Жанр: Электронное издание
Kongo6
...олосья. Разумеется, чтобы вырастить зерно, одной прополки мало.
— Снимите с них цепи! — приказал Брат-Хранитель и, уловив тень надежды на
лице Руджа, подмигнул ему.
— Стоит ли? — запротестовал Крун. — Если вдруг они захотят...
— Мы же все обсудили, — перебил Дорманож. — Их надо раздеть. Или ты
полагаешь, что ради пустых опасений стоит разрезать такую хорошую одежду?
Отец-Наставник скрипнул зубами: гнусный риганец опять издевается над ним! И
приходится терпеть. Требовать суда Величайшего — самоубийство. Один из лучших
мечей Хуриды! А любой донос обернется против доносчика. Еще бы, любимчик
Наисвятейшего!
Кормчий Рудж ненавидел Дорманожа много сильней, чем Отец-Наставник Крун. Но
у него было еще меньше возможностей реализовать свою ненависть. И сейчас, и
потом. Он видел оцепление, видел щетину копий позади повозки и уже понимал: на
Данила рассчитывать бессмысленно. Да, Данил один стоит полусотни здешних солдат.
Но чтобы отбить осужденных, полусотни мало. И сотни тоже мало.
«Значит, я умру», — подумал кормчий.
Смерть его не пугала. Там, в Нижнем Мире богиня заступится за него. Но
Ними...
Четыре столба с перекладинами на противоположном конце площади. Подвешенный
за ноги умирает иной раз несколько часов. Излюбленнейшая казнь Братства. Для
чародеев и покусившихся на заветы Первого Наисвятейшего. Как будто настоящего
мага можно убить, привязав за ноги к перекладине!
— Раздевайтесь! — скомандовал Дорманож, когда осужденных расковали.
Пальцы Ниминоа судорожно стиснули руку кормчего.
— Держись, — тихонько сказал он. — Я помогу тебе. Лучше я, чем солдаты.
Будь Рудж один, он набросился бы на стражников, вырвал бы копье, дрался,
пока не убьют. Но умереть сейчас — оставить ее в одиночестве среди палачей.
«Я мог бы убить ее там, в возке, — подумал кормчий. — Дурак!»
Нет, скорее всего, на такое ему не хватило бы Духу. Для такого нужно быть
Данилом. О богиня, помоги ей! Ты же все можешь!
Данил расположился на кровле кузнечного ряда. Отсюда он видел оцепленный
стражниками прямоугольник площади с виселицами на одной стороне и толпой монахов
и солдат — на другой. И видел людей Сожри-Всё, рассеянных в толпе. Что-то
многовато солдат. И монахов. Или здесь так принято?
— Многовато, — согласился атаман. — Но подожди до обеда. Останется самое
большее полсотни стражников.
Данил кивнул. Чем меньше охраны, тем меньше риск потерять осужденных. Вряд
ли кто из хуридитов опередит светлорожденного и успеет добить повешенных. За
полчаса ни с Руджем, ни с Ниминоа ничего не случится. Молодые, кровь быстрая,
выдержат.
Глава пятая
На шеи осужденным накинули веревки, и четверо солдат погнали их через
площадь. Монахи остались на месте. Между линиями оцепления оставалось шагов
сорок. Слева и справа Рудж видел стражников, неподвижных, уперших в землю тупые
концы копий. Зато народ за оцеплением веселился как мог. Самые расторопные
взобрались на крыши торговых рядов и оттуда орали всякую чушь, потешая
остальных. Руджа оскорбления не задевали, но для Ниминоа это оказалось жестоким
испытанием. Прикрывшись руками, она брела по теплой мостовой, не поднимая
головы.
— Ты красивее их всех! — сказал Рудж. — Плюнь, не обращай внимания!
У виселиц солдаты передали осужденных шестерым палачам.
— Обнимите друг друга, — деловито распорядился старший.
— Давай-давай! — заорал он на удивленного Руджа.
Кормчий прижал к себе Ними — и тотчас тугая веревочная петля стянула их
вместе: грудь к груди.
— А красивая пара! — заметил один из солдат.
— Я не отказался бы попробовать эту красоту поближе! — заявил другой.
— Кого именно? — осведомился палач, набрасывающий и затягивающий петли.
