Жанр: Электронное издание
privrat
...ь, когда в ее мироздание вкралась ошибка.
Несколько дней подряд ей мерещились громкие голоса среди пустого
дома; под дверью у нее шептались, и слышались крадущиеся шаги, и отчего-то
вспоминалось одно и то же: подмостки посреди двора, белое лицо Эгерта, и
вся прежняя жизнь взрывается, как взорвался когда-то во время Осады
бочонок с порохом...
Музыкальная шкатулка. Переплетение шестеренок - и танцующие в
прорезях куклы. Танцующие на подмостках люди - лица закрыты масками, Тория
смотрит, желая остановить - ведь через секунду все рухнет, все откроется,
как удержать время, повернуть вспять, пусть Луару всегда будет пятнадцать
лет, а лучше - десять, а лучше - пять...
Зеленые травяные пятна на коленях замшевых штанишек. Вот оно -
застывший мир, в котором сын не растет. Никто никогда не узнает, ЧЕЙ он
сын... И она, Тория, не догадается. И его сапожки всегда будут впору, и в
прорезь сандалии не высунется розовый, дерзко подросший палец...
Застывший мир лопнул, как стакан. Звонкий и напористый голос,
разрушающий гармонию. Ибо ее видения не чужды гармонии, она привыкла жить
внутри стеклянного шара, похожего одновременно на глаз стрекозы...
Чужой голос. В ее жизни поселилось теперь раздражение - мелкое и
неудобное, как камушек в ботинке. Но нет сил вытряхнуть острый осколок;
выйти из комнаты значит окончательно разорвать пленку забытья, нарушить с
трудом обретенное равновесие.
Тория страшилась новой боли. Ее обманчивый покой походил скорее на
смерть, на забальзамированный труп - только теперь действие бальзама
закончилось, и ее мертвое спокойствие разлагалось само собой, как то и
положено всякой мертвечине.
...А спустя дней она услыхала давно забытый и потому особенно
пугающий звук.
Смех. Смеялся ребенок.
Никто не остановил Луара, когда поздним вечером он явился в
Университет. Чей-то взгляд неотрывно следовал за ним во время всего пути
по темным коридорам - однако на этот раз никто не отважился встать между
внуком декана Луаяна и запретным кабинетом.
Он закрыл за собой дверь и долго сидел в темноте, уронив голову на
руки. Он умел запретить себе думать о человеке, которого много лет считал
отцом; он научился убивать в себе запретные мысли - но не умел оборвать
несвязной вереницы образов-запахов-воспоминаний-прикосновений...
Недостойно мужчины - жалеть себя. Недостойно воина... и мага, потому
что он, кажется, маг...
Дощатый пол, вымытый до свежего запаха древесины; расплываются белые
капли молока. Вечер и соломенная шляпа, и в шляпе - круглый свернувшийся
еж, иголки - будто семечки... Да не будет он пить твоего молока. Отпусти
его, вот если бы тебя поймали...
...Слишком широкий выпад, слишком размазанный, бездарный выпад... В
обеденном зале, где сдвинутые в угол стулья жались вокруг широкого стола,
даже там, в этом тренировочном зале, такие выпады не прощались...
Почему он... тот... никогда не фехтовал в присутствии матери?!
Мужчины обычно гордятся... Таким красивым обращением с оружием...
...Фагирра не хотел, чтобы сестра порола ребенка.
Луар поднял голову. В окно смотрела все та же переполовиненная луна -
теперь она сделалась чуть толще. Двигаясь через силу, он встал, оставив
сверток на кресле; постоял у окна, касаясь щекой теплой портьеры. Потом
зажег три свечи.
Страшно. Наверно, он все-таки неполноценный колдун - иначе почему так
страшно? Те маги, про которых он читал, испытывали упоение от всякой
магической процедуры - а у него, Луара, подступает к горлу плотный тяжелый
ком. И все же он делает, потому что иначе не может, иначе задохнется...
А что чувствовал Фагирра, погребая в одной могиле обеих сестер,
брата, мать и племянников?..
