Жанр: Электронное издание
Koleso_f
...ались между
собой, особенно когда пришлось перебираться через Припять и ее
бесчисленные притоки. Только от Коростеня стало повыше и посуше. Ганыка и
его слуга миновали Житомир, когда в Петербурге уже хлестали дожди, а здесь
был разгар бабьего лета и по воздуху плыли белесые нити паутины.
За полдень они подъехали к Соколу. Еле езженный проселок все время шел
на подъем, и, достигнув вершины, Ганыка остановил коня. По сторонам дороги
высились могучие стволы дубравы. Она ниспадала вниз по изволоку, и отсюда,
с вершины, была видна узкая пойма Сокола, разбросанные у берега несколько
хат под бурыми соломенными крышами, а за рекой вздымалась стена грабового
леса. С запада наплывала грозовая туча. Хутор еще был освещен солнцем, но
лес уже накрыла густая тень, он был непроницаемо черен и жуток. За ним,
где-то поблизости, находились Семигорье и фольварк пани хорунжевой.
Прогремел гром. Он прогремел замедленно и тяжко, будто там, за черной
синевой, рухнуло и укладывалось что-то огромное, громоздкое, не уложилось
сразу и потом, рокоча и погромыхивая, долго и медленно доукладывалось.
Ганыка с тоской смотрел на мрачную стену леса, на разбросанные внизу
жалкие лачуги. Ему подумалось, что вот так и его судьба - все в ней было
ясно и радостно, как солнечный день, потом все рухнуло, и совершенно
неизвестно, как сложится дальше, да и сложится ли?..
Был Петербург, свой полк, родная речь, родная земля, и вдруг не стало
ничего, кроме никчемного железного кольца, этой дичи и глуши в чужом краю,
среди чужих людей...
Ганыка не мог знать, что через некоторое время он купит лежащий внизу
безымянный хутор и его станут называть Ганыкин хутор, а потом хутор
превратится в село Ганыши...
Рыжий Яшка думал не об отдаленном будущем, а о самом ближайшем. Он с
опаской поглядывал на тучу, которая уже вздыбилась над поймой Сокола.
- Ох и хлобыстнет счас! Ниткой сухой не останется.
Ганыка вздохнул, тронул коня и начал спускаться в свое будущее.
ЧАСТЬ ПЯТАЯ
"Кому повем печаль мою,
Кого призову к рыданию?"
ПЛАЧ ИОСИФА
1
Капитан Егорченко не был человеком злым или мстительным, и хотя свой
приказ сопроводил неуставным замечанием, руководствовался он соображениями
и мотивами вполне деловыми. Во-первых, лейтенанту Щербатюку нужно было
уезжать на зачетную сессию, а возможные и пока не выявленные жулики и
преступники его участка оставались на месте и, чтобы им не стало слишком
привольно, кто-то должен Щербаткжа заменить. Во-вторых, дополнительная
нагрузка полезна лейтенанту Кологойде в воспитательных целях - чтобы
неповадно было выдумывать "романы", от которых в деле охраны общественного
порядка ничего, кроме вреда, быть не может. Однако "воспитательные меры в
части Кологойды" капитану внезапно пришлось отложить.
Щербаткж не выспался, от этого казался еще более рыхлотелым и, вяло
бубня, вводил Кологойду "в курс", то есть рассказывал о своем участке,
когда Кологойду вызвали к начальнику...
- Такое дело, лейтенант, - мрачно глядя в стол, сказал Егорченко. -
Позвонили из Иванкова. Доставили им, понимаешь, одну старуху. Не ихнего
района, поскольку путем опроса личность старухи не установлена.
- Значит, сама не признается?
На скулах Егорченки вздулись желваки.
- Милиционеру полагается не гадать, а проверять, лейтенант Кологойда!
Вот езжай туда и проверь на месте.
Может, та самая старуха, которая у тебя потерялась.
- А как с участком Щербаткжа?
Капитан поднял на него взгляд, и Вася Кологойда прочел в нем все, что
Егорченке хотелось сказать, но устав не позволял произнести вслух.
- Понятно, - поспешно сказал Кологойда. - Разрешите исполнять?
- Исполняйте, - буркнул Егорченко.