— Хорош болтать! — рявкнул старший. — Давай, железноголовые, марш отсюда!
Нечего тут!
— К крысам тебя, кишкорез! Хреном своим командуй! — отругнулись солдаты.
Но отправились восвояси.
Палачи неторопливо, проверяя каждый узел, затягивали веревки.
— Колени болят, — пожаловался старший. — К дождю, значит. Проверь, не туго
ли? Еще задохнутся. Ишь, толпа набежала. Как на ярмарку.
— А ярмарки давно не было, — сказал другой. — И зерно опять подорожало,
второй раз за месяц.
— Купишь, не нищий, — буркнул старший.
— Ага, тебе-то хорошо, из самих рук Круна кормишься!
— Из его рук и крысе не прокормиться, — проворчал старший. — Ну, все,
переворачивай!
Четверо взялись за перекинутые через перекладины веревки, а старший с
помощником обхватили притянутых друг к другу осужденных. Старший просунул руку
между ног девушки, больно сдавил. Ними вскрикнула, изогнулась, насколько
позволяли веревки.
— Не балуй, — прикрикнул палач. Осужденная не была для него женщиной. И
человеком не была. Она — работа.
— Взялись — раз!
Четверо натянули веревки, старший с помощником, хекнув, перевернули
осужденных вниз головой.
— Тяни веселей! — старший придерживал связанных, пока их не подняли на
нужную высоту, а тогда отпустил — и перевернутая площадь закачалась вокруг Руджа
и Ниминоа.
Черная поверхность столба то приближалась, то удалялась. Кровь прилила к
голове. Боли еще не было. И страха — тоже. Рудж вспомнил: монах говорил о
быстрой смерти. Вряд ли такую смерть можно назвать быстрой. Значит, это еще не
все?
Веревочные петли сдавили лодыжки, хватка палача ослабла, мир
перевернулся... и Ниминоа почувствовала облегчение. Уже не важно стало, что она
раздета и весь городской сброд пялится на нее. Теперь она знает, что ее ждет, а
значит, нет страха перед неизвестностью. Перед всем, что может сотворить с ней
изощренная фантазия святых братьев. Она умрет. Не сразу и мучительно, но зато
рядом с Руджем. Могло быть страшнее, намного страшнее...
— Ты как? — спросил кормчий.
— Ничего. Ногам только больно.
— Это скоро пройдет. Скоро ты перестанешь их чувствовать. Мы...
И тут он услышал знакомый гудящий звук — стрела! Данил!
Рудж дернулся, изогнулся... и действительно увидел Данила! На крыше одного
из навесов, с мечом в руке, кричащего... Сумасшедший! Ему не справиться с таким
количеством солдат!
— Данил! Не надо! — закричал Рудж. — Не надо! Беги!
— Не очень, — констатировал Дорманож, когда стрела Отца-Наставника Круна
воткнулась в землю позади виселиц. — Ты, брат Треос.
— Прости, брат, но у меня что-то с рукой, — с лицемерной интонацией
произнес Треос. — Благодарю за честь, но сегодня я не стрелок.
«Хитер, — подумал Дорманож. — Не хочет подчеркивать позор Наставника».
Брат-Хранитель пожал плечами, надел защитную рукавицу.
— Мой лук, — приказал он.
С подчеркнутой небрежностью наложил стрелу, быстро, будто и, не целясь,
отпустил тетиву.
Когда толстому монаху подали лук, Данил в бешенстве повернулся к Сожри-Всё:
— Ты солгал мне!
Второй раз за последние десять лет однорукий атаман испытал настоящий ужас.
Первый был там, в притоне, когда светлорожденный швырнул ему под ноги дымящееся
сердце Смерть-Бочки.
— Да нет же, нет! — он отступил настолько, на сколько позволяла крыша
павильона. — Так никогда не делали!
— Ты же сказал, что узнаёшь все раньше, чем сами монахи! — очень тихим и
очень страшным голосом произнес Данил.
— Еще неизвестно... — начал Сожри-Всё и осекся. Толстый монах натягивал
лук.
— Данил! — услышала Ниминоа хриплый крик Руджа. И тут что-то с такой силой
ударило кормчего, что их связанные тела качнулись. Девушка ощутила болезненный
укол в правую грудь, подняла голову и увидела треугольный стальной наконечник,
высунувшийся из живота Руджа и упершийся в ее грудь пониже соска. Хищное жало,
разорвавшее изнутри кожу Руджа.
