Жанр: Электронное издание
Koleso_f
...роший французской водки и закупорить
хорошенько мокрым пергаментом или пузырем, а когда оной высохнет, то во
многих местах проколоть булавкою дабы штоф от решентаций или переработки
нелопнул. Чрез десять дней слить сию наливку, за купорить хорошенько
пробкою и завязать пузырем.
Сей рецепт найден меж бумагами шведского доктора Кристоперлиста,
умершего на 104-м году от удара припадснии его с Лошади Сие таинственное
лекарство Сохраняемо было в его фамилии, чрез многая столетия дед жил 130
лет мать 107 лет а отец 112 лет от употребления Сего "Эликсира"..."
Вот тебе на!.. - засмеялся вдруг Федор Михайлович и дочитал: -
"Печатано в Санктпетербурге в типографии губернского правления здозволения
Цензурного Коммитета 18... года", - окончание цифры, увы, оборвано...
- Где, где?.. - -заволновался Аверьян Гаврилович. - Да, действительно,
- с явным разочарованием сказал он, прочитав, - как жаль, как жаль...
- Так что, этот эликсир на самом деле или обыкновенная липа? - спросил
Кологойда.
- Почему липа? - сказал Федор Михайлович. - Самое настоящее и даже
зарегистрированное в Цензурном комитете доказательство извечной мечты
человечества об эликсире жизни, чудесном лекарстве, магическом средстве,
излечивающем от всех болезней.
- Так если не от всех, может, от каких-то болезней и помогает?
- Верующим помогает вера, - сказал Федор Михайлович, - и ученые
придумали для нее ученое название - психотерапия. Таких эликсиров было
множество, на одни мода проходит, появляются другие. Сейчас вошло в моду
мумиё... Решайте сами, но, мне кажется, государство не понесет урона, если
этот волшебный рецепт возвратить бывшему представителю фамилии, в которой
он был реликвией...
Кологойда посмотрел на Букреева.
- Да, пожалуй... - с некоторой оттяжкой сказал Аверьян Гаврилович. Он
понимал, что рецепт - полная чушь, но ему не хотелось выпускать из рук
курьезное сочинение, хотя никакого проку от него быть не могло.
- Ну что ж, гражданин Ганыка, получайте свою реликвию, - сказал
Кологойда.
Ганыка бережно сложил листки, спрятал их в бумажник и бросил мимолетный
взгляд на Федора Михайловича. Может, он не такой уж плохой человек, этот
лесовод?
Аверьян Гаврилович полистал рукописную книгу и с удовольствием отметил:
- Вот это, несомненно, старее - бумага грубая, шершавая, а чернила еще
более выцвели... Посмотрим, посмотрим.
Он углубился в чтение, и вдруг его всегда бледные скулы начали розоветь.
- Вы только послушайте! - воскликнул он и начал читать.
"Пришед к скончанию дней моих и озираясь вспять на прожитый век, почел
я долгом своим рассказать о горестях и скитаниях, чрез кои довелось мне
пройти.
Не из суетного желания прославить себя, ибо не случилось в жизни моей
деяний, достойных славы, не из неутоленного питания злобы, дабы без опаски
возводить хулу на гонителей моих, коих уже нет среди живых, и они изза
гробовой доски своей не могут ответствовать. Иные чувства теснят мое
сердце и понуждают брать перо в руку, более привычную к шпаге. Равно не
тщусь я описывать людей выдающихся благородством, умом и доблестию, или
противоборствующих им злодеев, хотя судьба сводила меня с оными и овыми.
Для такого изъяснения не достанет ни сил моих, ни дара живописания, коим
не обладаю вовсе. Единственная цель труда моего состоит в том, дабы
предостеречь вас, чада мои любезные, и вас, грядущие потомки, кои - уповаю
на господа! - будут и не дадут угаснуть нашему роду.
Кощунство думать, будто Зиждитель всего сущего не имел иных забот,
помимо вседневных нужд созданных им творений. Глупая фантазия полагать
ласку или немилость Фортуны причиною всех произшествий человеческой жизни,
вотще искать оправдание себе в расположении ея обстоятельств. В себе одних
долженствуют человеки искать причины злосчастий их постигших, не возводя
вины за них на провидение, или малодушно оправдывать себя превратностию
Фортуны.
