Жанр: Электронное издание
Koleso_f
...говоре против Петра
Третьего.
- Выходит, он был шпион? - сказал Антон.
- Вероятно, и шпион тоже. Во всяком случае, в этом был уверен его
современник Казанова, который в таких делах, несомненно, разбирался, так
как сам был шпионом. Но в отличие от Казановы, Сен-Жермен мемуаров не
писал и остался личностью загадочной. Известно, что он без конца
путешествовал, знал много языков, был очень богат, но происхождение его
богатства темно и непонятно.
При французском дворе он появился, очаровав маркизу Помпадур, а
Людовика Пятнадцатого покорил тем, что надтреснутый королевский бриллиант
мановением руки превратил в целый, отчего тот стал втрое дороже.
- Так это же настоящее чудо! - сказала Юка.
- Или ловкость рук. Подменить треснутый бриллиант целым не так уж
трудно. Наш иллюзионист Дик Читашвили делает штуки посложнее - прикрывает
пустую ладонь платком, а когда поднимает платок, на ладони оказывается
большая стеклянная ваза с водой, в которой плавают золотые рыбки. Чтобы
приобрести расположение короля, стоило подменить плохой бриллиант хорошим.
- А я знаю - он был гипнотизер! - убежденно сказала Юка.
- Возможно, он и обладал силой внушения, однако сильнее всякого гипноза
на людей действует их собственное воображение. Сен-Жермен сам распускал
легенды о себе, еще больше их создавали другие. Говорили, что он обладает
эликсиром долгой жизни, может делать золото, живет так долго, что будто
встречался с Иисусом Христом, ну и прочие чудеса в решете.
- Обыкновенный обманщик! - сказал Толя.
- Я бы сказал иначе: умный и очень ловкий мистификатор.
- А шо оно такое - мистификатор? - спросил Сашко.
- Ну... человек, который не просто обманывает, а себя и свои поступки
окутывает всевозможными тайнами, загадками. А вера в тайны и загадки
живуча. Даже в 1938 году кое-кто утверждал, что Сен-Жермен проживает в
Венеции в одном из дворцов на Большом канале...
Если бы Юка попала в Венецию, она, наверно, обязательно разыскала бы
таинственного графа...
Ребята засмеялись. Юка улыбнулась тоже, но отрицать не стала.
- Если он такой мошенник, - сказал Антон, - почему его не разоблачили?
- Пробовали. В прошлом веке император Наполеон Третий приказал собрать
все материалы о Сен-Жермене в один архив, чтобы выяснить, наконец, кто он
и что делал. Но тут развернулась франко-прусская война, во время осады
Парижа в архив попала бомба, и все сгорело.
- Вот! - торжествуя, сказала Юка. - Это он сам!
- Что сам?
- Он не хотел, чтобы доискивались, и все уничтожил!
- Ну да, граф Сен-Жермен превратился в пушечное ядро и шарахнул по
архиву.
На этот раз засмеялся даже Сашко, но это не поколебало уверенность Юки
в том, что Сен-Жермен причастен к пожару в архиве.
- Он же мог выстрелить!
- Немцы не могли вести прицельного огня во время осады. Они лупили по
Парижу наобум, для устрашения...
Вот мы уже пришли, и, я надеюсь, деловая обстановка сельсовета вернет
тебя на землю из заоблачных высей ненаучной фантастики...
Ивана Опанасовича в сельсовете не было. Секретарша сообщила, что
председатель с утра уехал в область, а потом позвонил оттуда и сказал, что
переводчика того американца уже выписали из больницы, они скоро приедут
вместе и чтобы передать это председателю колхоза.
Она передала...
- Мы подождем в кабинете, - сказал Федор Михайлович. - Там прохладнее...
Однотумбовый стол председателя, на котором не было ничего, кроме
телефона, прошлогодняя стенгазета и плакат, призывающий выполнять поставки
яиц и молока, не смогли вырвать Юку из восемнадцатого столетия.
- А все-таки я считаю, что он сыграл положительную роль! - убежденно
сказала Юка.
Окончательно решить вопрос, положительным или отрицательным был
таинственный граф, не удалось - к сельсовету с грохотом подлетел
милицейский "ИЖ".