Рудж забился так, словно невероятным усилием хотел разорвать путы, кровь
струей хлынула у него изо рта.
— Рудж! — закричала Ниминоа. — Рудж!
Толстый монах, Отец-Наставник Крун целился долго.
— Поднимай людей, — так же тихо проговорил Данил. — Живо!
— Они нас перебьют, — сказал Сожри-Всё. — Здесь монахи и не меньше двух
сотен солдат. Нас просто перережут. Без пользы.
Крун, наконец, спустил тетиву. Данил вздохнул с облегчением — стрела прошла
очень далеко от цели. Если они все такие лучники... И тут он увидел второго
стрелка. И узнал его.
— Поднимай людей! Живо! — в ярости закричал он, вскакивая на ноги и
выхватив меч.
Сожри-Всё тоже вскочил на ноги и пронзительно засвистел.
И в этот миг стрела ударила в спину Руджа.
Данил содрогнулся, будто пронзили его самого. Он закричал. И прыгнул с
крыши павильона прямо на головы солдат.
— Добрый выстрел, брат! — искренне похвалил Треос.
— А-а-а! — Дорманож разочарованно махнул рукой. — Лет десять назад я
проткнул бы обоих! Красиво, верно? Одна смертельная стрела... Э, взгляни! Что
там за беспорядок?
Двоих он свалил, едва коснулся земли. Еще четверо пали, потому что
оказались проворней прочих. Стремительный, как пард, Данил промчал пятьдесят
шагов, отделявших от виселицы, снес голову одному из палачей, не успевшему
удрать, подпрыгнул, перерубив веревку, подхватил тела Руджа и Ниминоа, не
удержался на ногах, упав на колено, но кормчего и девушку от удара уберег.
Тем временем головорезы в черных повязках разом устремились сквозь толпу.
Вопли сбитых с ног горожан смешались с яростным визгом черноповязочников.
Разорванная Данилом цепь солдат рассыпалась окончательно. Бойцы Сожри-Всё
рванули к виселицам, а толпа карномерцев хлынула на площадь. Уцелевшие солдаты
кружились в ней, как щепки в потоке. Шеренги копейщиков на другой стороне
площади стояли в бездействии. Один из столбов виселицы повалился наземь,
вывороченный из гнезда. Яростные и жалобные вопли слились в один неумолкающий
рев.
— Во имя Величайшего! — взревел Дорманож. — Что там происходит?
И узнал Данила. Еще бы! Он ждал северянина. Знал, что тот сунется в капкан.
Имперец прыгнул с крыши. Солдаты, пытавшиеся его остановить, падали, словно
трава, срезанная косой. Но когда на помощь северянину устремились «черные
повязки», Брат-Хранитель заскрипел зубами от ярости. Сколько раз он говорил
Наисвятейшему, что следует вырезать эту сволочь, пока она, как паскудный пес, не
вцепилась в сапог хозяина.
— Ко мне, ко мне, воины, в круг, в круг! — истошно завопил Крун. ОтецНаставник
испугался за свою драгоценную особу.
Глаза Дорманожа сузились. Вонзив каблуки в бока парда, он бросил зверя
влево и с маху опустил хлыст на жирный загривок.
— Заткнись!!!
Крун замолк, расширенными от ужаса глазами глядел на риганца.
Но Дорманож уже забыл о нем.
— Треос!
Брат-Хранитель Кариомера тут же оказался рядом. Дорманож приподнялся на
стременах. Почти три десятка монахов-воинов в полном вооружении ждали только
команды.
Дорманож обнажил меч, пожалев о том, что не взял копье. Он не думал, что
ловушка сработает так лихо.
— Братья! — воскликнул он. — За мной! Марш!
И погнал парда к виселицам. И воины Братства, сомкнувшись, поскакали за
ним.
Сожри-Всё возник рядом с Данилом. С ним — полдюжины здоровенных парней.
— Быстро, быстро! — заорал однорукий. — Взяли и понесли!
Черноповязочники вскинули на плечи связанных Руджа и Ниминоа. Как бревно.