...пытать своей рукой?
Свечи чуть изогнулись - три желтых огненных клыка. Луар длинно, со
всхлипом вздохнул - и вытащил из-за пазухи медальон.
Снова - ЭТО. Светлое небо, помоги мне...
В глаза ему ударило солнце. Раскаленное солнце, раскаленные камни,
место, где он никогда не бывал - горы, рыжие с белым, полдень, тени
короткие и будто бархатные - лоскутки черной ткани...
Жарко. Такая жара... Солнце в зените, выпученный глаз посреди синего
неба, а колодец далеко, внизу...
На каменной площадке под боком у скалы стоял человек. За его спиной
Луар разглядел пустой горячий дворик и в глубине - дом. И странно знакомое
очертание над входной дверью...
Человек был мальчиком. Лет четырнадцати. И у ног - полное ледяной
воды ведро, поверхность воды колышется, едва не перехлестываясь через
край...
- Помоги мне, - попросил Луар шепотом. Губы его сводило от
напряжения.
Мальчик медленно покачал головой: "Не могу..."
- Помоги мне, - попросил Луар снова. - Ты... Луаян...
Имя помогло ему, и он повторил еще раз, ощущая вкус каждого звука:
- Луаян...
Мальчик опустил глаза. В ведре у его ног дробилось солнце: "Не
могу..."
- Но почему?! - воскликнул Луар в отчаянии. - Разве я тебе не внук?
Разве я и перед тобой провинился - сын Фагирры?!
Небо над мальчиком вдруг лопнуло, как истлевшая ткань, и свернулось
трубочками по краям. "Не могу..."
- Почему?!
"Потому что я страж..."
Солнце погасло, исчезли скалы и разогретый солнцем двор, Луар услышал
запах земли и ощутил на лице влажные комья: "Я страж... Навеки..."
Луар зашатался. Ему показалось, что он стоит на прозрачной, как
хрусталь, земле, и видит глубоко в недрах чудовищное существо,
многосуставчатую смерть, воплощение Черного Мора - и стража у входа в
темницу, седого старика, закрывающего ладонью лицо: "Не надо, малыш... Не
смотри..."
Луар с криком отпрянул - и земля потеряла прозрачность, сделавшись
чернее обычного, навалившись сверху, как крышка сундука.
Медальон вывалился и повис на цепочке, Луар увидел высоко над собой
сводчатый потолок и в изнеможении закрыл глаза - обморок...
К сожалению, сознание не покинуло его.
По потолку все смелее полз рассвет; простучали по коридору чьи-то
шаги, и на площади тонко завел детский голос: "Молоко-о..."
Зачем все это, подумал лежащий Луар.
Будто идешь по углям - и каждый новый шаг приносит новую боль.
...Мальчик, гнавший через ручей крутобокую рыжую корову, удивленно
покосился на высокого седого старика, идущего вброд в то время, как рядом
имелись мостки.
Старик приблизился, и мальчик струхнул: круглые глаза незнакомца
истово смотрели в далекую даль, а губы двигались, будто старик
разговаривал сам с собой.
Пожилые люди часто так делают. А этот был еще и сумасшедший - мальчик
отступал, прячась за своей коровой, и напрасно, потому что незнакомец не
обратил на него никакого внимания.
Он просто не увидел пастушка. Как не увидел мостков, как не видел
дороги. Ноги его сами по себе меряли бесконечный путь - а мысли занимало
другое, и мальчик, по счастью, никогда не узнает, что именно...
Старик шел, глядя прямо перед собой напряженными остановившимися
глазами.
Он очень давно не испытывал страха. Сейчас, содрогаясь и все ускоряя
торопливый шаг, он чувствовал себя более человеком, чем это было раньше.
Он стар и ему нечего бояться - но он человек и он боится...
Ибо одно дело смотреть на ржавеющий медальон и отстраненно думать о
судьбах мира... И совсем другое - ощущать чужой взгляд. Выжидающее
присутствие. Этот знакомый язвительный смешок, раздирающий голову
изнутри...
