Жанр: Электронное издание
Koleso_f
...ные шумом, высыпали из домов санкт-петербургские
обыватели, глазели на необычайное зрелище, дивились происходящему.
Еще по пути к першпективе начали доспевать преображенцы. По удаленности
расположения своего они позже узнали о происшедшем, а из-за сопротивления
некоторых командиров и того более подзадержались.
Штабс-капитан Нилов старался их увещевать и удержать, а секунд-майор
Воейков пытался даже остановить на Литейной гренадерскую роту, не встретив
послушания, принялся шпагой рубить солдат по шапкам и ружьям и поносить
непечатными словами ослушников и их родителей.
К такой словесности солдаты приобыкли издавна, но воейковские
экзерциции шпагой им не понравились.
Осердясь, они взяли ружья наперевес и пошли на него в атаку. Конь,
храпя, попятился перед сверкающими штыками, пока не допятился до Фонтанки
и не забрел в нее по брюхо, где уже штыком его было не достать.
- Вот посиди там, вашбродь! Прохолонь! - хохоча, кричали ему гренадеры.
Спорым шагом они пошли дальше, майор же Воейков почувствовал, что в
ботфорты его затекают холодные струйки и что карьер его бесповоротно погиб.
Едва процессия вытянулась с Садовой на Невскую першпективу, как впереди
показался идущий на рысях конногвардейский полк во главе со своим
подполковником князем Волконским. Конногвардейцы опоздали более всех, зато
кричали они восторженнее и громче всех.
Процессия достигла Казанской церкви, где "самодержице Екатерине Второй"
провозгласили многая лета, двинулась дальше и часам к десяти достигла
нового Зимнего. Никита Иванович Панин поспешил привезти сюда полуодетого
наследника, Екатерина тотчас вышла с ним на балкон и показала войскам, те,
как и следовало, принялись кричать "ура", но не столько наследнику,
сколько "матушке-самодержице". Под такой аккомпанемент не приходилось
заводить речи о том, что "матушке"
предназначалась роль не самодержицы, а регентши, и Никита Панин смолчал
- долгая дипломатическая служба научила его с достоинством переносить
поражения.
Промолчала и заспанная княгиня Дашкова. Она была несколько обескуражена
тем, что все сделалось без ее участия и даже ведома, но энтузиазма пока не
утратила и с прежним пылом призывала действовать.
Далее все шло как по писаному. Архиепископ санктпетербургский Вениамин
обходил войска, выстроенные у дворца, и приводил их к присяге. В Зимний
съезжались все знатные обитатели столицы, чтобы принести присягу
матушке-государыне, засвидетельствовать свою "рабскую преданность",
излить, как полагается, "слезы умиления и радости". Словом, всего полгода
назад отрепетованный спектакль во всей полноте развертывался заново -
вопли восторга, слезы умиления, коленопреклонение, реверансы и т. д. и т.
п.
Сочинителей исторических романов хлебом не корми, только дай
возможность описать, как, что и из чего едали и пивали в старину, во что
одевались, в каких палацах или на каких полатях жили. Они истово, прямо
благоговейно переписывают подходящие случаю страницы исторических трудов,
с наслаждением во всех подробностях объясняют, какие ритуалы совершались,
какие проделывались церемонии. Пускай их наслаждаются, а мы обратимся к
тому, что проделывали люди с собой и друг с другом.
Только часов в двенадцать Григорий Орлов вспомнил об узнике
кнутсеновского тайника, улучил подходящую минуту и перебежал площадь к
Большой Морской. Открыла ему Домна. Еще в прихожей Григорий услышал
металлический звон, будто невдалеке колотили в огромное било [Доска,
заменявшая в старину сигнальный колокол].
- Шумит? - спросил Григорий.
- Спозаранку так-то вот гремит и гремит. Как только народ не сбегся?..
Едва лязгнул засов, стук прекратился. Григорий распахнул дверь.
Встрепанный, взлохмаченный от усталости и отчаяния Перфильев держал обеими
руками дубовую скамейку. Увидев Григория, он яростно ощерился.
- Ах ты подлец!.. Ты нарочно все подстроил? Ну, погоди!
Он поднял скамейку над головой и ринулся на Орлова.
Тот вырвал у него скамейку, отбросил в сторону, обхватил его так, что
руки Перфильева оказались прижатыми к туловищу, и поднял над полом.
Перфильев пытался высвободить руки, лягался, пинал Григория коленями, но
тот сжал его еще крепче, и Перфильев обмяк.
