Жанр: Электронное издание
Koleso_f
...может, больше.
- А зачем поломанный с собой таскаешь?
- Думал в мастерскую дать. Чтобы починили.
- В какую мастерскую?
- Там, на базаре... Не захотели.
- И правильно - чего эту паршивую железку чинить? Дешевле купить новый.
Семен искоса посмотрел на Кологойду и промолчал.
- У вас лупа есть?
- Ну как же! Вот выбирайте. - Аверьян Гаврилович поставил перед
Кологойдой коробку.
Облицовка рукоятки давно была потеряна. Остались только две железные
пластинки, между которыми был заклепан клинок. Он обломился у самого
основания, но и так было видно, насколько он источен и тонок. Кологойда
рассматривал нож, Аверьян Гаврилович смотрел на Семена Версту. Он
испытывал все большую неловкость и даже раскаяние. Какой-то удивительно
тупой парень, прямо дебил. В школе, наверно, плохо учился, вот и пошел в
пастухи. А что делать, если никаких способностей пет?
Такой и украсть-то не сумеет. Особенно здесь, в музее.
Смотрит на все, как баран на аптеку. И похоже на правду, что он
действительно мог сесть где-то в уголок и заснуть.
Есть такие люди, способные засыпать мгновенно и в любой обстановке.
Ничего он не украл - это очевидно! Так зачем его мытарить? Просто жалко
беднягу - ему и так досталось... Отпустить его, и дело с концом!..
Угадав неостановимое желание директора высказаться, Кологойда указал
ему глазами на коридор и усмешливо выслушал там горячий шепот Аверьяна
Гавриловича.
- Ох, уж эта мне интеллигенция! Чуть что - бедненький, жалко... А такой
встретит вас на узкой дорожке, он вас так пожалеет - костей не соберете...
В общем, так, товарищ директор, не мы до вас, а вы в милицию прибежали,
так вы уж теперь не мешайте. Я в протоколе не могу написать "мне кажется,
что он невиновный", я это должен доказать. Понятно?
Разговаривая с директором, Кологойда не спускал глаз с Семена. Тот,
нахохлившись, сидел на табурете, оплетя его длинными своими ногами, и,
казалось, спал.
- Эй ты, спящая красавица! Иди показывай, где прятался.
Семен выпутал из табурета ноги и поплелся в прихожую.
4
Неимоверно скрипучая лестница на чердак была крута и для Кологойды
тесновата. Укрыться от невнимательного глаза наверху за дощатыми
балясинами было, пожалуй, можно. Лейтенант посветил фонариком, провел
пальцем по верхней ступеньке. Потом он заглянул в подлестничную кладовку,
присвечивая фонариком, внимательно осмотрел тыльную сторону щеколды. Они
вернулись в большой зал, и Кологойда принялся рассматривать экспонаты. По
плакатам, фотографиям, всяким схемам и диаграммам взгляд его скользил без
задержки, как, впрочем, и у всех посетителей музея, но экспонаты вещные,
особенно ценные, укрытые в застекленные витрины, он осматривал неторопливо
и тщательно. Аверьян Гаврилович, желая облегчить и ускорить осмотр,
сказал, что все вещи на месте - он знает наперечет выставленные свитки,
плахты, очипки, намиста - и, стало быть, все в порядке, но Кологойда
отмахнулся от него. Аверьян Гаврилович обиделся и демонстративно отошел в
сторонку. Семен Верста, свесив длинные руки вдоль туловища и полузакрыв
глаза, казалось, снова спал.
Маленькая витрина на столике между окнами заинтересовала Кологойду
больше других. За стеклом на подложке из жатого плюша в три ряда лежали
маленькие, округлые, овальные вещицы.
- Что тут за пуговицы?
- Пуговицы?! - ужаснулся Аверьян Гаврилович. - Это же геммы, образчики
глиптики!
- А шо оно такое, та глиптика?
- Миниатюрная скульптура, вообще резьба на драгоценных и
полудрагоценных камнях.
- Ага! - сказал Кологойда. - Выходит, драгоценности все-таки есть? Кто
ж их так хранит? Каждый дурак может подойти, раздавить стекло и -
пламенный привет...