— Режь веревки! — крикнул Данил.
— Потом! Туда гляди! Туда! — Сожри-Всё махнул рукой.
Данил повернулся и через головы толпы увидел катящуюся через площадь волну
смерти. Мелькающие лапы, оскаленные пасти под сверкающими клинками. Сердце
Данила возликовало: битва — радость воина!
Но светлорожденный вовремя вспомнил, где он. И обогнав черноповязочников
Пяти Левых, принялся расчищать им дорогу.
Они успели вовремя. Монахи прорезали толпу, как прожигают воск капли
раскаленного свинца, в одно мгновение, втоптав в землю всех, кто имел несчастье
оказаться у виселиц. Но не удовлетворились этим. Когда Данил оглянулся, то
увидел, что Дорманож засек его и уже разворачивает своих всадников вслед
беглецам.
Дорманож врезался в толпу первым и даже не потрудился поднять парда на
дыбы. Массы мчащегося со скоростью пятидесяти миль в час зверя хватило, чтобы
смять чернь до самых столбов, образовав в толпе просеку, вымощенную
раздавленными телами. В следующий миг его воины смели всех, кто оказался ближе
сорока шагов от виселиц. Но когда Дорманож привстал в седле и огляделся, то
обнаружил, что проворный имперец улепетывает во главе кучки бандитов. И
осужденных они уносят с собой.
Дорманож закричал, махнул мечом, указывая направление, послал парда в
толпу. И тут кто-то из черноповязочников, а может, и расхрабрившийся горожанин
перерезал поджилки Дорманожеву зверю. И пард вместо того, чтобы прыгнуть вперед,
взвыв, осел назад и повалился набок, а его всадник бесславно свалился на чей-то
труп и забарахтался, пытаясь избавиться от поясного ремня.
Воины мигом окружили своего командира. Кто-то, наклоняясь, с седла, добил
покалеченного зверя. Минуты не прошло, как Дорманож снова оказался в седле. Но
минуты хватило. Имперец и бандиты со своим грузом исчезли так же бесследно, как
чашка воды, вылитая в реку.
— Ты упустил его! — тоном обвинителя заявил маг. — Я дважды отдавал его в
твои руки — ты его просрал. Сегодня он сам залез в капкан — и ты опять его
просрал, безмозглый хуридит!
— Я самолично пристрелил второго, — буркнул Дорманож, сам, удивляясь,
почему не разрубит этого сморчка надвое.
— Твои псы умнее тебя! — зашипел маг, подбежав к Дорманожу и задирая голову
— риганец был выше его почти на локоть. — Я всегда знал, где имперцы, потому что
золотая серьга второго горела, как маяк. Серьга Морской богини! Та самая, что
прикарманил твой солдат во время налета!
— Я не знал, — огрызнулся Дорманож. — Ты не предупредил меня. — Он изо всех
сил пытался возбудить в себе гнев, но мерзкий колдун словно выпил из него
мужество. — Я накажу вора.
— Дурак! Он уже труп. Неужели ты думаешь, что я оставлю магическую серьгу
грязной хуридской крысе? Мне не нужен дохлый морячишка! Мне нужен живой Рус!
Маг отскочил и быстро, как паук, забегал по комнате. Дорманож проклинал тот
день, когда чародей влез в его жизнь. Прав, прав великий Туск, повелевший вешать
всякого, заподозренного в колдовстве. Величайший, почему он не может прикончить
это мерзкое отродье?
— Во имя древних сил! — восклицал между тем чародей. — Почему я связался с
этой коричневой немочью! Слушай, ты! — чародей вновь обратил к Дорманожу
сморщенное личико. — Ты найдешь мне этого имперца! Если через неделю ты не
передашь его мне, ты сдохнешь! И сдохнешь так, что с тобой не поменяется и
конгайский стражник, попавший в лапы омбамту.
Чародей взмахнул рукой и исчез с громким хлопком. Запах прогоревшего
огненного зелья повис в воздухе.
«Почему я его не убил?» — в третий раз спросил себя Дорманож.
— Они все-таки убили тебя, — проговорил Данил, касаясь холодной щеки. —
Все-таки убили. Но я отомщу.