Кологойда бросился к Онищенко. Его "ИЖ" с коляской давно уже снова
стоял у входа в отделение, а сам старший лейтенант, насупив брови,
старательно изучал новую длинную инструкцию, полученную из области.
- Слушай, старшой, одолжи своего "ИЖа"... Срочное дело!
- Не положено, - сказал Онищенко, не поднимая головы. - Перебьешься.
- Да что я у тебя, покататься прошу? - вспылил Кологойда. - Мне,
понимаешь, преступника надо ловить, а ты бюрократизм разводишь...
Онищенко испытующе посмотрел на него, поколебался, но ключ протянул.
- Только без лихачества! А то я не посмотрю, что ты сам лейтенант.
- Учи ученого...
Кологойда выбежал из отделения, прыгнул в седло "ИЖа" и с таким громом
пустил мотоцикл с места, что цепные псы во дворах зашлись в истерике.
Взвизгнув покрышками, мотоцикл свернул за угол и вскоре запрыгал по
разбитой булыге запущенного тракта, ведущего на север.
Смятение и страх стали неодолимы и погнали Лукьяниху в ночь. Милиции
она тоже боялась. Боялась, что ее арестуют, посадят в тюрьму и будут
держать за решеткой до самой смерти. Непременно до самой смерти.
Однако пуще смерти и милиции она боялась, что ей помешают, она не
поспеет отдать, а тогда не будет ей покоя ни на том, ни на этом свете...
И ведь так ладно все складывалось! На базаре управилась быстро и пошла
к Василию Лукичу. Знакомство было давнее, а свели их покойники. После
недолгих своих скитаний Лукьяниха, тогда еще Таисья Лукьяновна, пожила
какое-то время в Чугунове и приспособилась обихаживать больных и
покойников. Верующих было еще много, над усопшим читали Псалтырь и звали
для этого псаломщика Василия Лукича. Был он много моложе Лукьяновны, но
так серьезен и степенен, что иначе, как Василием Лукичом, его не звали.
Ему-то и отдала она на сохранение тот окаянный сверток - побоялась, что
хозяйские ребятишки найдут и изорвут, а то и взрослые при всегдашнем
сельском безбумажье изнахратят.
У Василия Лукича детей не было, а сам он был надежен, как никто другой.
Правда, спустя некоторое время от веры он будто слегка отклонился, на
самом деле просто оказался дальновиден и предусмотрителен. Приметив
умаление веры и все большее от того оскудение церкви, Василий Лукич еще в
двадцатые годы остригся под ежа, надел бумажный пиджачок и стал
счетоводом. С тех пор над покойниками он больше не читал, исправно служил,
а свободное время и душу отдавал садику и пчелкам.
Лукьяновна изредка навещала бывшего псаломщика.
- Цело, цело твое сокровище, - усмешливо говорил Василий Лукич и поил
ее чаем с душистым медом.
Пришло время, и Василий Лукич вышел на скудную, но честно заработанную
пенсию и уже ничем, кроме сада и ульев, не занимался. Лукьяниха давно не
была у него, увидев ее, Василий Лукич удивился и обрадовался.
- А, скрипишь еще, старая? Ну, пойдем тогда чай пить. Чай теперь не
разбери-поймешь, а пчелы, они план перевыполнять не желают, и медок
прежний, хороший медок...
- Я не чаевничать, я за тем пришла...
Василий Лукич удивился несказанно.
- Бона! Я думал, ты уж и забыла. Почто оно тебе?
- Надобно.
- Да зачем надобно-то? Грамоте ты не умеешь, а кабы и умела, все равно
не поймешь ничего - - слог там возвышенный, я и то не все понимаю. Однако
когда-никогда почитываю. Назидательная штукенция!.. А тебе куда она? В
хозяйственную надобность не годится - бумага крохкая, тленом тронутая...
- Нет уж, ты, батюшка, отдай! Ты, чай, перед Спасом крестился!..
- То я помню... Скажи сначала, что с ним делать будешь?
- Это не мое, бариново, - помявшись, сказала Лукьяниха. - Ему и отдам.
- Умом тронулась, старая! - Василий Лукич посмотрел на нее поверх
очков. - Он к тебе с того света явился или как?