- Пусти, медведь проклятый... Больно...
Григорий отпустил его.
- Сволочь ты, Гришка, - потерянно сказал Перфильев. - Погубил ты меня.
Как есть погубил!
Он внезапно всхлипнул, вытер под носом и обессиленно сел на топчан.
- Я тебя, дурака, спас, а не погубил.
- Спас? - снова накаляясь, закричал Перфильев. - Что я теперь скажу его
императорскому величеству?
- Его величество уже никакое не величество. Было, да все вышло.
- Тоись как это?
- А вот так. Ополосни свой портрет и пойдем, я тебя представлю
государыне.
- Какой такой государыне? Нет у нас никакой государыни, есть государь
император Петр Федорович!
- Был, Перфиша, был! А теперь нету. Теперь у нас императрица и
самодержица Екатерина Алексевна.
- Так это что, бунт? Выходит, правду про тебя говорили?.. Я в бунт не
пойду, я присягу давал...
- Ну и - дура! Велика важность твоя присяга! Дал одну, дашь и другую.
- Никогда! - гордо сказал Перфильев. - Я - честный офицер!
- Ну, вот что, дорогуша: мне с твоей честностью возжакаться недосуг. Я
тебя от опалы спасаю, а ты кобенишься. Думаешь, адъютанта бывшего
императора по головке гладить будут? Из столицы тебя не выпустят, заставы
закрыты. Зачнешь пылить, сволокут в крепость...
Да ты выдь, погляди, что делается!.. На вот, тяпни чарку для куражу, и
пойдем.
Перфильев послушался. При виде пикетов, запруженной войсками площади и
без того по-детски открытые глаза его открылись от изумления до крайних
своих пределов. Григория Орлова все знали, знали, какую роль он играл в
заговоре, и перед ним расступались, освобождая дорогу.
- Ты только молчи, - сказал он Перфильеву. - Изъявляй глазами рабскую
преданность и молчи. Что надобно, я сам скажу.
В этом предупреждении нужды не было. Изумление и растерянность
Перфильева достигли такой степени, которую следовало бы назвать полным
обалдением, отчего он, и прежде не самый выдающийся краснобай, дар речи
утратил окончательно. Они миновали караулы, комнаты, забитые офицерами и
высшими цивильными чинами, прошли в залу, где находилась Екатерина. Улучив
удобный момент, Орлов подвел к ней Перфильева.
- Вот, матушка-государыня, адъютант бывшего императора Перфильев. Его
враги ваши приставили ко мне, дабы соглядатайствовал и доносил. Однако он
не токмо не учинил ничего худого, а загодя открылся мне, потому как душой
и телом был предан вашему величеству.
Екатерина перевела взгляд на Перфильева, ожидая, что он скажет, но тот
лишь тянулся в струну и обалдело таращился на нее. Этот вытаращенный
взгляд можно было истолковать как крайнюю степень восторга, что Орлов тут
же и сделал.
- Видите, матушка-государыня, он от радости даже онемел, слова сказать
не может.
Екатерина снисходительно улыбнулась.
- Нитчего, вашны есть не слофа, вашны есть дела.
Если он пудет карашо слушиль, он пудет не оставлялся монарший милость.
Так верный слуга Петра III, его адъютант и доверенное лицо, который не
только не участвовал в заговоре, но был против него и в меру ума своего и
сил старался заговор раскрыть, обнаружил, что мера эта у него на удивление
короткая, и оказался первым перебежчиком в лагерь противников своего
императора.
Жаждая монаршей милости, весь "свет" Санкт-Петербурга теснился во
дворце, непрерывным потоком омывая залу, где находилась императрица, волна
энтузиазма и восторга вздымалась снова и снова. Они, эти волны,
выплеснулись за пределы дворца, пошли по столице, как круги по воде от
брошенного камня, и по мере удаления от дворца даже делались выше, а
изъявления восторга - горячее. Догадливые кабацкие откупщики распахнули
двери своих трактиров и лавок, выкатили бочки на улицу, и желающие, в коих
не было недостатка, угощались, ничего не платя, бадейками и ушатами
уносили вино про запас. У недогадливых жаждущие восторга обыватели сами
выламывали двери заведений, но чинно и аккуратно, без всякого грабежа.