Ныне, по прошествии времени, когда неизбывный могильный хлад ближе мне,
чем мимолетные радости минувшего, я скорблю и сожалею не о том, что
сделал, а токмо о том, чего сделать не сумел, по слабости духа отступил
там, где должен был устоять, и потому принужден оказался покинуть родные
пределы. Обрекая себя на добровольное изгнание, казавшееся единственным
спасением, я ласкался надеждою, подобно перелетным птицам, вскоре
вернуться в родное гнездо. Однако не перелетной птицей, а вопреки воле
своей стал я переметной сумою, слепым орудием в игре чужих страстей.
Если печальные опыты мои послужат предостережением вам, любезные чада и
потомки, я почту цель свою достигнутой, жизнь прожитою не зря и спокойно
буду почивать под муравой забвения на убогом погосте нашем.
Начало роду нашего..."
Нет! - решительно сказал вдруг Аверьян Гаврилович и захлопнул книгу. -
Ни за что! - еще решительнее добавил он и поспешно завернул книгу в
холстинку. - Я просто не имею права отдать это частному лицу! - уже
воинственно заявил он и с вызовом посмотрел на Ганыку.
- Но позвольте, ведь это семейная реликвия! - сказал Ганыка. -
Воспоминания моего пращура.
- Вот именно - воспоминания! А исторические мемуары не могут
принадлежать одному человеку, они принадлежат народу.
- Зачем вашему народу воспоминания дворянина, написанные им для своих
потомков?
- Андрей Болотов тоже, знаете ли, был дворянин и так же писал для своих
потомков, однако записки его многократно изданы и во многих отношениях
служат историческим источником.
- Я понимаю, если бы это было художественное произведение, а то ведь
просто записки для домашнего употребления, в семейном кругу...
- А записки Василия Нащокина? Тоже, знаете ли, был не Сен-Симон.
Собственный послужной список да холуйские заметы об императрице, вот и
все. Однако напечатаны - документ эпохи! А записки Хвостова?..
Да мало ли!.. Вот и эти записки прежде всего должны быть тщательно
изучены, а там будет видно.
- В свое время, - сказал Ганыка, - здесь отняли у моей семьи все, что
она имела. Теперь вы хотите отнять ее прошлое?
- Ни у кого нет монополии на прошлое, - сказал Федор Михайлович. - И
прошлое нетранспортабельно, оно остается там, где имело место. Пращуры
нынешних ганышан не писали воспоминаний. Они были поголовно безграмотны, и
им нечего было вспоминать, кроме подневольного труда на барина. И только
поэтому барин, ваш пращур, мог предаваться воспоминаниям. Их прошлое
неделимо. А вы сами отреклись от прошлого - перестали быть гражданином
своей страны.
Ганыка даже не посмотрел в сторону Федора Михайловича.
- Вы юридически не имеете права отнять у меня семейную реликвию! -
сказал он Кологойде.
- Так разве мы ее отняли у вас? Вы же сами кинули свои реликвии! За это
время их сто раз могли пустить на обертку, сжечь, да мало ли что... А
теперь вы спохватились - мое, отдайте! А если б Лукьяниха раньше померла
или куда переехала - тогда у кого бы реликвии спрашивали? А насчет
юридических прав, так по советскому закону наследственные права на всякое
сочинение - двадцать пять годов. Если вы с тем не согласны, жалуйтесь
своему консулу или еще куда... Ну что ж, вопрос ясен, мне пора ехать.
Берите свою воспитательную ценность, товарищ директор, и поехали.
Федор Михайлович вышел вслед за ними. Аверьян Гаврилович сиял, как
может сиять только человек, озаренный нестареющей жаждой познания, и
счастливая старость, не ушедшая в пустяки бытия. Он был в восторге от
нежданного приобретения и восхищен Васей Кологойдой.
- Признаться, товарищ лейтенант, я не ожидал!
Как вы все это... У вас просто поразительные индуктивные способности!..
Вот только, мне кажется, одно не вяжется - неужели такая дряхлая, забитая
старушка могла решиться на кражу со взломом?
- Нет, конечно, тут я наклепал на старушку. Что она, в музей ходила,
кольцо то видела? А Ганыка в музее был и кольцо видел. Он и подговорил.
Только ведь за руку мы его не схватили, старуха померла, очной ставки не
сделаешь. И не заводить же с Америкой конфликт из-за паршивого железного
кольца?! Садитесь, товарищ директор, а то наш Онищенко - дикая зануда, он
мне из-за мотоцикла дырку в голове просверлит своими разговорами... Привет,
орлы! - махнул он рукой подошедшим ребятам и завел мотор.
Спешить уже было незачем, но он с ходу дал полный газ.
Он просто не мог удержаться, и Онищенко имел все основания не доверять
лейтенанту - в глубине души Вася Кологойда был лихачом...