Лукьяниха пожевала губами и не ответила.
Сверток в ветхой холстинке был тот самый, даже холстинка та же. Она
завернула его еще в одну тряпицу и прижала к левому боку. Почему-то вскоре
бок этот начало жечь огнем, будто прижимала она не угловатый сверток в
тряпице, а горшок с геенскими углями, и нестерпимый жар их проникал до
самого сердца. Прежде она старалась даже не прикасаться к нему, а если уж
случалось прикоснуться, долго потом молилась и прыскала на руки освященной
водицей - бутылочка такой воды всегда стояла у нее от иордани до иордани,
и облегчение почувствовала, только когда отдала на хранение Василию Лукичу.
А на колечко польстилась. Не побоялась его оставить потому, что на нем
был крестик. И что было ей то колечко? Ни красы, ни радости... В крутую,
голодную пору пошла продавать. Сколько дали, уже не помнила. Еще счастье,
что запомнила, кто купил. Помнила, что покупатель уговаривал ее быть
сознательной, потому как покупает он не для себя, а для музея. Но
Лукьяниха хотела есть, а не быть сознательной и прикидывала, сколько
похожего на глину хлеба можно купить за жалкие те рубли.
Хлеб был съеден и забыт, вина осталась. А теперь вина обернулась
бедой...
Лукьяниха из-за забора видела, как Семен Бабиченко, волоча ноги, добрел
до музея и вошел. Входили и выходили другие посетители. Семена среди них
не было. Потом посетители кончились, директор запер дверь и вместе с
толстой коротышкой, сестрой своей, ушел домой. Значит, Семен остался. Ну и
слава богу! Авось, сумеет...
Когда настала ночь, она не могла усидеть дома. Никаких прохожих уже не
было, но ярко светила луна, и Лукьяниха притаилась в тени бетонного
колодезного кольца. Она видела, как вспыхнул в двух окнах музея свет, как
подбежал к музею человек и свет погас и как человек этот что есть мочи
бежал в милицию. Лукьяниха заметалась. Значит, не заладилось, не вышло у
Бабиченкова недотепы... Что ж он сидит там, не убегает? Поймают дурака,
сам пропадет и ее потянет... Надо бы добежать до музея, крикнуть ему,
чтобы бежал скорей да прятался, но она боялась, что ее застанут там и тут
же заарестуют.
Лукьяниха решалась и не решалась, бегала за угол поглядеть, не идут ли
уже, и добегалась - увидела, как к углу - к ней! - быстро шагают тот
человек и верзила милиционер...
Сердце оглушительно стучало в ушах, затылок разламывало, а левый бок
снова жег геенский огонь. Кое-как отдышавшись, она выглянула через забор -
все окна музея были освещены. Поймали растяпу... Значит, вот-вот придут и
за ней, а коли спрячется - сыщут. Ждать автобуса уже некогда, надо
управиться, пока не доискались и не заарестовали. Ночью-то, по холодку,
можно и поспеть, а там уж будь как будет. Отдать ему и пасть в ноги - вот,
мол, все цело, окромя колечка, не вышло с колечком... Может, и отступится,
отпустит душу на покаяние?
Ах, кабы знать да не связываться!
Дура дурой была, выросла в послушании, отказать не посмела, вот и
связала себя на всю жизнь, а бог вовремя смерти не дал. Не иначе, как за
грехи ее тяжкие...
Она шла, не глядя по сторонам, смотрела на дорогу, но видела не ее, а
ту холодную, промозглую ночь, когда барин уезжал.
В заполошной спешке набили два чемодана, дорожный мешок, барин покидал
в кожаный саквояж все деньги, что были, и какое нашлось золотишко. Перед
дорогой, как водится, присели на минутку. И только сидя уже в коляске,
барин спохватился:
- А тайник? Забыли!
- Да ну! Что там, ценности какие?! - сказал прыщавый сынок.
- Много ты понимаешь! Это дороже всяких ценностей...
- Ну хорошо, я схожу.
- Нельзя - пути не будет!..
- Суеверие, - фыркнул сынок. - Как вам не стыдно, папа!