- Вы неправильно поняли. К сожалению, у нас нет гемм даже на
полудрагоценных камнях. Это все геммы на стекле или на камнях, не имеющих
никакой цены, например, вот эти - на литографском. Они интересны, так
сказать, не материалом, а работой. Ну и, как видите, несколько вещей из
металла.
- Вижу, вижу, - отозвался Кологойда, хотя смотрел он не на экспонаты, а
на личинку замка. - Ключ есть?
Аверьян Гаврилович вставил в личинку маленький ключик, повернул на
четверть оборота, другой рукой поднял застекленную крышку. Кологойда
подставил руку, и на ладонь ему упала узкая металлическая полоска.
- Ну вот, порядок, - сказал он. - Больше смотреть нечего, можно идти
обратно. Только прихватите с собой эти клеммы или как их там...
- Геммы, товарищ лейтенант! Гем-мы!
- Нехай будут ге-мы-мы. Все спишь? - сказал он Семену. - Ничего, сейчас
ты у меня проснешься...
- Значит, так, - сказал Кологойда, садясь за стол, - ты пришел в музей,
захотел спать, забрался на лестницу и проспал там до ночи. Красть ты не
собирался и ничего не трогал. Нож свой сломал давно, может, месяц назад,
не помнишь где. Все правильно?
- Ага, - сказал Семен. - Все.
- Так вот, брат, все это брехня. Брехня первая, на лестницу ты не лазил
и там не спал. Благодаря того, что уборщица не подметала лестницу недели
две, там пыли на палец, по пыли картины рисовать можно...
- Безобразие! - сконфузился Аверьян Гаврилович. - Я ей сделаю выговор...
- Наоборот! Я бы благодарность по приказу... Кроме моих следов, там
никаких других нет. Понятно? - Семен смотрел в пол и молчал. - Сидел ты не
на лестнице, а в кладовке, вот там всю пыль и собрал на себя. Брехня
вторая. Ты не просто там сидел, а прятался - закрыл за собой дверь и даже
щеколду повернул. Сзади на щеколде свежие царапины. А вот и инструмент,
которым ты щеколду поворачивал. - Кологойда поднял и показал рукоятку
карманного ножа. - На нем остались следы краски.
И брехня третья, хотя она самая первая и важная, - ты не спать сюда
пришел, ты красть пришел.
- А шо я украл? Шо?
- Ты просто не успел. Вон товарищ директор тебя спугнул. И я спрашиваю,
пока не поздно, что ты хотел украсть?
- Ничего я не крал и ничего не знаю! - сказал Семен и отвернулся.
- А это знаешь? - Кологойда поднял и показал металлическую полоску. -
Не узнаешь? Это же клиночек твоего ножика, что ты месяц назад сломал... -
Кологойда приложил клинок к основанию и показал. - Значит, ты месяц назад
специально приходил сюда, чтобы здесь его сломать?.. Ну, хватит дурочку
валять! Имей в виду: признание облегчает наказание, а будешь запираться -
тебе же хуже будет... - Он подождал, но ответа не дождался. - Признание
нужно для твоей пользы. А что мне нужно узнать, я и так узнаю.
Семен снова ничего не ответил.
- Ну давайте, товарищ директор, рассказывайте, что у вас тут за цацки и
на что они могут сдаться...
- Геммы! - коротко поправил Аверьян Гаврилович. - Геммы и печати. Вы
напрасно так иронически...
Между прочим, в моей коллекции, то есть в нашей, музейной, я хотел
сказать, есть две геммы работы Луиджи Пихлера. И это вещи, которых не
постыдился бы даже Эрмитаж... Шутка сказать - Пихлер! Прославленная семья
мастеров восемнадцатого века, которые возродили античную глиптику и даже
превзошли. Родоначальник этой плеяды знаменитых резчиков Антон Пихлер
родом из Тироля, но жил в Неаполе, потом в Риме. Джованни, его сын,
намного превзошел отца, достиг такого совершенства, что его копии античных
гемм вводили в заблуждение самого Винкельмана. Луиджи - младший брат и
ученик Джованни, лишь немногим уступал учителю, его работы чрезвычайно
высоко ценились в то время, а уж теперь...