(Ты удачлив, Марран)
Да, это одно из моих имен, подумал он яростно. Да, я удачлив... Но
счастливым я не был никогда. И вообще я скоро умру. Старый дурень,
болтающий сам с собой...
(Не обманывай себя, ты рехнулся значительно раньше, когда отказал мне
и отказался от миссии)
Снова смешок. Ему показалось, что, перейдя почти на бег, он все равно
не трогается с места, висит над землей, как медуза в толще вод, и тень
его, маленькая и черная, приклеилась к дороге...
Он заставил себя замедлить шаг. Он стиснул зубы и остановился вовсе -
и увидел ручей в отдалении, гречневое поле с тучей пчел и мальчика с рыжей
коровой.
(Вот так, Руал. Прошло лишь мгновение... а ты стар. И ты больше не
годишься в Привратники)
Как жаль, подумал он с саркастической ухмылкой.
(И мне жаль, Руал... Ты дурачок. Ты снова проиграл)
Взгляд из ниоткуда давил, как жернов. Старик яростно ощерился.
- Я не играю с тобой! - произнес он четко и внятно, напугав при этом
осторожного пастушка.
(Все здесь играют. Всякий, кто хочет жить, включается в игру... И
правила одинаковы для всех. Неудачнику больно. Проигравший сходит с
доски... Ты проиграл, но я дам тебе шанс)
- Ах ты старый болтливый философ, - раздумчиво произнес тот, кого
звали Руалом.
Смешок.
(Мне не с кем больше говорить)
- Какое доверие!
(Да. Я доверяю тебе... Я знаю о тебе все. И я могу с тобой сделать...
Ты помнишь, что)
Он помнил, и по шкуре его продрал мороз.
(Да, Руал... И я буду говорить с тобой. Прежде, чем мне откроют и я
войду)
- Ты не войдешь! - бросил он зло.
(Войду. Новый Привратник будет сильнее тебя... Он не испугается)
- Так и говори с ним, - посоветовал Руал сквозь зубы. На дне его
сознания тлела надежда, что все происходящее - болезнь, горячка и бред.
Смешок, на этот раз почти добродушный.
(Я не хочу его спугнуть. Он молод... Он должен созреть)
- Он созреет, и ты собьешь его палкой, - мрачно предположил Руал.
(Да. Он откроет мне Дверь)
В очертаниях облаков над головой Руала проступила тень женского лица.
Секунда - и снова громоздящиеся в беспорядке, перетекающие друг в друга
глыбы...
- А что, - медленно начал он, - если я найду его - и убью?
Пауза. По заколосившимся вдоль дороги полям гуляли гонимые ветром
волны.
(Попробуй. Попробуй, Руал. Его многие хотят убить... Он всем мешает.
Неплохо, если он помешает и тебе)
Из серо-белой подушки облаков вырвалось солнце - лучи его, подобные
массивным колоннам, надежно встали справа, на поле, и впереди, на дороге.
Круглые, желтые, как восковые свечи, как сильные пальцы...
- Мне жаль его, - медленно сказал Руал.
(Тебе просто его не достать. Ты силен, но не всесилен)
- Да... Но мне жаль его. Он похож на меня.
(Он - это ты наоборот. Даже имя)
- Я знаю... Но мира мне тоже, оказывается, жаль.
Смешок.
(Ты просто боишься)
Взгляд ушел. Так внезапно и бесследно, что старик на дороге
заозирался, будто ища пропажу, и потрясенно спрашивая себя: а не выжил ли,
в самом деле, из ума?
Рыжая корова задумчиво щипала траву на обочине. Пастушонок ждал,
затаившись в канаве - ждал, пока странный прохожий уберется восвояси.
Старик еще раз оглянулся - и двинулся прочь, едва переставляя ноги.
Эти желтые цветы не требуют ухода - они, как сорняки, глушат любую
траву; Луар знал это, когда еще весной посадил здесь чахлый желтенький
кустик. Теперь среди деревьев лежало рыжее, как лисья шкура, пятно - и
могила теперь укрыта будто ковром, желтый холм среди рощи, кто-то, может
быть, обратит внимание - пусть... Никому не запрещено сажать цветы где бы
то ни было...