- Ну еще бы - мы образованные, в гимназии не доучились, - ядовито
сказал барин. - Таисья, подойди ближе! В стене за портретом отца есть
тайничок. В случае чего - вынь все и береги пуще глазу! Забожись!
- Сделаю, вот истинный крест, сделаю! - не успев подумать, Таисья
перекрестилась.
- Смотри, - пригрозил барин, - вернусь, я с тебя спрошу. А не
сбережешь, я тебя и на том свете найду!..
Видно, не заладились бариновы пути-дороги, не вернулся. Кабы сам-то
вернулся - ничего, он добер был, шумлив, да отходчив. А то вот теперь
Старый барин за своим добром явился... Ох, поспеть бы только, а там уж...
Давно рассвело, солнце высоко поднялось над вершинами деревьев.
Лукьяниха оглянулась и не узнала дороги.
Пора быть Семигорскому сплошному бору, а тут по сторонам только кусты
да жиденькие перелески, впереди и вовсе чистое поле. Это не удивило и не
встревожило помраченный страхом разум Лукьянихи. Эка беда, значит,
вырубили. Прежде, когда доводилось ходить пешком, свежие вырубки бросались
в глаза, из окна автобуса не больно приметны. И что ей до того? Ей бы
поскорее дойти...
И тут Лукьяниха почувствовала, что идти больше не может. Ноги стали
непослушными, геенский огонь в левом боку не утихал, а все пуще
разгорался, мозжило под лопаткой, и даже рука стала как не своя. Лукьяниха
поняла, что одним махом не дойти, надо передохнуть. Она свернула в
сторонку и за ближними кустами прилегла на крохотном пригорочке. Полежав
некоторое время, она вспомнила, что уже наступил день, а она еще и лба не
перекрестила. Лежа молиться не годилось, она попыталась встать, но не
смогла. Слова молитвы путались.
И, быть может, потому, что она долго шла, вместо молитвы ей
вспомнилось, как в далекой молодости слушала у Семигорского монастыря
слепых калик перехожих. Калики пели разное, но жалостливее всего -
"Лазаря", и у нее всегда к горлу подступал клубок:
Мимо царства я иду-у,
Горько-о плачу, рыдаю -
О-ой, го-ре, горе мне вели-ико-ое!..
Она, нынешняя Лукьяниха, так была не похожа на тогдашнюю Таиску, что
вспоминалась та, как что-то совсем стороннее, чужое, давно умершее. И что
проку вспоминать? Вчерашним куском сыт не будешь... А вот явился Старый
барин и снова связал воедино все: что было да умерло и что осталось и еще
продолжает жить... Ходили калики перехожие от обители к обители, от храма
к храму, питались подаянием христа ради. Вокруг шумела, сверкала молодая,
веселая жизнь, а они шли мимо, держась друг за дружку, не видя ее, и
только жалобно печаловались, что идут мимо ее царства. Она, Таиска,
мимолетно сокрушалась сердцем и раздавала копеечки.
А сама-то лучше ли? Не успела оглянуться, как и прошла мимо жизни или
жизнь пробежала мимо нее... Весь век всякие разные люди помыкали ею, то и
дело корили "дурой", толкали то туда, то сюда, убеждали, что от этого
станет лучше ей самой и другим тоже... А было ли лучше-то? Калики
перехожие друг за дружку держались, а ей, бобылке-бездомовнице, за кого
ухватиться?.. Да что уж теперь, только бы дойти...
Лукьяниха снова попыталась подняться, но в левом боку отозвалась
режущая боль, она враз обессилела и поняла, что ей уже больше не встать.
Видно, пришел ее час и подохнет она тут, как собака бездомная... Того хуже
- собака бездомная хоть под чужим забором околевает, а она - под кустом,
как былка придорожная...
Всю жизнь ее то солнце жгло, то дожди хлестали и топтал, не глядя, кто
хотел... За что же это? Почто я жила-то, господи?
С натужным звенящим гудом бледную от зноя синеву медленно пронзала
серебряная игла, а за ней по всему небосводу курчавился, размывался
белесый хвост. Лукьяниха закрыла глаза. Она подумала, что вот умрет здесь,
найдут ее люди и закопают, в чем есть, а припасенное дома "смертное" так и
останется. И десятка на похороны, завернутая в особую тряпочку, тоже
останется... Но подумалось о том отчужденно и безразлично. И тут же она
вспомнила об узел.ке... Господи, как же с ним-то? Хоть бы навернулся кто,
передать кому... А то ведь не отступится, окаянный, не даст ей покою и на
том свете...