— Не знаю, стоит ли мстить? — осторожно за метил Сожри-Всё. Он был обязан
светлорожденному, но идея войны со Святым Братством ему не улыбалась. Укусить и
отпрянуть — одно, а затевать большую драку — совсем другое. — Ты не можешь в
одиночку перебить всех коричневых. Ну, прикончишь десяток, что толку? Монахи —
как крысы. Сколько их не бей — меньше не становится. Скажи лучше, что делать с
дочкой Гривуша? Если она и впрямь колдунья — я не могу оставить ее у себя. Рано
или поздно ее прикончат мои же люди. Не любят колдунов, дурачье. А жаль!
Красивая девка. Я бы с ней повозился!
— Яйца отрежу, — холодно произнес Данил.
— Да я пошутил! — воскликнул однорукий атаман.
От этого имперца всего можно ожидать. Убить его, что ли? Но такого разве
убьешь!
— Я возьму ее с собой, — сказал Данил. — Ты дашь мне все, что требуется. И
похоронишь Руджа.
— Похороню, как собственного брата! — заверил Сожри-Всё. — И дам тебе трех
хороших пардов, припасы и проводника до Мирсора. Но я хотел бы получить перстень
Отца-Взымателя, ты дашь мне его?
Вместо ответа Данил стянул перстень с пальца и протянул хуридиту. Тот,
обрадованный, тут же спрятал его в пояс.
— Я научу тебя тайным знакам «черных повязок», — пообещал атаман. — От
лесных ребят тебя это не спасет, но в городах можешь рассчитывать на помощь. Не
бесплатно, зато без обмана. И вот что — уезжай прямо сегодня!
— Спроваживаешь? — недобро усмехнулся светлорожденный.
— Да! — честно признал атаман. — Тебя начнут искать. Худо будет, если
узнают, что я тебя спрятал. Кто-нибудь из моих может проболтаться.
Тут он приврал. Ни один из черноповязочников не рискнул бы донести.
Предателя всегда находили, и путь его к смерти начинался с того, что предателя
заставляли съесть собственный, вырванный раскаленными клещами язык. Но искать
Данила будут, весь Кариомер перероют — от чердаков до подвалов.
— Я дам тебе денег, — сказал Сожри-Всё. — только уезжай. Как только девушка
проснется, садитесь в седла и отправляйтесь.
— Она сможет усидеть в седле? — усомнился Данил.
— Мой лекарь сказал — сможет. Вечером.
— А стража?
— Мои заботы.
— Смотри, — предупредил Данил. — Выдашь — умрешь.
— Я себе не враг, — ответил Сожри-Всё.
Тот Данил, которого атаман встретил на постоялом дворе, был смертельно
опасен. Но воин, стоявший сейчас у мертвого тела Руджа, страшнее стократ. Потому
что переступил незримую черту. В глазах светлорожденного жила смерть.
Коней второй части
Часть третья
ОДИНОКИЙ ГОЛОС ВЬЮГИ
Очерти круг и сделай его продолжением себя. Пусть сила твоя хранит его
целостность, как хранишь ты собственное тело. Сделай так — и станешь
непобедимым. Ибо лишь отмеренное число врагов может одновременно преступить
границу твоей целостности, сила же вставшего на Путь — безгранична.
Мангхел-Сёрк.
Правило тридцать девятое
Проводника звали Спот [Спот — обитающая в Хуриде черная лесная крыса].
Тощий малый с подвижным маленьким личиком. Себе на уме. От Данила и его спутницы
старался держаться подальше. История о том, как убили Смерть-Бочку: два
вырванных сердца, дюжина бойцов, зарезанных будто мимоходом, — расползлась по
Кариомеру, обросла подробностями. Суток не прошло, а слухи уже превзошли правду
настолько, насколько дракон превосходит урга-падалщика. Демон и колдунья.
Проводника можно понять — компания не из тех, какие выбирают добровольно.
Три всадника ехали по тайной тропе между черными стволами. Пардов не гнали
— путь дальний. Данил ехал замыкающим. Правило Проклятых земель: магхар хватает
последнего. Светлорожденный смотрел, как покачивается в седле закутанная в плащ
всадница, и думал о Рудже, вот так же ехавшем впереди всего лишь несколько дней
назад. Он вызывал из памяти день за днем — с того самого утра, когда впервые
вступил на палубу «Баловня ветров». Вспоминал, как Рудж учил его именам парусов,
прибавляя к каждому имени забавную историю. Или тому, как по цвету воды
определить безопасный фарватер. Рудж был человеком моря. Но Данил выбрал сушу,
более привычную для него самого. И жив. А Рудж, который во всем полагался на
светлорожденного, — мертв.