Он сидел в траве, скрестив ноги. Рядом лежал серый плащ.
Впервые за долгое время он наслаждался если не покоем, то хотя бы
иллюзией покоя; здесь были он и его непонятный отец, да десяток
кузнечиков, да длинная, как чулок, зеленая гусеница; а в отдалении, в
ограде кладбища, где покоятся добропорядочные горожане, стояла перед
чьей-то могилой красивая девушка в синей косынке на плечах.
Луар стряхнул муравья, залезшего ему в рукав. От этого небрежного
расслабленного движения под рубашкой качнулся медальон.
Пестрая бабочка села на серый плащ. Красивое зрелище - ночной костер,
только вот бабочки сгорают...
...Но сейчас день, и мотыльку ничего не грозит. Серая ткань кажется
ему огромной пыльной равниной...
Луар провел пальцами, разглаживая складки. Бабочка улетела прочь, как
уносимая ветром конфетная обертка...
Собственно, он хотел это сделать давно. Там, в кабинете - не решился.
В комнатушке, которая служила ему домом, было в том числе и зеркало - но
он постеснялся надевать реликвию перед зеркалом, это показалось ему пошлым
и смешным...
Ткань скользила. Руки удобно вошли в рукава - точно по росту, и по
ширине плеч; он поколебался и накинул капюшон. Цветущий мир оказался как
бы заключенным в рамку - серо-стальную рамку из прикрывающей лицо ткани.
Луар стоял, чувствуя, как ветер лениво теребит широкие полы. И ведь
точно по росту - видел бы Эгерт Солль...
Желтые цветы пахли чуть различимо. Золотые чашечки с коричневыми
комочками пчел, а по краям, там, где желтый ковер смыкался с
зелено-коричневым покровом земли - там могила Фагирры была похожа на
ржавеющий медальон...
Пластинка оказалась у Луара в руках. Он сам не помнил, когда успел ее
вытащить. Солнце било в прорезь, и Амулет отбрасывал на Луарову ладонь
маленькую тень с пятном в центре - светлым пятном замысловатой формы...
Он ощутил мгновенное головокружение. Опустился на колени; не глядя
протянул руку - в его ладонь немилосердно впилась потревоженная пчела.
"Больно?"
По Луаровому лицу медленно прокатилась крупная капля пота.
"Не ищи вопросов там, где их нет".
Луар запоздало зажмурился; в его красной темноте загорелись и
расползлись пятнами три желтых огня. Жгучая боль в ладони - и присутствие
собеседника, такое же явное, как солнце и пчелы. Привкус железа во рту...
"Не спрашивай. Ответы найдутся сами".
- Но мне надо спросить, - прошептал Луар, сжимая Амулет в кулаке и
тем самым подхлестывая боль. - Мне нужно...
"Все, что нужно, у тебя уже есть. У тебя есть ОН..."
- Он ржавеет...
"Да. Да. Замолви за меня словечко".
Луар покачнулся. Широкий капюшон опустился ему на глаза, заменив
голубое небо серым, проведя перед его взглядом новую линию горизонта;
посреди этого другого, внезапно возникшего мира Луар увидел высокий дом с
крыльцом, и на ступенях дома стоял он сам, в непривычного покроя
щегольской куртке, в высокой шляпе без полей и со шпагой у пояса. Картина
резко приблизилась, будто сам Луар был осенним листком, брошенным в лицо
юноши на ступенях; налетая на фигуру стоящего и пролетая сквозь нее, Луар
успел понять, что нет, это не он, у того человека другое имя...
Потом он увидел низкий потолок, и под ним круглощекого старика с
набором игл для татуировки, и свою собственную руку, лежащую перед ним на
столе; рукав был поддернут до локтя, рука лежала расслабленно, но ожидание
боли выдавало себя "гусиной кожей", и какое счастье, что в подвале холодно
и можно списать свою слабость на эту зябкую, пронизывающую сырость...