- А, товарищ лесовод! - сказал Кологойда, увидев Федора Михайловича. -
Привет, привет! И вся компаша в сборе? - оглядел он ребят. - Ну, пока
головы нет, начнем с вас, поскольку вы всех знаете... Такое дело, ребята:
жила тут у вас старушка, которая делала глечики и в Чугунове продавала...
- Бабушка Лукьяниха? - сказала Юка. - Так она и сейчас живет.
- Уже не живет, поскольку вчера померла.
- Ой! - Глаза Юки наполнились слезами. - Как же?
Почему?
- Вскрытие показало инфаркт. А вот почему у нее был инфаркт,
неизвестно. Может, просто от старости, а может, и еще от чего... Известно
только, что перед смертью она вроде как сильно засуетилась... Вы ничего
такого не замечали, не слышали? Ничего тут с ней не случилось?
- Что-то было... - раздумчиво сказала Юка. - Ей что-то привиделось...
Она мне рассказывала, как служила у помещика Ганыки и всякие ужасы про их
род и про Старого барина...
- Старого барина? - подался вперед Кологойда. - Какого барина?
- Ну, про отца последнего помещика. А утром на следующий день я
увидела, как Лукьяниха бежит от развалин - даже грибы все растеряла. Она
прямо умирала от страха. И сказала, что ей явился Старый барин...
Только никакого барина там не оказалось - я сбегала, посмотрела. Видно,
ей после того разговора просто померещилось...
- Привидение, - лукаво подсказал Толя.
Кологойда предостерегающе поднял ладонь в сторону Толи.
- А потом?
- Потом она про это не хотела даже говорить и ужасно сердилась.
- А что, если... - сказал Федор Михайлович, - что, если ей не
померещилось, и увидела она не привидение, а Ганыку?
- Откуда тут может взяться Ганыка? - сказал Аверьян Гаврилович.
- Из Соединенных Штатов. Выяснилось, что американский турист мистер Ган
- это Ганыка, сын последнего помещика.
- Неужели?!
- Дядя Федя его разоблачил! - сказал Антон. - Разговаривал,
разговаривал, а потом - р-раз! - и припер к стенке. Тот признался. Даже
руки кверху поднимал...
- Интересная получается карусель! - сказал Кологойда. - Выходит,
товарищ директор, барин может оказаться и в колхозе?.. Раз такое дело,
давайте, ребята, припомните, какие у того барина были контакты с
Лукьянихой?
- Никаких контактов не было! - твердо сказал Сашко. - Я бы знал.
- Были! - закричала вдруг Юка. - Мне же Галка сегодня утром
рассказала!.. Она их вместе видела!
Только когда началась эта история с Ганом-Ганыкой, у меня все из головы
вылетело...
- Какая Галка? - спросил Кологойда.
- Нашей хозяйки дочка, Галка Удод.
- А ну, давай сюда ту Галку! Только быстро!
Если во дворе и поблизости никого не было, Галка на кур и теленка
кричала толстым, грубым голосом, какой бывает только у пропойц: "Куды? От
шоб тоби повылазыло!.. А шоб вы повыздыхалы!.." На самом деле пропойного
баса у нее не было, она была очень застенчивой девочкой, с людьми
знакомыми разговаривала мягко и так тихо, будто не говорила, а шелестела,
при незнакомых замолкала вовсе и заливалась краской от одного взгляда на
нее.
На призыв Юки Галка подбежала, но, узнав, что ее требуют в сельсовет,
вспыхнула и уперлась точь-в-точь как "дурне теля", на которого она орала у
себя во дворе.
- Та я не пиду! Не хочу! Та шо я там не бачыла?
- Да иди же, тебе говорят! - рассердилась Юка и за руку втащила ее в
кабинет. Увидев, кроме Кологойды, незнакомых мужчин, Галка потупилась и
замолчала.
- Так ты, значит, и есть Галя Удод? - сказал Кологойда. - Ну, здорово!
Глядя в окно, Галя пошевелила губами.
- Что ж ты стала, понимаешь, за километр, да еще и шепчешь. Подойди
ближе.