- Ну, почем, например?
- Я затрудняюсь сказать, сколько это в рублях...
Современных каталогов у меня нет, ехать специально в Москву или
Ленинград накладно, а посылать боюсь - мало ли что... К сожалению, геммы
Луиджи Пихлера я вынужден был убрать из экспозиции. По указанию Степана
Степановича. Он, когда посетил музей, увидел их.
"Это что?" - говорит. Ну, я объяснил, что, по моим предположениям, одна
- изображение древнеримской богини Флоры, а вторая - библейской Сусанны
работы знаменитого Луиджи Пихлера. Вот по ободку идет его подпись.
Надо вам сказать, что геммы бывают двух родов: выпуклое изображение -
это камея, а врезанное, углубленное, - интальо. Так вот, эти геммы Пихлера
- обе интальи. Для наглядности я сделал пластилиновые оттиски и поместил
тут же рядом. Степан Степанович посмотрел и говорит: "Что вы мне тем
Пыхлером голову морочите, когда тут голые бабы?" Я говорю, обнаженные
фигуры всегда изображались в искусстве, а об этих даже нельзя сказать,
чтобы они совсем были голые. У Флоры в руках цветы, Сусанна прикрывается
простыней... "Да что, говорит, она прикрывает? Она же горло прикрывает, а
все хозяйство наружу!" Что тут было спорить? - Аверьян Гаврилович махнул
рукой и замолчал.
- Ну? - сказал Кологойда.
- Пришлось убрать.
- Так их тут нема?
- Давно нет, лежат в запаснике.
- Ну так же нельзя, товарищ директор! - Кологойда старался скрыть
раздражение, но оно все-таки явственно прозвучало в его голосе. - На кой
ляд вы мне про тех Пахлеров рассказываете, если их тут нет? Чересчур вы
много знаете, товарищ директор, вот и лезет из вас, как тесто из квашни...
Вы гляньте - уже светает. Что ж мы тут, сутки будем сидеть?..
- Как угодно, - сказал Аверьян Гаврилович. - Я могу вообще...
- Да вы не обижайтесь.... Только давайте коротко и по существу.
- Пожалуйста. Вот две крупные геммы, вырезанные на литографском камне.
Так сказать, миниатюрные горельефы, изображающие мужчину и женщину.
Сделаны не раньше половины девятнадцатого века. Исторической и
художественной ценности не имеют. Овальный медальон вырезан на прекрасном
перламутре, явно пасторальный жанр. - Кологойда поднял на него взгляд. -
То есть изображены пастух и пастушка. Вдали средневековый замок. Полагаю,
что это работа неизвестного мастера восемнадцатого века. Вот своеобразная
гемма-клятва: видите, вырезана змея, которая как бы пытается ухватить себя
за хвост, а текст вокруг не очень грамотен: "Соединусь или умру я с
тобой". Вот другая: мужчина схватился за голову, текст вокруг фигуры: "О
боже мой как я растроился". Тоже, как видите, с грамотой не шибко...
Ладанка, висячая иконка, тиснение на роге: на одной стороне изображено
благовещенье, на другой рождение Христа... Все это дешевка, девятнадцатый
век. А вот дальше значительно интереснее - резные печати. Тут просто
гербы, главным образом польские - в свое время на Украине жило немало
польских дворян, гербы с монограммами. О печатях существует ведь особая
наука - сфрагистика. Это чрезвычайно интересный предмет, который оказал
немало услуг истории и археологии. Вот, например, аккадский царь Саргон
долгое время считался фигурой вымышленной, легендарной. Шумерские
летописцы утверждали, что он царствовал за 2300 лет до нашей эры. Однако
никаких, так-скать, материальных доказательств его существования не было.
Но во время раскопок города Ура были найдены две печати слуг дочери С
аргона. Одна принадлежала парикмахеру царской дочери, вторая ее,
так-скать, дворецкому. Эта находка доказала, что Саргон действительно
существовал, а кроме того...
- И они тут, те печати? - спросил Кологойда.
- Что вы! - ужаснулся Аверьян Гаврилович. - Такая драгоценность!
Раскопки вел англичанин Вулли, думаю, они не иначе как в Британском
музее...