Старик поднимает бровь: зарабатывать на жизнь шпагой - благородно. Но ты
не наемный убийца, сынок, ты - учитель фехтования... И теперь ты
принадлежишь к цеху. Теперь ты в полном праве...
Старик преобразился, покрывшись вдруг белым седым волосом, отчего
голова его сделалась похожа на выдолбленную изнутри луну; черные глазки
этого нового старика сверлили, как два буравчика - но на дне их жил страх,
и Луар испугался тоже, встретившись взглядом с человеком в сером плаще,
светловолосым и светлоглазым, с татуировкой на запястье - знаком
привилегированного цеха...
Ответь мне, беззвучно закричал Луар. Зачем?! Зачем ты призвал Мор,
зачем ты искал Амулет, ответь мне, ты, зачавший меня в камере пыток, или
ты тоже от меня отречешься?!
Тот, кто стоял перед ним со стальными клещами в пробитой груди,
излучал бешеное желание жить. Воля его подобна была железной хватке - Луар
отшатнулся, парализованный натиском этой воли:
"Я тебя не оставлю".
- Тогда ответь! - беззвучно закричал Луар. - Или и мне проклинать
тебя, кого проклинают все?
Чужой натиск ослаб: "Я не совершил злого".
- Ты?! - Луар оскалился.
"Я не совершил злого. Поймешь".
Онемевшей щекой он ощутил прикосновение травы. Капюшон соскользнул,
открывая его лицо солнцу - и чужим взглядам...
Впрочем, рядом никого и не было.
Только в отдалении, у городской стены, стояли в густой тени трое или
четверо угрюмых мужчин. Глядели, сузив холодные глаза, на одинокую фигуру
в сером плаще и слушали сбивчивые объяснения кладбищенского сторожа.
Но Луар их не видел.
Спустя несколько дней я полностью уверилась, что вскорости тронусь
умом - в свою очередь.
Три существа, населявших огромный дом до моего прихода - девочка,
женщина и старуха - казались мне в разной степени сумасшедшими. Торию
Солль я рассмотрела в дверную щель - лучше мне было этого не делать. Я и
прежде слегка боялась Луарову мать; теперь она внушила мне прямо-таки
ужас.
Нянька уверяла, что госпожа ничего уже не понимает - но я-то видела,
что мое появление не прошло для нее незамеченным. Где бы я ни находилась и
что бы ни делала - призрак Тории Солль наблюдал за мной из запертой
комнаты, я вздрагивала от малейшего шороха и резко оборачивалась, завидев
краем глаза любую случайную тень.
Первые несколько ночей я проплакала, свернувшись на доставшемся мне
тюфяке; кровать была хороша, по моим меркам даже роскошна - и все же я не
спала ни секунды, вслушиваясь в шорохи, вглядываясь в темноту, глотая
слезы. Неужели это конец?! Конец красивой и сильной женщины, не
выдержавшей трагедии, сломавшейся и теперь увлекающей за собой ни в чем не
повинную дочь...
Дочь. Алана порой казалась мне существом еще более непостижимым и
страшным, нежели Тория. Перед рассветом мне представлялись всякие ужасы -
девочка одичала и потеряла разум, утратила человеческое, теперь ее до
конца дней придется держать в хлеву на цепи, как того уродца, виденного
однажды на ярмарке... То было бесформенное, вероятно, молодое существо со
звериной мордочкой и злыми затравленными глазами; хозяин палатки брал
медяк "за просмотр"...
Я кусала себя за пальцы. Не может быть; Алана смотрит осмысленно, ее
можно вернуть в мир людей, ее нужно вернуть, если не спасти Торию - так
хоть ребенка...
А нянька тоже была в своем роде умалишенной. Она повелась на своей
преданности; любая другая давно бы либо бросила все и всех - это в худшем
случае - либо увезла бы девчонку в город и там бы решала дальше, искала
бы, в конце концов, ее родного отца...