Отпечатанные попечением адъюнкта Тауберта манифесты были раздаваемы и
вывешены во множестве, немногочисленные в ту пору грамотеи читали их для
желающих вслух. Остерегаясь не только обсуждать услышанное, но даже чесать
в затылках, слушатели тут же отправлялись выпить здоровье новоявленной
матушки-государыни, собирались другие слушатели, процедура повторялась
снова и снова, и потому ликование происходило не в каких-то определенных
местах, а повсеместно во всей столице.
Однако если на окраинах празднование пенилось неомраченно, то по мере
приближения к центру все явственнее ощущалась некая озабоченность и даже
более того - опаска. Нет, солдаты не испытывали ни опасений, ни
озабоченности. Озабоченность была уделом господ офицеров, а явственнее
всего нависала над Зимним дворцом. Главное действующее лицо - впрочем,
вряд ли можно называть Екатерину главным действующим лицом, так как
действовали ее именем другие, она была лишь главным лицом действа...
Теперь это главное лицо действа, императрица и самодержица Екатерина
Вторая, расточало лучезарные милостивые улыбки, изливало "матернюю любовь"
на только что обретенных верноподданных, но внутри у нее что-то мелко и
неостановимо дрожало, а переполненное радостью и торжеством сердце нет-нет
да и сжимала мохнатая лапа... Источник "всенародной радости",
матушка-государыня была в незримой осаде - осаде страха.
И потому принимались все новые и новые меры предосторожности. Уже
принесли присягу не только гвардейцы, но и все полки санкт-петербургского
гарнизона, даже расположенные на Васильевском острове ингерманландский и
астраханский, предварительно арестовав своих командиров, в том числе
генерала Мельгунова, сторонника Петра. Внутренние караулы дворца заняли
конногвардейцы и преображенцы, измайловцы и семеновцы окружали дворец
снаружи. Остальная часть гвардии, линейные ямбургский, петербургский и
невский полки заняли все близлежащие улицы, у вылетов их артиллерия
ощерилась пушками. Астраханский и ингерманландский полки расположились на
дальних подступах. К заставам и всем выходам из города посланы конные
пикеты, дабы из города никого не выпускать, а всех прибывающих
задерживать. На острова послан полковник Мартынов, чтобы привести в боевую
готовность артиллерийские батареи и закрыть для всех судов, барок и лодок
выходы в море, а главное, преградить доступ с моря к столице.
Жалкие пушчонки, разбросанные в устьях Невы и протоков, были не в
состоянии преградить путь многопушечным линейным кораблям, они, конечно,
смогли бы прорваться в Неву, и тогда Зимний дворец оказался бы прямо под
жерлами их пушек. Надежно прикрыть доступ в столицу мог только Кронштадт.
Поэтому в Кронштадт спешно отправили адмирала Талызина, дабы привести
гарнизон и экипажи кораблей к присяге государыне и далее поступать по
обстоятельствам, для чего Екатерина дала Талызину собственноручную
записку-приказ: "Господин адмирал Талызин от нас уполномочен в Кронштадт,
и что он прикажет, то исполнять. Екатерина". Однако на всякий случай
Екатерина и ее пособники решили сменить резиденцию, перебрались в
деревянный Зимний на Мойке - с Невы его пр-икрывала Адмиралтейская
крепость, а сухопутные войска могли охватить сплошным кольцом.
Курьеры поскакали в действующую армию к Чернышеву и Румянцеву, дабы те
привели к присяге императрице вверенные им войска. Одновременно к
губернатору Лифляндии Броуну курьер повез, кроме официального манифеста,
еще и собственноручную записку Екатерины, в которой она приказывала
задержать "бывшего императора", если он появится в Лифляндии, и, живого
или мертвого, доставить в Санкт-Петербург. Надлежало озаботиться о его
дальнейшем местопребывании, поэтому генерал-майор Савин спешно отправился
в Шлиссельбургскую крепость, которая была признана самым подходящим местом
для российских императоров: один - Иоанн Антонович - пребывал там уже не
первый десяток лет...
Где же сам император, что он предпринял и что намеревается предпринять
против мятежа? Появились первые лазутчики из вражеского стана - великий
канцлер Михайла Воронцов, князь Трубецкой, граф Шувалов. Они изъявили
Петру готовность пожертвовать собой и с его позволения направились в
Санкт-Петербург, дабы призвать Екатерину и гвардию к повиновению и
благоразумию. К благоразумию они никого не призывали, а проявили его сами
и присягнули Екатерине. Увы, они прибыли из Петергофа еще днем, поэтому о
дальнейшем местонахождении Петра и его планах ничего не знали.
Первый акт санкт-петербургского действа можно считать оконченным. Он
прошел без всяких заминок и накладок, роли были разыграны отменно.