Галка не тронулась с места. Тогда Юка уперлась руками ей в спину и
заставила сделать несколько шагов вперед. На висках у Галки выступили
капли пота, а на глазах слезы.
- Ну вот, еще реветь вздумала!..
Галка отвернулась к окну и заморгала, прогоняя слезы.
- Что мы тебя, съедим, что ли? Вот же сидят ребята, ничего не боятся. А
ты чего боишься?
- Я стыдаюсь, - прошелестела Галка окну.
- Да чего тебе стесняться? Ты только расскажи нам, что видела, и иди
себе до дому... Вот Юка говорит, ты видела, как американец разговаривал с
Лукьянихой.
Видела?
- А-ага, - кивнула окну Галка.
- Вот и расскажи, как все было.
- Я вранци пишла до лесу... Шоб лысычок набпаты... А там идет той
дядька, американец...
- Подожди, когда это было?
- Та ще в субботу.
- Почему же ты раньше никому не рассказала?
Галка безмолвствовала.
- Так. А что было дальше?
- Я як побачыла, то и сховалась... За колоду... Там колода така велыка
лежыть...
- А почему ты спряталась?
- Злякалась...
- Чего испугалась?
Галка сначала пошептала окну, потом еле слышно прошелестела:
- Вин дывыться...
- Так что? Все люди смотрят.
Ответа не последовало.
- Ну ладно. Так ты, значит, спряталась, а все-таки подсматривала?
- Бо як бы вин до мэнэ, то я б побйгла...
- Ага! А он к тебе не пошел?
- Не... Бо тут як раз Лукьяныха... Бона теж лысычки збырала... А вин
став и дывыться... А вона як побачыла, так упала на колина и руки до нього
простягае, наче молыться... А вин шось довго, сердыто так говорыв...
А вона все молылась... А вин знову говорыв и говорыв.
А тоди шось достав и дав ей... И знову шось довго говорыв... А тоди
вона пишла, така малэнька та согнута...
И вин пишов... А тоди я побйгла до дому...
- А все-таки почему ты только сегодня рассказала обо всем?
- В чем дело? Что случилось?
"Волга" подкатила к сельсовету бесшумно, появление Ивана Опанасовича и
переводчика было полной неожиданностью. Всю дорогу Иван Опанасович
находился в прекрасном расположении - переводчик выздоровел, едет за
мистером Ганом, и все, слава богу, обошлось благополучно. Он сказал
переводчику, что позвонил в Ганыши, чтобы предупредили председателя
колхоза Голованя.
Встретили того цистера по-хорошему, надо и проводить по-хорошему, по
закону гостеприимства - пускай помнит.
Пообедаем, опрокинем стопаря на дорожку и - привет!..
Едва он увидел в кабинете участкового и необычайное сборище, от
прекрасного расположения не осталось следа.
- Много всякого случилось, товарищ голова, - сказал Кологойда. -
Во-первых, как выяснил товарищ лесовод, твой мистер Ган оказался никакой
не Ган, а Ганыка, сын помещика...
Иван Опанасович посерел и потерянно оглянулся на переводчика.
- Что же вы? А?
Переводчик поморщился.
- А я при чем? Мое дело - переводить... Это уже не первый такой случай:
притворяются, будто их музеи, дворцы интересуют, а потом кидаются искать
родственников или еще чего...
- Во-вторых, - сказал Кологойда, - померла ваша Лукьяниха...
- Ну что ты, ей-богу, товарищ лейтенант? Тут такое дело, а ты,
понимаешь, со всякой...
- Нет, не со всякой! С перепугу или еще отчего, старушка помирать
убежала аж в Иванковский район.
И вот, как мы сейчас установили, были у нее какие-то контакты с твоим
туристом...
- Да почему он мой? - вспылил Иван Опанасович. - Я его сюда зазывал?
- А в-третьих, - невозмутимо продолжал Кологойда, - в ночь с
воскресенья на понедельник была сделана попытка произвести кражу со
взломом в Чугуновском музее. Только благодаря бдительности товарища
директора кража была предотвращена. А указанная Лукьяниха в той краже
замешана... Правильно, товарищ директор?