За эти ночи я успела высказать Эгерту Соллю все, что думала о его
поступках. Наверное, явись Эгерт собственной персоной - я не побоялась бы
повторить все это ему в лицо...
Но он не явился.
Дни мои заняты были работой; удивительно, как до моего прихода старая
и больная женщина проделывала все это в одиночку. Теперь нянька
блаженствовала, время от времени позволяя себе отдых; единственным, чего
она не доверяла мне делать, были заботы о Тории.
Нянька носила ей на подносе воду и еду; всякий раз полная тарелка
возвращалась почти нетронутой. Нянька терла воспаленные глаза: не протянет
долго... От одного голода помрет...
- Помрет ведь, девонька, - сказала она однажды, подперев щеку опухшим
кулаком. Я быстро глянула на примостившуюся в углу Алану; девочка казалась
равнодушной.
- Помрет, - с прерывистым вздохом повторила нянька. - А я... Прости
меня, дуру. Я уж думаю... Не мучиться бы ей. Сразу бы...
Я с трудом сглотнула. Из глубин пустого дома явился страх и накрыл
меня, будто мокрым мешком.
Наутро я целый час провела у ее запертой двери; Тория чуяла мое
присутствие. Уходя на цыпочках и возвращаясь снова, я вспоминала осенний
праздник в доме Соллей и ту нашу встречу в библиотеке: "Я - тварь?! Я от
своего сына не отрекалась!"
И моя вина. Моя тоже. Слово - не камень, брошенный в пруд. Там просто
- круги по воде и облачко ила на дне, да пару рыбешек шарахнется, как
брызги... Но никто не знает, что случится, если бросить слово. В
неизвестную, темную, надломленную душу...
Я вышла во двор, выдернула из плашки топор и довольно метко тюкнула
им по полену; деревяшка раскололась и лезвие топора увязло в щели.
Благородное орудие труда теперь напоминало в моих руках кота с чулком на
морде - неуклюже пытаясь стряхнуть полено с топора, я заметила в тени
рассохшейся бочки угрюмую рожицу Аланы.
Поймав мой взгляд, девочка нырнула в свое укрытие; выронив топор, я
подобралась к развешенному для просушки белью и стянула с веревки широкий,
цветастый нянькин платок.
Фокус был стар - особым образом пристроив одеяние, я превратила
собственные растопыренные локти в плечи долговязого существа с маленькой
фигой на месте башки; войдя в образ, засеменила обратно к поленнице,
причем фига удивленно рассматривала все вокруг, кивая и поводя "носом".
- Эта сто такое, а? - спросила, наконец, фига надтреснутым
старушечьим голоском. - Эта сто, диривяшки валяюсся, да?
Сквозь щель в платке мне видна была рассохшаяся бочка; Алана не
показывалась.
Фига пожала "плечами":
- Ни па-анимаю... Валяюсся в би-испарядке, ай-яй-яй...
За бочкой тихо хихикнули. Воодушевленная фига истово закивала:
- Ай, пазаву дровожорку... Такая га-алодная, са-ажрет ваши дра-ава,
хрям-хрям-хрям...
Алана выглянула, позабыв об осторожности; я и забыла, как выглядит ее
улыбка. Пары передних зубов недостает - меняются зубы... Уже...
- Чего смеесси?! - возмутилась фига.
Алана захохотала. Заливисто и тонко; у меня перехватило горло.
- Что смеешься? - спросила я своим голосом, опуская руки. - Без дров
ведь останемся... Как кашу варить будем?
- Это не по правде, - сказала Алана хрипловато, но вполне уверенно. -
Это спектакля такая... Я знаю.
Вот уже много лет Эгерт Солль не переживал подобных поражений.
В гарнизоне царили стыд и уныние; вдовы погибших в последней
экспедиции проклинали и Сову, и в первую очередь Солля. Уцелевшие
стражники роптали; упреки и обвинения висели в воздухе, и не затихал за
Соллевой спиной угрюмый раздраженный шепот.