Особенно хорошо исполнила свою Екатерина. Роль народной избранницы.
Опальная супруга государя, она жила в петергофском уединении, как в
скиту, ни во что не вмешивалась, ничего не домогалась и не требовала для
себя. Однако настал великий час, когда подспудное недовольство тираном,
посягнувшим на священные для русского человека устои, злодеем, влекущим
державу в пропасть войны, прорвалось и народ восстал. На кого же
восставший народ мог обратить взор упования и надежды, кому вверить судьбу
свою и будущее державы? В те поры само собой разумелось, что обратить
взоры он мог только на персону, стоящую над ним. Вполне естественно он
обратился на Екатерину, ибо молва упорно свидетельствовала, что она
противница всех Петровых нововведений, недовольна позорным миром с
Пруссией и не желает войны с Данией из-за какого-то немецкого курятника,
который называется Шлезвиг. Более того - она непрестанно пыталась
усовещевать своего не в меру "азартного" супруга, предстательствовала
перед ним в интересах возлюбленного ею русского народа, за что была
отчуждена и всячески угнетаема... Итак, взор был обращен, и тут же
последовало верноподданическое "припадание к стопам". Могла ли Екатерина
устоять перед слезным молением возлюбленного ею народа, уклониться от
тяжкого бремени власти и тем самым обмануть народные чаяния? Она не
уклонилась, не обманула и потому превознесена и провозглашена императрицей
и самодержицей. Таким образом, всему миру должно было стать очевидным, что
она не захватчица, а народная избранница. И даже более того, ибо известно,
что глас народа - глас божий, стало быть, одним чохом на Екатерину
снизошла и божественная благодать...
Как ни гладко был сыгран первый акт, спектакль не мог им закончиться:
добраться до трона - мало, чтобы на нем удержаться, необходимо второе
действие - военное, дабы спихнуть с трона своего предшественника.
Для военного акта следовало сменить костюмы и...
роли. Роль скромной и бескорыстной народной избранницы Екатерина
сыграла, теперь предстояло сыграть роль полководца. Она и здесь оказалась
на высоте задачи.
Первым шагом ее был указ сенату, по-военному краткий и деловитый:
"Господа сенаторы!
Я теперь выхожу с войском, чтобы утвердить и обнадежить престол,
оставляя вам, яко верховному моему правительству, с полной довереностию,
под стражу: отечество, народ и сына моего.
Екатерина".
Далее необходимо было переменить костюмы. Без всякого приказа или
понуждения гвардейцы сами сбрасывали ненавистные мундиры прусского образца
и надевали старую петровскую форму. Екатерина тоже переоделась, благо
мужской костюм был ей не в диковину. Поручик Талызин оказался примерно
одного роста с Екатериной, у него нашелся запасной мундир, и Екатерина
превратилась в коренастого семеновца. Вот только треуголка не держалась на
высоко взбитой прическе. Екатерина распустила волосы и стала ни дать ни
взять Waikiire - Валькирией, воинственной девой божественного
происхождения, приносящей, по древнегерманским сказаниям, победы в битвах.
Правда, у пегого мерина, которого ей подвели, не бил из ноздрей огонь, что
полагалось коню Валькирии, зато спина у него была покойная и широкая, как
тарантас. Впоследствии придворный художник на своей картине исправит
сделанную в суматохе промашку, и смирный пегий мерин превратится в
белоснежного красавца со сверкающими глазами.
И Екатерина Дашкова, так жаждавшая деятельности, наконец-то дорвалась
до нее: она надела мундир Преображенского поручика и тоже распустила
волосы. Только княгиня видела себя не мифологической Валькирией, а
Орлеанской девой. Для полноты сходства надо бы надеть- белые сверкающие
латы, но они, к сожалению, вышли из моды до появления Санкт-Петербурга и в
столице их было не сыскать. Она почти въявь видела, как ведомые ею войска
разбивают врага, и подобно тому, как Жанна д'Арк добилась коронации Карла
VII в Реймсе, она добивается коронации Екатерины в Москве... Княгиня
Дашкова даже несколько раз обнажала шпагу и тем самым показывала полную
готовность действовать.