- Совершенно верно! - поспешно подтвердил Аверьян Гаврилович. При
первом знакомстве лейтенант показался ему простоватым и недалеким малым,
но теперь проницательность и умение Кологойды охватить и свести воедино
разобщенные, казалось бы, факты, необычайно возвысили его в глазах
Аверьяна Гавриловича.
- Этого не может быть! - горячо сказала Юка.
- А вы тут зачем? - взорвался Иван Опанасович.
Он нашел, наконец, на кого можно было безнаказанно излить свою досаду и
растерянность. - Что вам тут, детский сад? Игрушки? А ну, марш отсюда!
- Спокойно, товарищ голова! - сказал Кологойда. - Не игрушки, а
следствие, и они этому следствию очень даже помогают как очевидцы и
свидетели...
- Какие свидетели, если они несовершеннолетние?!
- Юридически, конечно, нет, но глаза и уши у них вполне
совершеннолетние... Ладно, ребята, вы пока идите, погуляйте там, только
никуда не уходите, может, еще чего надо будет...
Ребята вышли. Галка умчалась домой, но остальные не собирались мириться
с очередной возмутительной несправедливостью взрослых и немедленно уселись
на скамеечке под окнами. Окна были распахнуты настежь, и все дальнейшее
они прекрасно слышали.
- Так что теперь делать? - спросил Иван Опанасович.
- Раз закрутилась такая карусель, надо ее раскрутить обратно. А
поскольку Лукьяниху уже ни о чем не спросишь, придется спросить у того
Гана-Ганыки. Так что давайте сюда своего американца.
- Имейте в виду, - сказал переводчик, - если у вас кет серьезных
оснований и доказательств, могут быть большие неприятности!..
- Так нам за то деньги платят, чтобы иметь дело с неприятностями, - с
напускным простодушием сказал Кологойда. - Только ему про все эти дела ни
слова. Вы ничего не знаете! Скажите, заедем, мол, до головы попрощаться,
вот и все.
Переводчик пожал плечами и вышел. "Волга" умчалась в лес, к Дому
туриста. Председатель сельсовета набросился с вопросами на Федора
Михайловича и Кологойду. Федор Михайлович рассказал, как догадался о том,
что Ган - русский, Кологойда отшучивался.
Иван Опанасович погрузился в мрачное молчание.
Теперь уже совсем неизвестно было, как поступить с американцем, который
оказался не американцем. Сводить классовые счеты за эксплуатацию
трудящихся до революции? Но до революции Ганыка был пацаном, здесь почти
не жил и никого не эксплуатировал... А сейчас он вроде ничего такого не
делал, и чего опасаться какогото старика, которого привели сюда
воспоминания и где от всего его прошлого осталась одна выгоревшая коробка
дома? Одно только непонятно - зачем он брехал и притворялся?! И на лице
Ивана Опанасовича застыло выражение досады и недоумения - мы-то думали, а
ты, оказывается...
Мистер Ган шагнул через порог и наткнулся на невидимую стену. За столом
сидел человек в форме...
В кабинете были председатель сельсовета, какой-то моложавый старик и
тот, назвавшийся лесоводом... Ловушка!
Это продолжалось мгновение, но за это мгновение в нем не осталось
ничего ни от прежнего рубахи-парня из Мидлвеста, ни от растерзанного
волнением Ганыки на берегу Сокола. Лицо его стало замкнутым и жестким, он
засунул большие пальцы в карманы джинсов и, сделав еще два шага,
остановился. Он их не боялся - за его спиной была могучая держава мира...
- Во-первых, здравствуйте, - сказал Кологойда. - А во-вторых, не знаю,
как вас и называть...
Изобличивший его человек сидел здесь, притворяться не имело смысла.
- Меня зовут Джордж Ган. Что вам нужно от меня?
- Ничего не нужно! Просто я Хотел у вас кое-что спросить...
- Я гражданин Соединенных Штатов и не подлежу вашей юрисдикции. Без
американского консула я не стану отвечать ни на какие вопросы.
Ганыка оглянулся на прислонившегося к дверному косяку переводчика, тот,
подтверждая, кивнул.