Ганыка вышел первый, сел на заднее сиденье "Волги" и захлопнул дверцу.
Федор Михайлович остановил переводчика:
- Вы - специалист по американским делам... Не знаете, случаем, кто
такие баллардисты?
- Баллардисты?.. А, это есть такая секта - они наравне с Христом
почитают графа Сен-Жермена... Бредовина! - махнул рукой переводчик и пошел
к машине.
Юка смотрела на скорбное лицо Ганыки, на его трагически сжатый рот и
вдруг вспомнила.
- Ой, подождите! - Она поспешно отколола Толин подарок и в открытое
окно протянула его Ганыке. - Возьмите, пожалуйста, это же ваше...
Ганыка взял, губы его дрогнули, но он ничего не сказал.
"Волга" покатила вниз, увозя Ганыку вместе с рецептом эликсира жизни и
картонным гербом детского изготовления.
- Жалко его все-таки! - сказала Юка.
- Не знаю, не знаю... - сказал Федор Михайлович. - Помните, тогда у
реки Ган сказал, что он баллардист?
Переводчик сейчас объяснил, что секта баллардистов почитает графа
Сен-Жермена наравне с Христом... Представьте, если бы он вернулся домой,
обладая кольцом Сен-Жермена и мемуарами человека, который встречался с
Сен-Жерменом?.. Это были бы уже не семейные реликвии, а реликвии нового
бога. Да мистер Ган просто стал бы его апостолом! Не без выгоды: рецепт
шведского доктора легко превратить в рецепт самого Сен-Жермена...
- Фу! - сказала Юка и даже покраснела, так ей стало стыдно за Ганыку. -
Неужели он ради этого и приезжал?
- Нет, конечно, не только ради этого - тоска по родине, печаль о
прошлом... Люди довольно часто бросаются отыскивать вчерашний день. Пока
это никому не удалось... Ну что ж, граждане, ЧП окончилось, пойдемте
продолжать жить?
1970 - 1975
ПРОДЕЛКИ ФОРТУНЫ
Догадка и вымысел - вот что ставит художника-творца над ученым. Ученый
имеет дело с документами, поэт доверяет своей интуиции. Он из фактов
составляет образ, который есть соединение документа и фантазии,
зафиксированного в истории события с той невидимой жизнью духа, которая
это событие подготовляет или является его последствием. Поэт не только
реставрирует прошлое, но и возвращает ему полноту дыхания.
Это отчасти делает Николай Дубов в своем романе "Колесо Фортуны".
Роман, кажется, пренебрегает фактами, хотя и пользуется ими. Мы найдем в
нем немало известных нам фактов из истории возвышения Екатерины Второй. Об
этом писали и Вячеслав Шишков и Всеволод Иванов. Дубов берет те же факты,
но дает им свое толкование, он смело обращается с историческим материалом,
веря, что вымысел способен видеть дальше, чем свидетельства официальных
бумаг. Вообще в. его интонации преобладает ирония - верная спутница
истины, потому что истина не любит окаменения - она строптива.
Так же строптива в романе Николая Дубова и Фортуна. Она женщина, и как
женщина капризна. Она возносит и низвергает не по законам логики, а по
законам чувства. И хотя чувству трудно поставить закон, и в его
проявлениях есть последовательность.
Фортуна возносит Григория Орлова - будущего главного участника заговора
в пользу Екатерины - по чистой случайности. На войне берут в плен
прусского графа Шверина. Командир приказывает Григорию Орлову сопровождать
того в Петербург. Орлов попадает ко двору будущего Петра Третьего. Здесь
на него обращает внимание Екатерина. Красавец Орлов приходится ей по душе.
Это решает его судьбу. И вся дальнейшая цепь отношений, приводящая к
падению Петра и воцарению Екатерины, связана уже с характером Григория
Орлова, с его темпераментом, с логикой поступков именно этой личности, а
не какой-то другой. Окажись на месте Орлова (и его брата Алексея) другие
лица, и ход действия был бы иным, и лицо заговора другое и сама история,
глядишь, пошла бы иначе. Во всяком случае, она несколько бы отличалась от
той, какую мы имеем теперь.
Эту слепоту случая и слепой выбор Фортуны хорошо чувствует олин из
самых важных персонажей романа - граф Сен-Жермен.