Тропа расширилась, и Данил послал парда вперед, поравнявшись с Ниминоа.
Девушка ехала, уронив голову на грудь. Плечи опущены, ноги не упираются в
стремена, взгляд устремлен в серую холку парда. Данил хотел сказать ей, чтоб
села правильно, иначе сотрет кожу, но не сказал. Разве это по-настоящему важно?
Широкий коричневый плащ полностью скрывал ее фигуру, а край плаща — большую
часть лица. Только маленький верховой сапог, выглядывающий из-под полы плаща,
мог выдать, что всадница — женщина. Данил молча ехал рядом. Он знал: Ниминоа —
единственный близкий ему человек на тысячу миль вокруг. И она была — как
мертвая. Вялые движения, остановившийся взгляд. Казалось, душа покинула ее.
Ниминоа делала то, что говорил Данил, отвечала, когда он спрашивал. Но — как
морос. От вида ее потухших глаз у Данила сжималось сердце. Лекарь, которого
привел Сожри-Всё, осмотрел девушку очень тщательно и не нашел серьезных
повреждений. Но он говорил о теле.
Губы Ниминоа шевелились. Данил прислушался. Одна и та же фраза:
«Я узор, который вышила игла... Я узор, который вышила игла...»
Как заклинание, из которого выпили силу.
Ними потеряла все: отца, любимого, дом... и себя. Данил мог бы отогреть ее
собственным теплом, но отогревать было некого.
«Что подбрасывать сучья, если костер погас?» — любил повторять отец Данила.
И он прав.
Тропа снова сузилась, поползла вверх. Лапы усталых пардов ударяли по земле,
словно ладони музыканта в глиняный барабан, деревья сменились кустарником, таким
же черным. И небо над головами казалось только чуть-чуть светлее листвы.
Влажный грибной дух прелых листьев смешивался с запахом мокрой шерсти.
«Я — узор, который вышила игла... » Данил пригнулся, чтобы не задеть ветку.
— Спот, — позвал он. — Не пора ли сделать привал?
Когда они поели, проводник занялся постройкой шалаша, а Данил подсел к
Ниминоа.
— Ними, — проговорил он. — Твоя жизнь еще не кончилась.
Девушка подняла на него безучастный взгляд. «Это ты так думаешь», —
ответили ее глаза.
— На северо-западе моей страны есть горы, — произнес светлорожденный. — Там
живут люди ростом чуть повыше восьмилетнего ребенка. Но они — лучшие воины Мира.
Они настолько хороши в битве, что некоторые полагают: они даже и не люди, а
особые существа, вроде фьёльнов. Они — безупречные воины, но никогда ни с кем не
воюют по собственному почину. А день, когда обстоятельства вынуждают их избрать
верховного военачальника туринга, считают днем траура. У них есть свод правил
для постигающего воинское искусство. Я знаю некоторые из них, потому что моего
наставника учили вагары. Их нельзя произносить в присутствии чужих. Если только
сердце воина не под скажет: нужно отступить от закона.
Лицо Ниминоа по-прежнему хранило маску безразличия, но какая-то тень, как
показалось Данилу, все же мелькнула в глубине ее зрачков.
— Мое сердце говорит: нужно, — продолжал светлорожденный. — И я нарушу
запрет. Для тебя. Слушай. Мангхел-Сёрк. Правило сто шестое: «Воин искусный
подобен крепкому челну. Отважно выходит он в Холодное море и способен пересечь
его от берега до берега, если благословенная Удача избавит его от ярости зимних
штормов.
Постигший Правила сам подобен дракену с бортами из крепкого дерева и
парусами, что несут его от земли до земли. Непобедим он, ибо верно выбирает
ветер, в нужную пору приходит и уходит от берегов, смывая лишнее, как смывают с
палубы осевшую соль. Морские чудища могут оборвать его Путь. Или встреча с
подобным себе. Но место гибели он выбирает сам». Ты понимаешь, о чем я?