- Бабушка, чего вы плачете? Почему вы здесь лежите?
Лукьяниха открыла глаза и увидела, что над нею склонились белоснежные
ангелы.
- Сподобилась! - прошептала Лукьяниха. - "Ныне отпущаеши рабу твою,
господи... Слава тебе!.."
- Бабушка, вы что, не слышите?
Лукьяниха снова открыла глаза, увидела, что крыльев у ангелов нет, а на
их белых блузках завязаны красные галстуки. Примстилось... Она с натужным
всхлипом перевела дыхание и сказала:
- Помираю, деточки, помираю я...
- Как это помираю?! Что вы такие глупости говорите! - отозвался
привычный к командам голос.
Римма Хвостикова смотрела на мир с высоты своих семнадцати лет и если
не все знала, то, во всяком случае, обо всем имела совершенно ясное и
определенное суждение. Иначе и не могло быть - она была вожатой, а вожатая
должна вести своих воспитанников твердо и уверенно, уметь ответить на
любой вопрос и решить, что хорошо и что плохо, что следует делать и чего
делать нельзя. Не стоит осуждать Римму Хвостикову. В свои семнадцать лет
мы ведь тоже все знали и так же категорично и безапелляционно решали все и
вся...
Иванковские красные следопыты шли по местам боевой славы минувшей
войны. Они отыскивали памятки и памятники павшим героям, их могилы,
проверяли, исправляли ошибки, вели дневники своих поисков - словом, делали
все, что полагается делать красным следопытам.
На этот раз поход оказался трудным. Дорога была скучной, а потому
казалась бесконечной, солнце начало припекать с самого утра, и все время
хотелось пить. Вода была у них в пластмассовых фляжках, они то и дело к
ним прикладывались, а вот с остальным было плохо - в чистом поле ни
ложбины, ни кустика, а старая дорога даже не имела кюветов. Поэтому, как
только отряд поравнялся с перелеском, Римма Хвостикова скомандовала:
- Мальчики - налево, девочки - направо! Далеко не уходить!
Мальчишки наперегонки побежали в свою сторону от дороги, девочки,
конфузливо переглядываясь, заспешили в свою. Но какая же девочка, придя в
хорошее настроение, не поищет цветочков? Вместо цветочков они увидели, что
на пригорке лежит худая, ужасно бледная старушка и тихонько плачет. По
лицу ее ползали муравьи, но она не смахивала их, и вот - сказала, что
умирает... Они знали, конечно, что люди умирают и сейчас, ко никто из них
не видел, как это происходит, потому что людям полагается умирать в
больницах. А чтобы вот так - возле дороги, прямо на земле?! От этого
девочкам стало ужасно жутко, и они испуганно поглядывали то на свою
вожатую, то на старушку. Римма Хвостикова тоже растерялась и, как всегда в
затруднительных случаях, напустила на себя строгость:
- Кто вы такая, гражданка? Где живете?
- В Ганышах... В Ганышах я живу...
- Так это совсем не нашего района! - недовольно сказала Римма
Хвостикова, будто люди имели право умирать только в своем районе, а
старуха этим установлением пренебрегла и нарушила незыблемый порядок.
- Возьми мой узелок, милая... Только забожись, что передашь!
- Вот еще новости! - возмутилась Римма Хвостикова. - С какой стати я
буду божиться? Я - комсомолка!
- Ты не шуми, милая, а то я сейчас вовсе помру... - с трудом
проговорила Лукьяниха. - Свези мой узелок в Ганыши и отдай Старому
барину... Богом тебя прошу!
- Какой барин? Что вы опять глупости говорите?!
Девочки не очень хорошо знали, где находятся Ганыши, зато прекрасно
знали, что никакого барина там нет и быть не может, но они, по юности,
были сердобольнее своей суровой наставницы и наперебой заверили:
- Мы передадим! Передадим, бабушка! Честное пионерское, передадим!