Такой граф на самом деле существовал в то время, но Н. Дубов,
безусловно, дал ему кое-что и от себя - по крайней мере, свое позднее
знание и свой скепсис. Скепсис по отношению к тому, что два столетия назад
могло придавать своим поступкам высшее значение, что не имело возможности
взглянуть на себя издалека или хотя бы со стороны. Я имею в виду Екатерину
Вторую и ее окружение, тех людей, которые помогли ей занять царский трон и
стать матушкойимператрицей чуть ли не на тридцать лет. История падения
Петра Третьего и прихода к власти Екатерины написана Дубовым в лучших
традициях авантюрного романа. И как всякому авантюрному повествованию, его
рассказу о делах и людях прошлого сопутствует комизм.
Екатерине и ее молодцам кажется, что они делают серьезное дело, что они
чуть ли не несут на себе историческое призвание, Дубов показывает, что ими
руководят тщеславие и корысть. Сен-Жермен возражает братьям Орловым, когда
они стараются в его глазах опорочить императора Петра Третьего, что Петр
не так уж плох.
Он прекратил войну, упразднил Тайную канцелярию, он, наконец, им,
дворянам, дал вольность (напечатав манифест о вольности дворянства). Он не
трус, он гуляет по городу без охраны, а иногда и без свиты и т. д. Но
братья слабо внемлют этим аргументам. Для них ясно одно: выйди Екатерина в
козыри - и начнется их игра. О благе России они не думают, благо России -
это прикрытие, высокие слова.
Принято считать, что баловнями Фортуны оказываются люди умные,
выделяющиеся из толпы. Дубов позволяет себе не согласиться с этим. Личная
воля исторического лица, конечно, имеет значение, но не меньший вес
обретает и каприз судьбы, проделка Фортуны, которая глупых часто
предпочитает умным, а подлых - чистым душой. Екатерина отнюдь не была
"спасением" для России, как трактовали это братья Орловы. Жестокая
немочка, выросшая в провинциальных голштинских кущах, она всю жизнь
готовилась властвовать - властвовать собой и подданными. Для этого она
задавила в себе все - честь, стыдливость, добрые чувства и добрые
намерения. Она буквально выковала себя на роль самодержицы, на роль
хлыста, который должен повелевать стадом баранов. Никакого интереса к
России у нее не было, у нее был интерес к своей особе, к запросам своей
хищнической плоти - духом она уже украшалась, дух был для нее паж, который
на официальных приемах - приемах в честь интеллектуалов - должен был нести
шлейф ее платья. Довольно грязный шлейф, кстати.
Дубов ставит Екатерину перед лицом совести - перед зеркалом
разоблачающих речей Сен-Жермена - и здесь она теряет самообладание. Такое
обращение тайного в явное ей ни к чему. Она согласна лишь на частичное
обнародование правды о ней, на ту часть правды, которая выгодна для нее -
как в глазах народа, так и в глазах истории. Но полное знание о ее тайных
мыслях и истинных побуждениях ее бесит. Полной истины о себе она знать не
хочет, тем более не желает она, чтоб этот свет проник в умы других. И
заигрывающая вначале с парижским графом, она посылает ему вдогонку убийцу,
который свел бы на нет историческую справедливость, воплотившуюся в лице
Сен-Жермена.
Сен-Жермен, повторяю, самый значительный и самый загадочный герой
"Колеса Фортуны". Он явно находится в особых отношениях с Фортуной, может
быть, даже в некотором смысле представляет ее в романе. Ибо Сен-Жермен,
как пишет Дубов, жил и при римских императорах (он, например, встречался с
Марком Аврелием), он, вероятно, бессмертен, но это не бессмертие
отдельного человека, а бессмертие истины, которая и в самом деле жила до
нас и будет жить после нас. Надеяться на смертность высшего знания о
человеке бессмысленно. Оно и есть высший суд, перед лицом которого равны и
малые, и великие. Как сказал Лермонтов, "он недоступен звону злата, и
мысли и дела он знает наперед".
Сен-Жермен соединяет события романа, относящиеся к восемнадцатому веку,
с историей, уже переходящей в двадцатый век: уезжая из России, он встречает
вблизи польской границы корнета Ганыку, который спасает его от руки убийцы.
В награду за это спасение Сен-Жермен устраивает судьбу корнета, тот
поселяется в будущем селе Ганыши и становится его владельцем. Род Ганык,
осчастливленный этим историческим случаем, доживает до 1917 года, потомки
Ганыки бегут из революционной России на запад, оказываются в Америке и,
наконец, уже в семидесятые годы один из них приезжает на Украину, чтоб
посмотреть на землю отцов и заодно выручить печатку с изображением колеса
Фортуны, которую подарил когда-то храброму корнету граф Сен-Жермен.