— Я не воин, — тихо проговорила девушка.
— Кто тебе это сказал?
— Я женщина.
— Ты больше. Ведь у тебя — магический дар.
— Он бесполезен.
— Ты всего лишь вышла в Холодное море...
Холодное море. Причудливый изгиб фьорда, скалы с редкими пятнами зелени,
тяжелая, как расплавленный металл, вода... Данил закрыл глаза и увидел береговые
камни, припудренные белым налетом соли, широченную спину Нила Биоркита, с
легкостью кугурра перепрыгивающего с валуна на валун. Ах, сколько отдал бы
светлорожденный Данил Рус за то, чтобы воочию увидеть впереди эту спину!
Воин открыл глаза. И увидел склоненную темноволосую головку Ниминоа.
— Ними, — произнес он ласково. — Послушай. У этого Правила есть
продолжение:
«Прошедший Путь подобен каменному утесу. Волны, бурные и тихие, огибают
его. И корабли его огибают, чтобы продолжить путь. Ничто в мире не грозит ему
гибелью, ибо выбрал он Место и нашел себя».
Девушка тихонько вздохнула.
«Она хочет, чтоб ее оставили в покое, — подумал светлорожденный. — Наедине
с ее горем».
— Всё, — сказал Данил, поднявшись. — Боги Щедро одарили тебя, Ниминоа.
Думай.
Он отошел от костра, огорченный тем, что не сумел найти нужные слова. Тем
более это было не всё Правило, потому что сказано в нем: «...ибо выбрал он Место
и нашел себя. Но и им повелевает Судьба».
Когда Дорманожу доложили о том, что его желает видеть Треос, риганец
отлеживался в горячем бассейне. Болела спина после падения с парда.
— Пусть войдет, — разрешил Дорманож.
Брат-Хранитель Кариомера, сразу видно, не принес утешительных новостей.
— Их нет в городе, — заявил он. — Мы взяли три десятка черноповязочников и
допросили их. Шестеро умерли, остальные наболтали столько, что хватит на сотню
приговоров!
Треос пододвинул к бассейну кожаный стул, уселся, поглядел на красное
распаренное лицо Дорманожа и подумал: может, зря он так суетится? Будет ли
Дорманож покровительствовать ему? Вопрос. А вот Отец-Наставник Крун очень
недоволен. Не будь здесь риганца, Крун попросту запретил бы своему БратуХранителю
трогать черноповязочников. Если атаманы решат объявить войну, еще не
известно, кому достанется победа. Конечно, потом придут войска из Воркара и
сравняют город с землей, но мертвому Треосу вряд ли от этого полегчает. Впрочем,
и Треос проявил осторожность: все схваченные бандиты — из мелких шаек. Ни одного
из банды Пять Левых. Треос особо проследил за этим, хотя ему прекрасно известно,
кто набезобразничал на рыночной площади. К сожалению, об этом известно и жирному
приспешнику Дорманожа Опосу. Толстяк самолично допрашивал черноповязочников.
— Так что же они наболтали? — спросил Дорманож.
— У черноповязочников смена власти. Убит самый важный из атаманов — СмертьБочка.
— Хорошо. Одним ублюдком меньше, — проворчал Дорманож.
— К сожалению, не так уж хорошо, — возразил Треос. — Смерть-Бочка помогал
нам и пользовался доверием. Он был из наших «морских взимателей». Именно он
отвечал за порядок во время казни. Но его убили. И пустили слух, что он был
магхаром. Поэтому все его люди пошли под руку убийцы, атамана Сожри-Всё. А этот
— совсем другой.
— Почему? — недовольно спросил Дорманож.
Он никогда не имел отношений с черноповязочниками. В Ригане их не водилось
— нечем поживиться; а в Воркаре Дорманож занимался другими вещами.
— Потому что этот Сожри-Всё в прошлом воинствующий монах. Но был изгнан из
Святого Братства с усекновением руки за воровство. Хитер и подл, как крыса. И
очень опасен.
— Меня не интересует бандитский атаман! — Дорманож поднялся, вода
выплеснулась из бассейна, и Треос поджал ноги, чтобы не замочить замшевые
сапоги.
Риганец накинул на плечи простыню, подошел к ст
...Поділитися у соцмережах