Вася Кологойда весьма натурально изобразил недоумение и растерянность,
- Выходит, угодил я пальцем в небо... Тут, понимаете, такая история -
поручили мне передать вот эти вещи, - Кологойда положил руки на свой
вспухший планшет, - старому барину в Ганышах, а известно, что барином в
Ганышах был Ганыка...
Непреклонность мистера Гана заколебалась, и только что такой твердый
голос прозвучал как бы надтреснуто:
- Какие вещи?
- Если вы мистер Ган, так что об этом говорить?
Значит, они до вас касательства не имеют. В общем, как говорится,
извините за внимание...
Непреклонность мистера Гана рухнула. Он покосился на Федора Михайловича
и снова повернулся к лейтенанту.
- Вам ведь сказали, что в прошлом я носил фамилию Ганыка.
- Мало ли что кто скажет! Почему я должен верить?
- Ну хорошо, я подтверждаю: в прошлом я - Ганыка.
- Бывший помещик?
- Помещиком был мой отец. Я уехал отсюда мальчишкой.
- Вот это другой разговор. Может, мы как-нибудь и без консула
обойдемся... Да вы садитесь, гражданин Ганыка, а то как-то некультурно
получается: мы все сидим, а вы стоите.
Ганыка сел к противоположной от окна стене. Он предпочел бы сесть у
окна, спиной к свету, но там сидел проклятый лесовод...
- О каких вещах вы говорите?
- Сейчас, сейчас... Сначала я хочу кое-что уточнить.
Вы гражданку Прокудину знаете?
- Нет! - решительно сказал Ганыка. - Даже фамилии такой не слышал.
- А Лукьяниху?
- И Лукьянихи никакой не знаю.
- Что-то оно не сходится, гражданин Ганыка. Коекто видал, как вы в
субботу разговаривали в лесу со старухой...
- А! Так это была Таиска! - облегченно сказал Ганыка.
- Таиска... Таисья, значит? Тогда сходится - Таисья Лукьяновна
Прокудина. Между прочим, бабке за восемьдесят, а вы ее - Таиской...
- Видите ли... - несколько смутился Ганыка. - Так ее называли в нашем
доме... Ведь это когда было!
- Давновато, - согласился Кологойда. - А теперь вы ее видели только
один раз?
- Нет, дважды... По приезде я пошел утром посмотреть наш бывший дом...
На пепелище, так сказать, - криво усмехнулся Ганыка. - Там меня увидела
старуха.
Она почему-то начала креститься и бросилась бежать.
Я ее не узнал, конечно, и тут же ушел в лес.
- А потом узнали?
- Нет, и потом не узнал, она сама сказала. Когда мы столкнулись в лесу,
она упала на колени и начала умолять, чтобы я отпустил ее душу на
покаяние... А зачем мне ее душа?
- До души мы сейчас дойдем, - сказал Кологойда. - Известно, что
Лукьяниха говорила про старого барина, а когда вы уезжали, вы, извиняюсь,
были пацаном, таким она вас и помнила... Значит, никак вы для нее не
старый барин. Может, она вас за отца принимала?
- Не думаю, - покачал головой Ганыка. - Я не похож на своего отца.
Когда я подрос, отец говорил, что я вылитый портрет деда. Вот его прислуга
и называла Старым барином... Таиска... я хотел сказать Таисья, вообще вела
себя как-то странно. Можно подумать, что у нее...
- Не все дома? - подсказал Кологойда.
- Похоже на то... Может, она вообразила, что я - это не я, а мой дед,
который явился с того света... Я же, как вы знаете, приехал из Нового
Света, но отнюдь не с того света... - Натужной шутке никто не улыбнулся. -
В конце концов, спросите у нее самой!
- Трудновато, поскольку Лукьяниха, она же бывшая Таиска, вчера померла.
Лицо Ганыки потемнело и снова стало жестким и напряженным.
- Так вы подозреваете...
- Я ничего не подозреваю, поскольку установленный факт, что вы из
Ганышей не отлучались, а старуха померла своей смертью далеко отсюда и на
глазах у людей... И тем людям она наказала, чтобы узелок ее обязательно
передать Старому барину в Ганышах...
Ганыка вскочил.
- Минуточку! Поскольку, кроме вас, другого барина в Ганышах нету, стало
быть, передать надо вам. Как видите, я в кошки-мышки с вами не играю.
