатил бы мне... за
молчание... Потому что мальчишка этот... - он лукаво прищурился,
выдерживая почти театральную паузу. Солль удерживал ставшие вдруг
непомерно тяжелыми клещи и с ужасом ощущал мутную волну, зарождающуюся на
дне его сознания.
Если Луар... Нет. Он, Эгерт, не сможет жить и секунды. Если окажется,
что Луар...
Мертвая девушка на дороге. Бурая кровь на босых ногах, дым, обгорелый
труп...
...Мокрый сверток в руках. Мутные глаза и прожорливый рот, и
разочарование, в котором даже себе стыдно признаться: и это - сын?!..
Зеленая шишка и живой перламутровый жук... Я хочу быть как ты... Но я
никогда не буду фехтовать, как ты...
- Мальчишка этот, - Сова перевел дух, - еще покажет тебе, что и в
какую цену, полковник. Он... поди возьми его. Проткни его, попытайся...
Того проткнул - а этот тебя нанижет, как лягуху... Ты б видел, что он
творил, - глаза Совы мечтательно закатились. - Я ведь всем расскажу, что
он творил-то, сынишка твой... - Атамановы глаза откатились обратно и
издевательски сузились, он попытался приподняться на локте, но цепи
опрокинули его обратно. - Да мне как сказали, что он вроде как твой...
Дохохотался до пуза, чуть штаны не промочил... Не сопи, полковник, что уж,
с кем не бывает... Не сопи и зенками не бегай. Подгуляла твоя баба,
ай-яй-яй, с господином подгуляла, можешь теперь и бабу проткнуть... А про
мальчишку - расскажу, отчего не рассказать... Только ты судью позови. Да
писца, да кого хочешь, да хоть на площади... - он вдруг оборвал себя, с
трудом придавая своему лицу непривычное, почти участливое выражение: -
Только жаль мне тебя, полковник. Баба-курва и сыночек-пащенок... Отомстил
тебе господин. И за меня тоже. Как совьешь себе удавку - вспомни Сову... А
мальчишка... - и он смачно щелкнул языком. - И петли, и угольки, и
колодцы, и железо, и бабы, и девчонки... Ой, мальчишка твой, жаль, не
увижу я... как он тебя прищучит, полковник. Папашку-то...
- Врешь, - сказал Эгерт глухо. - Скажи, что врешь, падаль, или...
- Или что? - усмехнулся Сова. - На, жги! Господин вот тоже жег, и
меня научил, а уж я... хе-хе, я его научил, и он...
- Врешь!!
Пламя факелов, кажется, содрогнулось. Соллев голос раскатился по
закоулкам подземной тюрьмы, многократно повторяясь, ударяясь о стены,
путаясь в лабиринтах и замирая в тупиках. Где-то за толстыми стенами
вздрогнули узники и повели мордами жирные тюремные крысы.
Сова не отвечал. На дне его глаз светилась победа.
Мутная волна, поднимавшаяся из Соллевой души, встала во весь рост и
захлестнула и мысли его, и чувства, и память.
В эту секунду он на миг понял Фагирру. Понял всех на свете палачей -
как сладостно оборвать эту ухмылку. Как сладко оборвать это грязное
торжество, не отыграться, так хоть отомстить... И не важно, что правда, а
что ложь. Есть только желтые с ободком глаза и волосатое тело, способное
испытывать боль. И оно испытает ее - море боли, океан страданий, из часа в
час, изо дня в день, Солль не устанет, у них впереди долгая жизнь, долгая
пытка...
В лицо ему ударил удушливый запах горящего мяса. Желтые глаза Совы
вдруг сделались черными - так расширились зрачки; первые секунды он еще
сдерживал крик, притворяясь равнодушным - но уже спустя мгновение стены
пыточной потряс дикий вопль, сменившийся хрипом. Узники за толстыми
стенами содрогнулись, а городской палач, стороживший под дверью,
уважительно покачал головой.