- Ну и ладно, - облегченно вздохнула Лукьяниха и закрыла глаза.
Римма Хвостикова, покусывая губу, раздумывала.
С одной стороны, они шли в поход и его следовало продолжать, тем более
что до границы района осталось совсем немного, с другой стороны, оставить
в поле больную старуху - негуманно.
- Идите на дорогу, - сказала она, - останавливайте машину.
Первую остановить не удалось - она шла на такой скорости и так рявкнула
сигналом, что пионеры испугались и расступились. Но, завидев вторую, они
выстроились цепочкой поперек дороги и взялись за руки. Машина
остановилась, шофер высунулся из кабины.
- Вы что балуете? По шеям захотели?
- Там старушка лежит... В больницу надо!
- Только у меня и делов, что старух возить, - сказал шофер, но парень
он был добрый, а машина пустая, и он пошел вслед за пионерами.
- Да, доходяжная старушка, - сказал он, увидев Лукьяниху, оглянулся в
поисках помощника, но даже сама Римма Хвостикова не показалась ему для
этого пригодной, поэтому поднял старуху сам и понес к машине. - А вы чего?
- сказал он, уложив Лукьяниху на днище кузова. - Садитесь тоже.
- Мы должны дальше идти.
- Чтобы с меня спрашивали, где, как да почему? Вы нашли, вы и сдавайте.
Мне милиции и так хватает, по завязку...
Машину трясло на старой, разбитой дороге, но это бы ничего, если б не
старушка... На нее пионеры старались не смотреть и смотрели по сторонам,
хотя смотреть по сторонам было решительно не на что. Одна пионерка не
выдержала, оглянулась. Голова Лукьянихи болталась, как привязанная, рот
провалился, глаза безжизненно смотрели в небо.
- Ой, девочки, - испуганно сказала пионерка. - Ой, девочки! - закричала
она и, уткнувшись лицом в согнутый локоть, заплакала.
Остальные посмотрели тоже и тоже начали плакать.
Мальчики супились и крепились, но и они были недалеки от того, чтобы
зареветь. Римма Хвостикова постучала по крыше кабины. Машина остановилась,
шофер выглянул в окно.
- В чем дело?
- Умерла. Умерла она...
- Так а я что, доктор? - озлился шофер.
Гремя и подпрыгивая на булыжнике, машина покатила дальше, в Иванково.
Вася Кологойда сразу узнал ее в погребе, который местной больнице
служил моргом.
- Она самая, - сказал он, вернувшись в отделение милиции. - Проживала в
Ганышах. На моем участке.
- Тогда вот, принимай по описи все ее имущество, - сказал дежурный и
протянул старухин узелок.
От старой-престарой квадратной книжки шибанул резкий запах книжного
тлена. Она была переплетена в растрескавшуюся, побуревшую от времени
телячью кожу и оказалась не печатной, а рукописной. В начале были вложены
какие-то исписанные листки. Ни книга, ни листки не произвели на Васю
Кологойду впечатления - но на листках лежала новенькая сторублевка.
- Ага! Значит, не сбрехал...
- Кто? - спросил дежурный.
- Да есть там у нас один ворюга недоделанный... А он с этой старухой
был связан...
- Выходит, ты в курсе? Ну и лады, сам это дело закроешь.
- Само собой. Только застали-то ее еще живой? Неужели ничего не
спросили?
- Ну вот же протокол... Сказала пионерам, чтобы свезли в Ганыши и
отдали какому-то старому барину.
Ерунда на постном масле. Видно, у старухи перед смертью мозга за мозгу
заскочила.
- Не иначе, - раздумчиво покивал Кологойда. - Ну ладно, привет! -
сказал он, опуская ремешок фуражки под подбородок.
Лукьяниха была мертва, и меньше всего в смерти ее повинен был Вася
Кологойда, но его не покидало сознание своей вины, вины в том, что
недодумал, недоделал и потому не предотвратил...
"Кабы раньше! Кабы чуток раньше!" - досадливо повторял он и, боясь
снова опоздать, гнал "на всю железку". Степенный онищенковский "ИЖ" козлом
прыгал по булыге и пулеметным грохотом расстреливал чахлые перелески.