Эгерт заперся в своем кабинете - там и ел, и спал, и проводил
бессонные ночи над потертой картой. Время от времени ему являлись с
донесениями специально посланные шпионы - сведения приходили скудные и
недостоверные, разведчики боялись соваться слишком глубоко и
удовлетворялись сплетнями деревенских баб... После долгих трудов удалось
наконец изловить молодого, нахального и неосторожного разбойника - но на
полпути к городу он попытался бежать, ранив одного из конвоиров, за что и
был немедленно убит его разъяренными товарищами. Эгерту приволокли
бездыханный труп - но не родился еще человек, способный допрашивать
трупы...
В собственных глазах Эгерт походил на изможденного, больного дятла, с
тупым упорством долбящего камень, долбящего день и ночь, расшибающего клюв
- только бы не остановиться, не осознать в полной мере и свой позор, и
ужас оттого, что сын его, чужой мальчик, скрестил с ним шпагу, сражаясь на
стороне убийц...
В городе погибли еще двое детей; в обычных ночных звуках горожанам
мерещился звон колодезной цепи. Эгерт горбился над своим столом, не желая
ни слышать, ни думать.
Сова... Сова являлся к нему ночью, Сова обнимал за плечи Луара, Сова
смеялся и поигрывал обрывком цепи; вокруг свечки кружились ночные бабочки,
огромные и черные, лупоглазые, как совы...
Стаи сов. Полное небо сов...
И Эгерт сам становился Совой и в полубреду вел свой отряд по лесам и
дорогам, изображенным на карте. Он добывал провиант и запасал воду, он жег
костры на стоянках и ставил часовых, и отправлял дозорных во все стороны -
он перестал быть полковником Соллем, он был угрюмым разбойником,
испепеляемым жаждой разрушения...
В другом сне он учил Луара фехтовать. Луар отчаивался и бросал шпагу
- и приходилось утешать, уговаривать, начинать снова...
Поднявшись среди ночи, полковник Солль брал оружие и часами повторял
длинные замысловатые комбинации, и срезал клинком огонек свечи, и
медленно, по волоску, состругивал свечку до самого основания, пока не
оставался на столе плоский как монета пенек...
Ночной патруль видел человека в плаще. Тот не откликнулся на приказ
остановиться и исчез, будто провалившись сквозь землю; в качестве трофея
лейтенант Ваор доставил полковнику Соллю обрывок цепи. Разговоры не
стихали, по городу ползли слухи один другого страшнее - а во сне Эгерт
выбивал шпагу из рук своего сына...
Из рук сына Фагирры.
Бывало, что после ночи сидения над картой он возвращал себе
способность соображать, сунув палец в огонек оплывшей под утро свечки. Так
бывало в Осаду...
Но тогда он защищал жену и сына.
Городской судья явился на закате - случайно либо по тонкому расчету,
ибо это было лучшее для Эгерта время, самое спокойное и трезвое. Судья
явился сам, не утруждая полковника приглашением - и лейтенант Ваор тянулся
в струнку, потому что судья традиционно был самым страшным в городе
человеком.
Эгерт поднялся навстречу - протягивая руку, он пытался сообразить,
явился ли к нему старый приятель либо официальное лицо. У судьи были
жесткие, холодные пальцы.
- Ты безжалостен к себе, - судья опустился в предложенное кресло. -
Пусть наши враги всю жизнь выглядят так, как ты выглядишь сейчас...
Неужели стратегические заботы и впрямь не оставляют времени для сна?
- У меня будет время отоспаться, - отозвался Эгерт глухо. И добавил с
усмешкой: - Как, впрочем, и у всех нас...
Судья кивнул:
- Да, мой друг... Но Сова отправится на покой чуть раньше, чем мы -
ведь так?
Он вдруг улыбнулся - спокойно и открыто, и у Эгерта полегчало на
душе.
С городским судьей его связывали давние и сложные отношения; во время
Осады человек по имени Ансин был сподвижником Солля, и сподвижником
ценным. Эгерт был нечеловечески храбр, но мужество оставило его, когда
необходимой стала показательная казн
...Закладка в соц.сетях