...Эгерт опомнился. Уронил клещи, закашлялся от горелой вони; кашель
перешел в позывы на рвоту - зажимая локтем рот, Солль отошел в дальний
угол пыточной. Там, по счастью, обнаружилось ведро воды.
Сова хрипел; с каждым хрипом у него в груди будто лопались пузыри.
Зачем он врет?! Ведь это ложь, теперь, ткнувшись лицом в мокрые ладони,
Солль понимал это яснее ясного. Ложь - и отвратительный удушливый смрад.
Паленым. И какое-то воспоминание, которое ходит вокруг да около, и не
разглядеть, не схватить, ускользает, как прерванный сон...
Корзинка с зеленым хвостом петрушки. Стая мошек за окном... И осень,
пятипалый лист, прилепившийся к стеклу. Рука на глазах...
Черные волосы и чистая белая кожа. И уродливый приземистый топчан...
И жаровня. И крючья. И обугленная плоть. И...
...Зимний день. Снег... Снежинки на ее плечах... Искрящиеся грани
невесомых кристаллов - и прозрачные грани бесконечного мира.
...На голову ниже его. Она казалась рядом с ним подростком, почти
ребенком... Он осмелился прикоснуться к ней - впервые. Узкие плечи
вздрогнули... Тогда, изо всех сил желая утешить и смертельно боясь
оскорбить, он осторожно привлек Торию к себе....
Синие тени на снегу застыли, слившись в одну; оба боялись
пошевельнуться и тем спугнуть... Безучастным оставался лежащий за стеной
город, и холодно поблескивала замерзшая река, и только ветер...
Ветер.
Солля трясло. Мокрый и обессиленный, он твердо знал, что,
обернувшись, увидит распятую на топчане Торию. Что они с ней проделывали?!
Она никогда не рассказывала до конца, не желала помнить... Тория...
Созвездие родинок на высокой шее. И клещи... Небо, а он не защитил, не
избавил... Не избавил тогда, не избавил сейчас... И это его хваленая
любовь?! Его отречение от самого святого, его предательство, грязь на
белом... Синие тени на снегу. Девочка, надежда, радость... Он предал ее и
себя, и все эти годы любви и жизни перечеркнул звериной ревностью... А
ведь то, что творил с ней Фагирра, было всего лишь изощренной пыткой!..
Он зажмурился и застонал; осознание ошибки и вины заставило его
впиться зубами в собственную руку. Рот его тут же наполнился кровью;
слизывая соленые капли, он прислушивался к благодатной боли - будто
налипшая на его душу короста, которую он привык считать собственной кожей,
разом опала, обнажая голые нервы и освобождая от гнили, гноя, мерзости...
- Мерзость, - сказал он шепотом. - Тор, я был мерзавец... Но Тор, я
же уже иду... Я иду... уже...
Сова прерывисто, с хрипом вздохнул - Солль даже не взглянул в его
сторону. Железная дверка скрежетнула на заржавленных петлях.
И когда дверь закрылась за Соллевой спиной, Сова невесть почему
понял, что проиграл.
Погожим теплым днем мы с Аланой прогулялись на рынок в ближайшую
деревню; ей доставляло явное удовольствие глазеть на людей, в особенности
на деревенских ребятишек, заинтересовавшихся Аланиной личностью и
сопровождавших нас на порядочном расстоянии. Моя строптивая спутница
ухитрилась показать язык самому здоровенному мальчишке, видимо, вожаку;
тот скорчил ответную рожу, но дальше этого дело не пошло.
На распутьях чесали языки: Сова-де пойман, зато в городе свирепствует
неведомый убийца, удушающий детей колодезной цепью. Первое известие
показалось мне слишком благостным, а второе слишком кровожадным; я не
поверила ни тому, ни другому.
Рыночная суета неожиданно растревожила меня. Тут и там представлялись
подмостки, и я невольно выбирала лучшее место для повозок и прикидывала,
...Закладка в соц.сетях