Такова нить романа. Но это только нить, тонкий пунктир, по следу
которого идет читатель. Дубов, нимало не смущаясь контрастностью
материала, перебрасывает его из одного столетия в другое, не делая никаких
пояснений, не вводя в действие никаких переходных связок. Кончается глава
о селе Ганыши со всеми атрибутами жизни двадцатого века и начинается глава
о смерти императрицы Елизаветы - предвестие истории Екатерины, обрывается
рассказ о заговоре против Петра Третьего, и на сцену опять выступают
школьники Юка и Толя, участковый уполномоченный Кологойда, председатель
сельсовета Иван Опанасович и американский турист Ган (он же Ганыка).
Дубов вовсе не собирается объяснять это фантастическими прихотями
своего воображения, он твердо считает, что так и должно быть - перерыва во
времени нет, расстояние, отделяющее одни события от других - не
препятствие, главное даже не то, что Сен-Жермен знал одного из Ганык, а
Ганыки так или иначе связаны с нынешними Ганышами, а то, что между теми и
другими сохранена непрерывающаяся связь. История наследует историю. Она
наследует не факты, не исторические деяния, а добро и зло, добрые чувства,
совестливость, сострадание, так же как и алчность, предательство и обман.
Передается и остается (точней, продлевается) именно это, а не то, что
дошло до нас в виде реляций и указов. По невидимому телеграфу передается
душевное состояние и душевные намерения живших до нас людей - и, как
говорит Дубов, "хотим мы этого или не хотим, а приходится нам отвечать за
своих предков и иной раз тяжело платить за грехи своих отцов".
Слова эти как будто относятся прежде всего к Ганыке, потерявшему
родину, но они относятся и к другим современным героям романа, которым
Дубов (как и нам, читателям) дает урок иронического прочтения одного из
отрезков русской истории. Дубов вовсе не настаивает при этом на своей
трактовке, он не озабочен тем, чтоб мы поверили его расстановке фактов,
его вдохновляет нравственная сверхзадача - дать нам почувствовать, что
ничто не пропадает на долгом историческом пути - ни плохое, ни хорошее.
Падет в землю доброе семя - взойдет доброе, будет брошено дурное - дурное
и вырастет.
Он беспокоится о добрых всходах.
Игорь 3олотусский
ОГЛАВЛЕНИЕ
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
ЧАСТЬ ПЯТАЯ
Игорь Золотусский. Проделки Фортуны. (Послесловие)
ДЛЯ СТАРШЕГО ВОЗРАСТА
Николай Иванович Дубов
КОЛЕСО ФОРТУНЫ
ИБ № 4071
Ответственный редактор И. В. Пахомова
Художественный редактор Н. 3. Левинская
Технический редактор С. Г. Маркович
Корректоры Ж. Ю. Румянцева и Т. Н. Чернова
Сдано в набор 03.09.79. Подписано к печати 12.02.80. Формат 84х108 1/32.
Бум.типогр. № 1. Шрифт литературный. Печать высокая. Усл. печ. л. 26,04.
Уч.-изд.л. 27,71. Тираж 200 000 (1 - 100 000) экз.
Заказ № 313. Цена 1 р. 10 к.
Ордена Трудового Красного Знамени издательство "Детская литература"
Государственного комитета РСФСР по делам издательств, полиграфии и книжной
торговли. Москва, Центр, М. Черкасский пер., 1.
Ордена Трудового Красного Знамени фабрика "Детская книга" № 1
Росглавполиграфпрома Государственного комитета РСФСР по делам издательств,
полиграфии и книжной торговли. Москва, Сущевский вал, 49.
Отпечатано с фотополимерных форм "Целлофот"
К читателям Отзывы об этой книге просим присылать по адресу:
125047, Москва, ул. Горького, 43.
Дом детской книги.
Дубов Н. И.
Колесо Фортуны: Роман/ Послесл. И. Золотусского; Худож. В. Высоцкий. -
2-е изд. - М.: Дет. лит., 1980. - 495 с., ил.
В пер.: 1 р. 10 к.
Начинающееся с незначительного на первый взгляд эпизода в безвестном
селе действие романа стремительно развивается и расширяется, охватывая все
новые круги лиц. Корни, причины происходящего ныне уходят в XVIII век, и
действие романа перебрасывается во дворец французского короля, в Пруссию,
в императорский Санкт-Петербург, в Польшу, наконец снова возвращается в
современность. И всегда, повсюду перед героями романа встает вопрос об
ответственности каждого за свои поступки, за все происходящее, за судьбы
родины.
70803 - 208
Д -------------- 234 - 80 Р2
М101 (03)80
OCR Pirat
Закладка в соц.сетях