Только прежде, чем перейти до этого дела, мне нужно понять, как все
произошло. Вот вы и расскажите сначала, как там было с Лукьянихой.
- Пожалуйста, я не делаю из этого тайны. Я даже не предполагал, что
Таиска до сих пор жива, и, конечно, не узнал ее. Из бормотания старухи я
понял, кто она и что она сохранила наши семейные реликвии... Уезжали мы в
страшной спешке, и отец забыл о них, но потом всетаки спохватился и
наказал Таисье любой ценой сберечь...
- Что ж то за реликвии такие?
- Ничего ценного! То есть, конечно, ценное, но только для нашей семьи -
они передавались от поколения к поколению. Это кое-какие бумаги и простое
железное кольцо... Таиска сказала, что бумаги у кого-то на хранении, а
кольцо она продала, но человека, купившего кольцо, знает. Я дал ей сто
рублей, чтобы откупить кольцо обратно. Никакой цены для постороннего
человека оно иметь не могло, и я полагал, ста рублей более чем достаточно.
- Что ж, все, как говорится, собралось до купы...
Вот только с колечком не получилось. Как видно, Лукьяниха не
понадеялась, что товарищ директор продаст такую историческую и
воспитательную ценность...
- Разумеется! - горячо подтвердил Аверьян Гаврилович, не обратив
внимания на Васину иронию. - Оно внесено в инвентарную опись!
- И потому, - продолжал Кологойда, - Лукьяниха подговорила одного
балбеса, чтобы тот кольцо выкрал.
А тому не удалось - поймали. Только если б и удалось, вам от этого
радости никакой, поскольку в музее была выставлена подделка...
- Дубликат! - мягко, но внушительно поправил Аверьян Гаврилович.
- Так я и говорю - копия. Настоящее кольцо пропало во время войны...
Так вот, Лукьяниха видела, что балбеса того заштопали, как видно,
испугалась, что прихватят ее тоже, и заторопилась домой, чтобы остальное
поскорей отдать Старому барину. - Кологойда с трудом вытащил из планшета
сверток в холстине. - Даже автобуса, понимаете, не стала ждать, чесанула
пешком, а это, между прочим, кусок для хорошего марш-броска...
Я, конечно, не доктор, но, по-моему, от всех этих переживаний и
перегрузки старуха и померла... Так вот, первым делом, остались при ней
сто рублей, про которые и вы говорили...
Пауза длилась не более секунды.
- Нет, нет, - сказал Ганыка, - я не претендую на эти деньги - я ведь их
все равно отдал... А если уж так получилось, пусть пойдут на ее похороны,
что ли...
- Вот и я так думаю, - с явным удовлетворением сказал Кологойда. -
Как-никак она для вас старалась, пускай хоть после смерти наградные
получит... Ты, Иван Опанасович, оформи такую бумагу - передаются, мол, на
похороны гражданки Прокудиной Т. Л. найденные при ней сто рублей, и под
расписку отдай хозяйке Лукьянихи.
Везти тело из Иванкова, то-сё - деньги пригодятся... Бумагу потом
отдашь мне, к делу. Теперь, значит, остается то, что Лукьяниха просила
передать старому барину...
И тут такое дело, гражданин Ганыка. Конечно, если бы старуха вам
отдала, вы могли бы это шито-крыто увезти...
Минуточку! Минуточку! Я понимаю - таможенный досмотр и всякое такое...
Это - их дело. Но раз эти вещи попали ко мне, а я - не Лукьяниха, то я,
извиняюсь, обязан посмотреть, что оно такое и не будет ли это нарушением
интересов государства. А поскольку я в этих делах не шибко разбираюсь, то
в качестве эксперта по старинным вещам пригласил товарища Букреева.
Давайте, товарищ директор!..
Аверьян Гаврилович подсел к столу, торопливо, но бережно развернул
холстинку, внимательно осмотрел толстую квадратную книжку, переплет и
срезы и только потом поднял крышку переплета. Сверху лежала сторублевка,
под нею несколько листков бумаги. Купюру Аверьян Гаврилович, не глядя,
отдал Кологойде, вынул узкие исписанные листки бумаги.