Первыми предусмотрительно посланы налегке гусарские и казачьи части под
командованием преображенского сержанта Алексея Орлова. Спустя некоторое
время князь Мещерский повел артиллерию и часть полевых войск. К десяти
часам вечера готовы, наконец, главные участники спектакля. Время позднее,
но в разгар белых ночей светло, как днем, ничто не препятствовало
выступлению в поход. И он начался. Окруженные высшими чинами,
конногвардейским эскортом гарцевали доморощенные Валькирия и Орлеанская
дева, за ними бесконечной змеей потянулись колонны гвардейских и линейных
полков. Двенадцатитысячная армия вышла в поход против своего императора,
которого окружали сейчас полсотни дам и придворных шаркунов и шестьсот
голштинцев, которые великолепно выделывали экзерциции на разводах, но
никогда не воевали и воевать не умели. Кувалда взвилась над мухой...
Ослепленные блеском придворной рампы, историки прошлого, да и
большинство мемуаристов, умели видеть лишь ярко освещенные фигуры на
просцениуме, были уверены, что только эти фигуры, их воля, устремления и
страсти определяют ход исторических событий, все остальные и все остальное
сливалось в расплывчатое понятие "народ" и потому терялось в тени, служило
единственно фоном. История доказывает, что нельзя пренебрегать ролью
личности - среди этих личностей бывают великаны, способные менять самый
уклад жизни, ее устои, если великаны эти служат главным нуждам своего
времени. Однако великаны редки. Заурядные преемники, заполучив власть,
считают это мгновение как нельзя более прекрасным, стремятся продлить его
сколько возможно и потому прилагают все усилия, чтобы никаких перемен не
происходило. Вопреки воле и желаниям таких властителей перемены все-таки
происходят. Их даже производят сами властители - под давлением народа или
из страха перед ним. Вот почему считать только фигуры на авансцене
причиной всех исторических событий - все равно, что говорить, будто
взметенный вихрем сор есть причина шквала, будто этот сор его вызвал и
увлекает за собой.
Когда четырнадцатилетнего Карла Петера Ульриха привезли в Россию, у
него был только один враг, да и тот приехал с ним: его гофмаршал и
воспитатель грубый солдафон Брюммер. Войдя в совершеннолетие и став
герцогом голштинским, Петр Федорович отослал его обратно в Голштинию.
Двадцать лет, прожитых в России в ожидании престола, Петр не имел никакой
власти, поэтому не мог причинять другим вреда, а вследствие этого приобрел
не много врагов. Но среди них был один, который стоил многих, очень
многих... Это была его супруга Екатерина Алексеевна. Он пренебрег ею как
женой и женщиной.
Большего оскорбления ей нельзя было нанести, а в отличие от Петра она
ничего не забывала и не прощала. Первые шаги императора Петра III вызвали
неподдельный восторг. Через шесть месяцев искренних и верных друзей Петра
можно было пересчитать по пальцам. Все остальные оказались его врагами.
Самым сильным и опасным врагом стала гвардия.
Унаследовав престол деда, Петр Федорович тоже хотел во всем и как можно
скорее уподобить Россию европейским государствам. Он действовал смело и
решительно, но действия внука были совсем не похожи на действия деда. Петр
I потому и был великим, что он решительно, хотя и жестоко, направил жизнь
державы в провиденное и проломленное им русло и в деле том не чурался ни
кайла, ни лопаты. Петр III оказался маленьким, ибо полагал достаточным
монаршего мановения и только подписывал указы, рескрипты и манифесты, но
поток жизни нельзя остановить или изменить при помощи бумаг, как бы
торжественно они ни назывались.
Прекращение кровопролитной войны с Пруссией обрадовало всех.
Уничтожение Тайной канцелярии вызвало восторг. Манифест о вольности
дворянской породил ликование дворян служилых. Ликовало и разбросанное по
градам и весям дремучее племя дворян не служилых, которые отличались от
"подлого сословия" только тем, что сидели на шее у крепостных и мордовали
их как хотели. Отобрать имения и крепостных у монастырей, которые были
самыми настоящими помещиками, намеревался еще Петр I. Петр III объявил об
этом, навлекая на себя тайные анафемы и открытое негодование духовенства.
Провозглашение веротерпимости, равноправности вероисповеданий вызвало
негодование всеобщее.
Русское воинство, и в первую очередь гвардейцы, особым религиозным
рвением не отличались. По недосугу и естественным склонностям из духовной
пищи они предпочитали карты, зелено вино и прочие мужские радости.
Однако было бы глупой неправдой приписывать тогдашним военным какое-то
вольномыслие, а тем более атеизм.