- Так на кой ляд тот Саргон сдался? Мне того Саргона допрашивать или
вот этого лоботряса? Вы мне по существу говорите, а не про ископаемых
парикмахеров.
- Хорошо, хорошо, не буду... Я коротко, конспективно. Вот трехсторонняя
печать металлическая, даже датированная. Видите: "1847". На одной стороне
латинская монограмма, на второй - герб, на третьей - арабская надпись. Вот
печатка с портретом и подписью: "Geo III".
Вещь, несомненно, старинная - видите, у человека - парик с косицей, и
сам металл печати пострадал от времени.
Но утверждать точно, кому принадлежала эта печатка, не берусь. В
истории известен Георг Третий, современник Екатерины Второй. Я разыскал
его портрет. Вы знаете, есть даже некоторое сходство. Но как королевская
печатка - если она королевская! - могла попасть сюда, в Чугуново? И потом,
надпись вырезана не зеркальная, а прямая, стало быть, на отпечатке
получается навыворот.
Вряд ли не только король, но даже мелкий князек стал бы с этим
мириться. Не правда ли?.. Впрочем, вам это...
- До лампочки! - подтвердил Кологойда.
- Да, да, я понимаю. Ну, и вот последнее: кольцопечатка. На первый
взгляд вещь совершенно невзрачная:
увидишь такое под ногами - не поднимешь... Однако вещь весьма
любопытная. Видите: печатка не герб и не монограмма, а изображение колеса
Фортуны...
- Что еще за колесо такое?
- Фортуна - римская богиня счастья, удачи. Ее изображали молодой
женщиной с рогом изобилия в руках.
Одной ногой она опиралась на катящееся колесо. Но колесо не совсем
обычное - обод с четырьмя спицами, которые расширялись к ободу. Колесо
Фортуны было особым условным знаком у астрологов. Так называли в древности
гадальщиков, которые по расположению звезд предсказывали человеческие
судьбы. Впрочем, не только в древности. Астрологов много и сейчас. Не у
нас, конечно, а за рубежом. Возможно, кольцо это принадлежало какому-либо
астрологу или человеку, верящему в судьбу.
Печатка на кольце, как печатка. Но с кольцом этим связано одно
загадочное обстоятельство, и боюсь, что выяснить его уже не удастся... Как
по-вашему, из чего оно сделано?
Кологойда внимательно рассмотрел кольцо, прикинул на вес и пожал
плечами.
- Серебро? Что черное - ничего не значит, серебро, если не чистить,
чернеет.
- Какое там серебро! Что металл не драгоценный, видно с первого
взгляда. Но, понимаете, лежит год, второй, третий - никакой коррозии.
Железо, сталь, чугун - ржавеют, медь, бронза - окисляются. Да, в общем,
все металлы, кроме золота, больше или меньше окисляются.
А этому кольцу хоть бы что. Я его даже нарочно смачивал, слегка
нагревал - никакого впечатления. Я решил, что это какой-то неизвестный, не
поддающийся коррозии сплав. И как-то случилась оказия - поехал в Киев, там
ассистентом на химфаке Политехнического работал мой приятель. Он тоже не
смог определить без анализа. Ну, договорились, я уехал. Бац - телеграмма!
Требует немедленного приезда. Я позвонил по междугородному. Он меня прямо
обкричал. Где я взял? Откуда? Когда? Как?
Оказывается, кольцо сделано не из какого-нибудь там молибдена или
тантала, а из химически чистого железа.
Потому оно и не окисляется. Он - химик, но никогда такого количества
химически чистого железа не видел...
Ни один способ выработки железа такой чистоты не дает.
И опять - где взял, когда да как... А что я мог ответить?
Купил. Поехать сразу не удалось - музея тогда не было, я в школе
преподавал, тут как раз экзамены. Договорились, что приеду через неделю. А
через неделю было двадцать второе июня сорок первого...
- И все накрылось? - сказал Кологойда.
- Сами понимаете, до того ли было...
- Та-ак, ладно, попробуем от другой печки. - Кологойда повернулся к
Семену: - Так зачем тебе понадобилось это кольцо, Бабиченко?