К счастью, Аверьян Гаврилович был на месте.
- Придется вам со мной, товарищ директор, - без всяких предисловий
сказал Вася. - На случай консультации, поскольку вы специалист по всякому
старому...
хозяйству, - вовремя спохватился он.
- Куда?
- В Ганыши.
- Пожалуйста, - сказал Аверьян Гаврилович, надевая кепочку. - Но в чем,
собственно, дело?
- Нашлась наша бабка-то... только она тово... перекинулась.
- То есть как перекинулась?
- Ну - померла... Видать, с перепугу съехала с катушек и чесанула не в
ту сторону. В Иванковском районе ее нашли. И сторублевка при ней
оказалась! Выходит, в порядке исключения, йолоп тот не сбрехал.
- Ну так что?
- А то, что надо нам найти, кто ей ту сторублевку дал.
- Да я-то чем могу вам помочь? Всякие там оттиски пальцев - я в этих
вещах не разбираюсь...
- Какие оттиски, товарищ директор?! Лукьяниху нашли пионеры. Перед
смертью она успела им сказать, чтобы все отдали старому барину в Ганышах...
- Ну, знаете, это полная чепуха! Какой барин может быть в колхозе?
- В колхозе, конечно, навряд... Может, старушка и сбрендила, а может, и
нет? Старые люди, они как-то перед смертью брехать не любят, опасаются...
Пошли, пошли, товарищ директор!.. Барина там, конечно, никакого нет, это
само собой... А может, есть какой-то человек, которому нужна эта
хреновина...
- Что вы имеете в виду? - приостановился Аверьян Гаврилович, который
уже занес ногу в коляску.
- Да вот, - хлопнул Кологойда по вздувшейся планшетке. - От руки
писанная книжица. Такая старая, что смердит хуже скипидара...
- Рукописная?! Так покажите же! - взволновался Аверьян Гаврилович.
- Потом, потом, товарищ директор... Один раз проворонили, можем второй
раз проворонить. Вы только держитесь покрепче и из-за щитка не
высовывайтесь, а то кепочку потом не сыщешь...
"ИЖ" по всем правилам миновал город, но, как только город остался
позади, с громом и звоном вонзился в дорожную просеку Семигорского бора.
До предела взбудораженная Юка с трудом дождалась, пока мистер Ган
немного отдалится.
- Вы идете нас провожать, думаете, он что-нибудь сделает? - прошептала
она.
- Я боюсь того, что сделаете вы, - сказал Федор Михайлович. - Ваша
буйная фантазия может так разукрасить превращение мистера Гана в Ганыку,
что как бы Иван Опанасович не начал собирать народное ополчение против
захудалого аптекаря.
Толя и Антон засмеялись, Сашко остался напряженно серьезен, а Юке было
сейчас не до шуток.
- Но дядя Федя, разве он правду рассказал? Ведь Сен-Жермен - это же
тройка, семерка, туз!.. Ну, помните, в "Пиковой даме"? "Однажды в Версале
о же де-ля Рен, Венюс московит проигралась дотла. Среди приглашенных был
граф Сен-Жермен..." Ну и дальше - три карты!
три карты! три карты!
Теперь засмеялся Федор Михайлович.
- Милая Юка! Кажется, Лассаль сказал: "Учитесь, учитесь, только не по
журнальным статьям!" Я бы к этому добавил: "Не изучайте историю по оперным
спектаклям и кинофильмам!"
- Так ведь и у Пушкина тоже... - вспыхнула Юка.
- Пушкина полезно перечитывать. У него Томский рассказывает историйку о
благородном и таинственном чудаке Сен-Жермене и трех картах. Модест
Чайковский для оперы изложил эту историйку корявыми стихами и зачем-то
сделал Сен-Жермена паскудником, который потребовал неблаговидной платы за
услугу...
- Так что, этот граф был на самом деле? - сказал Антон. - Я думал,
просто, так, сочинение из головы...
- Нет, - сказал Федор Михайлович. - Сен-Жермен не "из головы", а
личность историческая. Историки удостоверяют, что Сен-Жермен посетил
Петербург, был другом Григория Орлова и участвовал в за
...Поділитися у соцмережах