Они были детьми своего времени - если и не слишком набожными, то, во
всяком случае, искренне верующими, соблюдали все посты и праздники, истово
говели и исповедовались. Последнее, правда, проходило зачастую в
ускоренном темпе, так как полковым священникам приходилось отпускать кряду
слишком большое количество грехов. День в полковых слободах начинался
тогда не физзарядкой, а утренней молитвой и столь же обязательно
заканчивался молитвой вечерней. На шее у каждого висел на гайтане никогда
не снимаемый крестик: залог спасения души, символ и свидетельство
православного вероисповедания. Быть иноверцем означало неизмеримо худшее,
чем быть инородцем. Вплоть до революции 1917 года указание вероисповедания
в паспорте было непременным.
Оно определяло шансы получить образование, продвижение по службе, даже
самую возможность служить, права экономические, политические и даже
местожительство.
Православие представлялось верующему единственной возможностью спасения
души - все иноверцы, басурмане осуждены на геенну огненную, то есть ад.
Сколько раз слышал с амвона каждый верующий: "Не бойся убивающих тело,
души же не могущих убить, а бойтесь более того, кто может и душу и тело
погубить в геенне"?..
Естественно, что полковые священники особенно усердно напирали на этот
стих Матфеева евангелия, дабы внушить солдатам, что они должны бояться не
смерти, а погубления души, ибо священный долг воина, не щадя живота
своего, защищать веру, царя и отечество.
И вдруг провозглашается, что любая чужая вера равноправна, нисколько не
хуже родного православия. Как же тогда спасти душу! Какую веру защищать
православному воину, если все вероисповедания равны? Попы говорят, что за
такое отступление от сенов веры не будет прощения ныне, присно и во веки
веков. И кто возглашает такое отступление? Сам царь, который должен быть
столпом, опорой и первым защитником православия...
И коли солдат должен быть первым делом за веру, то как он может быть за
царя, коли тот веру зачал умалять, посты отменяет, говорят, даже иконы
хочет запретить, попов обрить и обрядить по-немецки, а там, глядишь, и
всех в лютеранскую ересь погонит?
Во всей России Шлезвиг нужен был только одному человеку - Петру III,
воевать из-за него с Данией не хотел никто, но как бы ни было велико
недовольство, солдат есть солдат, присяга есть присяга, и воронежский полк
уже топал по рижской дороге, готовились к выступлению линейные полки,
расположенные вокруг Петербурга, подтягивались казачьи отряды. А третьего
июня высочайшим повелением предписано было ни в какие дальние отлучки
людей из гвардейских полков не отпускать, дабы полки находились в полной
готовности выступить в поход.
Отлучек не было, но оттого, что котел был полон и наглухо закрыт, он
только сильнее забурлил. И дело состояло вовсе не в том, что гвардия не
хотела воевать - воинская присяга для всех одинакова, и гвардейцы
подчинились бы приказу, как подчинились ему все остальные части. Для того
чтобы понять истинные причины недовольства гвардейцев, надлежит вникнуть,
что представляла собою тогда гвардия...
Петр I создал гвардию для охраны царской власти и самого государя.
Когда-то первые гвардейцы, преображенцы и семеновцы, сражались под
водительством самого Петра. Потом появились новые полки, Измайловский и
конногвардейский, но после русско-турецкой войны 1739 года гвардия больше
не воевала. Она превратилась как бы в многотысячную театральную труппу,
полки статистов, которые несли военную службу без войны, службу чисто
декоративную, смысл которой состоял в том, чтобы участвовать в парадах,
торжественных дефиладах, стоять караулы у императорского дворца и в самом
дворце.
Офицеры жили не при слободах, а на частных квартирах и в собственных
домах, обзавелись семьями и хозяйством и даже на службу приезжали в
каретах, причем количество запрягаемых лошадей определялось классом
согласно табели о рангах. В свободное время офицеры являлись в свете, даже
считались украшением его, и, уж конечно, не пренебрегали пирушками и всеми
доступными тогда развлечениями. Кто же по доброй воле захотел бы сменить
такую вольготную службу на тяготы, пот, кровь и возможную смерть, которые
несла война?! Однако сменили бы и пошли проливать кровь и умирать, если бы
дело было только в этих внешних обстоятельствах жизни. Важнейшим и
решающим было другое.
Армия была войском, набранным из крепостных и прочих людей "подлого
звания". Гвардейцы были войском, набранным из дворян. Многие из них за
действительные или мнимые заслуги стали дворянами совсем недавно, но тем
решительнее отгораживались от простолюдинов.
О том, что они представляют собой класс феодалов, дворяне не
...Закладка в соц.сетях