Семен Верста сидел совершенно безучастно, свесив гогову, и только что
не спал на самом деле. Это была самая лучшая, многократно испытанная
оборонительная позиция. И он изо всех сил старался показать, насколько все
эти вещи чужды ему, непонятны и, стало быть, не нужны.
А если не нужны, то зачем бы он их крал?.. Однако внутреннее напряжение
становилось все сильнее, все труднее было с ним справляться и одновременно
сохранять вид сонной тетери. И когда дело подошло к концу, оставалось
только это клятое кольцо, Семен не выдержал - он испустил негромкое, но
совершенно явственное сопение человека на самом деле засыпающего. Однако
сидел он, опустив голову и полузакрыв глаза, и потому не видел Кологойду,
а тот не спускал с него взгляда. Коголойда услышал сонное сопение и даже
улыбнулся. Детские штучки! Еще не родился человек, который бы заснул на
первом допросе... Перестарался парень. Когда директор заговорил о кольце,
ресницы Семена непроизвольно дрогнули, тело повело от напряжения, а
косточки правой руки, которой он держался за табурет, побелели - с такой
силой он вцепился в его сиденье. Стало быть, к кольцу он и подбирался...
Рассуждения Васи не блистали глубиной, но в логичности им нельзя было
отказать. Если парень забрался в музей, значит, у него была определенная
цель. Если прежде всего он пытался взломать витрину, значит, цель эта
находилась там. И то, что там, по мнению Кологойды, выставлен был один
хлам, не имело значения. И то, что незадачливый воришка ни бельмеса в нем
не смыслит, тоже не имело значения. Он мог быть только исполнителем, так
сказать, руками. Руки они схватили на горячем.
Теперь нужно было по рукам отыскать голову. Но какой голове и зачем
могла понадобиться никчемная железка?
Рассказ директора о химически чистом железе не произвел на Васю
никакого впечатления. Железо есть железо, и важно, не какое оно, а кому
оно нужно...
- Ты что, оглох? Зачем тебе это кольцо?
- Оно мне нужно? Я его трогал?
- Тебе помешали, а то бы тронул. Зачем? Я понимаю - золотое, продать
можно. А тут за версту видно - рядом с золотом и не лежало. Серебряное?
Сколько б там того серебра было? На три копейки? А оно и не серебряное -
железное. Так на кой оно тебе сдалось?
- А я шо говорю - оно мне нужное? Хай оно горит!..
- Правильно! Тебе - не нужное, а все-таки ты за ним полез. Для кого?
Кому оно нужное?
Семен сидел сгорбившись, зажав кисти рук между коленями, и молчал.
- Кто тебя за ним послал?
Семен молчал.
- Слушай, Бабиченко! Все равно тебе придется быть честным человеком. Не
получается из тебя вор! Ну суди сам: обокрал машину - тебя тут же
заштопали...
Семен взглянул на него исподлобья.
- Откуда вы знаете?
- Должность у меня такая, чтобы все знать про вашего брата... Теперь
сюда забрался, здесь прихватили.
Ну, а дальше что - в тюрьму? Думаешь, у воров сладкая жизнь? Паршивая
жизнь! Ну, сколько-то раз повезет, потом обязательно поймают и посадят.
Вор больше сидит, чем на свободе бывает. Хочешь иметь такую жизнь?
- А я шо, вор?
- Вот я и хочу, чтоб ты не стал вором. Нет же никакого расчету! Но учти
- это зависит от тебя. Или ты нам сейчас все выкладываешь, и поскольку
государство ущерба не потерпело, а ты чистосердечно раскаялся, мы тебя,
может, и отпустим. Ты ведь сейчас даже не арестованный, а просто
задержанный. Все будет шито-крыто, никто тебя, кроме товарища директора и
меня, не видел, и хотя будешь ты на замечании, но официально ничем не
замаранный. А будешь запираться, пойдешь в КПЗ, днем получим санкцию
прокурора на арест. И тогда уже крышка. Рассказать ты все равно
расскажешь. Только тогда уже все будут знать, что ты арестован при попытке
обокрасть государственное учреждение. А знаешь, как народ рассуждает:
украл не украл, а украсть пытался, значит вор...