- Так, так, так... Бумага пожелтела, но, знаете, не такая уж старая...
- несколько удивленно сказал он. - Довольно гладкая. Ага, вот в верхних
правых углах оттиск какой-то печати. Разобрать, конечно, ничего
невозможно... Ну, такие оттиски довольно часто делали на штучных изделиях,
на альбомах, например, иногда по заказу владельца, иногда сами
книготорговцы. Чернила, несомненно, старинные, из чернильных орешков,
когда-то были черные, теперь стали коричневыми, выцветают, выцветают...
Да, а вот это жалко! Один срез пострадал - очевидно, листки откуда-то
небрежно вырваны... Почерк явно старческий, старательный, с росчерками, но
обращение с правописанием слишком свободное, со знаками препинания и того
более... Однако посмотрим...
Итак:
- "Свойства Эликсира Долгой Жизни", - прочитал Аверьян Гаврилович и
озадаченно приостановился.
- Про долгую жизнь всем интересно, - сказал Кологойда, - ну-ка,
читайте, что то за эликсир.
Аверьян Гаврилович продолжал:
- "Укрепляет желудок оживляет дух Жизненной изостряет чувство отъ емлет
дрожание жил, Утоляет боль ревматизма, Утишает удары падучей болезни,
предохраняет здоровье, подает долгую жизнь, избавляет кровопускания и
употребления других лекарств, подкрепляет Сылы, останавливает биение
нервов облегчает боль ломоты и подагры, и препятствует ей подниматься,
Сохраняет и очищает желудок от всех клейких и жирных материй; Произвесть
могущих худое в них варение, и прогоняет пзгару, Мигрену и пар в желудке
предохраняет от иппохондрии, убивает глисты, лечит разныя Колики в желудке
и кишках, чистит кровь, и в обращении оной способствует, Совершенное
лекарство производит здоровый цвет в лице, слабит нечувствительно
вылечивает все переменныя лихорадки Наконец можно его назвать
возстановителем или Воскресителем человечества..." Каково, а? - поднял
голову Аверьян Гаврилович.
- Читайте, читайте! - сказал Кологойда.
- "Употребление, - продолжал Аверьян Гаврилович. - Люди полнокровные,
горячего сложения, болящие желчью Склонные к Геромондам и каменной болезни
должны принимать всякой прием, то есть: пополудне поутру времянно Сверх
Вседневного употребления. Напротив того, люди холодно кровные и мокротные,
флегматики и меланхолики, могут принимать всякой день поутру вставши
столовую ложку зимой а летом половину, для поправления недугов желудка и
для истребления тех материй от коих происходят все почти болезни.
Рецепт
Купить в Аптеке или травяных лавках
1) Чистаго сабуру 1 1/9 унции
2) Цыцварного корня или онаго семя 1 1/4 унции
3) Горькой янцыаны корня, или соколья перелета 1 1/4 унции".
Это я что-то не понимаю, - сказал Аверьян Гаврилович. - Сабур
какой-то... И при чем здесь соколиный перелет?
- Нет, именно "соколий перелет", - сказал Федор Михайлович. - Разрешите
мне взглянуть, это - травы, а ботаника все-таки моя специальность... Сабур
- это попросту алоэ, цытварный корень или семя - полынь Артемизия, янцыана
горькая, или, правильнее, генциана, - один из видов горечавки, соколий
перелет - горечавка перекрестнолистная... Шафран, ревень - в объяснении не
нуждаются - их по одной и одной трети унции...
Далее - лиственная губа, то есть лиственничная губа - грибовидные
наросты на стволах лиственницы, тоже одна и одна треть... Ого!
"Венецианского терьяку одна и одна треть унции". Знаете, что такое териак?
Целебное средство против ядов животного происхождения, которые изобрел
придворный лекарь императора Нерона... "Сернаго цвета одна и одна треть" -
это просто сера. "Стираксы одна и одна четверть унции". Стиракс-смола
тропического дерева того же названия. И "сахару одна и одна четверть
унции..." Читаю далее.
"Приуготовление
сей специй истолочь в порошок, всыпать все оное в штоф толстого стекла,
налить на оное одну кварту хо
...Закладка в соц.сетях