И на тебе пятно уже на всю жизнь. Ты вроде в ремесленное хотел? Когда
документы подавать, через месяц? А ты в это время будешь под следствием, у
подследствелного документов не примут. И пойдет вся твоя жизнь кувырком...
Вот думай давай и решай, чего тебе больше хочется - домой или в тюрьму.
Аверьяиа Гавриловича пронзала жалость к этому несчастному парню. Какой
он нк тупой, но ведь человек, зачем же коверкать, уродовать ему всю жизнь?
Он даже хотел вступиться, хотя бы несколько слов сказать в его защиту,
но Кологойда категорическим жестом предотвратил его попытку.
Семен обмяк и обвис, словно из него вынули все кости, и только чудом
держался на табурете. Он был раздавлен, уничтожен и меньше всего мог
сейчас думать. И о чем думать? Жалеть о прошлом и настоящем, оплакивать
будущее? Уже не было ни настоящего, ни будущего. Смятение, отчаяние и
горькая жалость к самому себе сдавили ему горло, сжимали все туже, ему уже
нечем было дышать, он открыл рот, но зажатое тисками горло не позволяло
вздохнуть, и он, как полузадушенный, прерывисто, со стоном втягивал воздух
в легкие, а по носу стекали жгучие капли слез и пота и шлепались на
пыльный пол.
Кологойда протянул ему чашку с остатком воды.
- На, герой, выпей.
Семен поднес чашку ко рту, сделал мучительный глоток, хотел еще, но
больше не мог, держал чашку у рта, и слезы по носу стекали теперь в чашку.
- Ну, совсем расквасился, - сказал Кологойда. - Что мы тебе, враги? Мы
тебе, дурню, добра хотим. Подговорили тебя?
- А-ага.
- Просто так, за "спасибо" ты не полезешь. Значит, за деньги?
- 3-за день-ги.
- И сколько тебе обещали?
- Сто, - сказал Семен, постепенно приходя в себя. - Сто рублей обещали.
- За эту хреновину сто рублей? Брешешь!
- А чего мне брехать? Сто. Целой бумажкой.
- Сто новыми! - сказал Кологойда. - На старые - тыща рублей... Значит,
здорово кому-то припекло колечко. А кому? Кто тебя послал?
- Бабка.
- Ага! - Кологойда, торжествуя, посмотрел на Аверьяна Гавриловича. -
Выходит, была все-таки бабка!..
Какая бабка? - повернулся он снова к Семену.
- Лукьяниха... Ну, из нашего села которая, я ей глечики на базар
привозил...
- Трухлявая старушенция такая, вроде побирушки?
Богомолка?
- Ага.
- Позвольте, позвольте! - взволновался вдруг Аверьян Гаврилович. - Но
ведь эта самая старуха... То есть тогда она еще не была старухой...
Лукьяниха ошибалась, думая, что ее прошлое бесследно стерлось в памяти
людей. Может отказать, подвести память одного человека, можно уничтожить
память отдельного человека вместе с ним самим - к этому средству охотно
прибегали и прибегают власть имущие, пытаясь затереть воспоминания об их
глупости, вероломстве и преступлениях. Но такие попытки тщетны: в соборной
памяти людей ничто не пропадает и не исчезает. От одного к другому, по
цепочке поколений, то вслух и въявь, то шепотком во мраке перелетают
вести, затаиваются до поры, но рано или поздно наступает время, когда они
оживают, выходят из-под спуда и становятся общим достоянием. "Нет тайного,
что не стало бы явным", - сказал евангелист Матфей. Лукьяниха не знала
этого, она не читала Евангелия да и вообще ничего не читала, так как была
неграмотна, и ей казалось, что, вытравливая в себе воспоминания о прошлом,
она уничтожает последнюю память о нем, но другие помнили. Мало, но кое-что
знал и помнил дед Харлампий, который осел в Ганышах в двадцатом году,
когда еще свежа была память об обитателях сгоревшего дома. И конечно, знал
учитель Букреев, без устали колесивший по округе и собиравший не только
поливные горшки и вышивки, но и все, что можно было узнать о прошлом
Чугуновского уезда, его обитателях.
Знания эти не имели применения, их оттирали, заслоняли непрестанно
меняющиеся злобы дней бегущих, но вот они понадобились и всплыли в его
памяти отчетливо и ясно.
- Стоп, товарищ директор! - Кологойда предостерегающе поднял руку. - А
ну, выдь в коридор, - сказал он Семену.
Семен выпутал из табурета ноги, вышел и привалился к стене напротив
двери.
- Так в чем дело с той самой старухой? Только тихо!
- А дело в том, - горячо зашептал Аверьян Гаврилович, - что кольцо-то я
ведь купил у нее!
- Ха! Интересная получается карусель... Когда это было?
- Давно... Я ж говорю, она еще не была старухой, а просто пожилой
женщиной. Можно проверить по инвентарной книге, но я помню и так... Да,
точно: в тридцать втором. Тогда ведь, помните, голод был...
- Я, извиняюсь, не помню. Меня на свете не было.
- А? Ну да, конечно, конечно... Время, знаете, было тяжелое, за кусок
хлеба готовы были все отдать. И чего только тогда не продавали!.. Вот
среди всякой дребедени я и увидел это колечко. Заплатил за него какие-то
пустяки.
Старуха и тому была счастлива, потому что, посудите сами, - кто бы его,
кроме меня, купил? Как украшение не годится - черное, невзрачное, без
всякого камешка, и перстни вышли у нас из моды. Как обручальное тем более
не годилось, да в ту пору обручальные кольца и носить перестали... Я
пытался расспросить, что за кольцо, откуда, - Лукьяниха не имела никакого
понятия. Очевидно, она подобрала его с другим хламом в помещичьем доме, а
как, что и откуда - действительно не знала.
- В помещичьем доме?
- Ну да, в ганыкинском... В начале революции Ганыка бежал в чем стоял.
Оставшееся имущество растащили, дом сожгли. Чем-то, надо думать,
попользовалась и Лукьяниха. Она ведь в доме не то ключницей, не то
экономкой была.
- Вон оно что! - сказал Кологойда. - Бабка-то, оказывается, из бывших.
- Что вы, какая там бывшая! Прислуга - вот и все...
От того, что помещичий дом разорили, никто не разбогател. Ганыка был из
последышей, проживал остатки. Если какие-то ценности были, должно быть,
увез с собой, а дребедень - на ней не разбогатеешь... И Лукьяниха не
разбогатела. Всю жизнь по чужим людям - не то прислуга, не то нахлебница,
почти нищенка...
- Знаем мы тех нищих! Побираются, побираются, а помрет - тюфяк деньгами
набит...
- Ну, товарищ Кологойда, вам такие басни повторять не к лицу. Эти
сказки придумывали скупердяи себе в оправдание - чтобы голодному куска
хлеба не дать... Бывали такие редчайшие случаи, но только до революции и
во время нэпа, когда существовали профессиональные нищие. А кто сейчас
живет подаянием Христа ради?
- Тунеядцы, положим, имеются, - сказал Кологойда, - только теперь они
не побираются: они воруют. Ну, то особ статья... А вот на кой пес бабке
это кольцо? Что она шептуха, малость знахарствует - известно. Но чтоб
насчет будущего, этой самой фортуны ворожила - что-то не слыхал.
- Колесо Фортуны, - сказал Аверьян Гаврилович, - вовсе не употребляется
при ворожбе. Астрологи составляют гороскопы, так сказать, расписание
человеческих жизней по звездам...
- Насчет звезд Лукьяниха вряд ли петрит... Тут чтото другое. И откуда у
нее такие деньги? Да еще целой бумажкой. Сторублевку никто не подаст и не
подарит...
Где твоя бабка, Бабиченко?
- Сказала, будет ждать около колодца.
- Навряд, чтобы она там до сих пор сидела. Однако пойдем, посмотрим.
Запирай свои капиталы, а ножик твой поломанный я возьму - на всякий
случай... Что ж, товарищ директор, запирайте хозяйство и идите до дому,
поскольку кража не состоялась. Только на будущее лучше проверяйте, чтобы
еще кто-нибудь не забрался в музей ожидать автобуса...
- Теперь будьте покойны
...Поділитися у соцмережах
