Жанр: Электронное издание
Koleso_f
...ешь к нему, он начнет свою умственность разводить, а под
нами земля горит...
- Ну, Панину-то, чай, сказать надо? Он - не сторонний.
- А почто? Он тебя снова станет урезонивать, ходить отряся ножкой...
Хватит, братушка, чужим умом жить, пора своим! Он там велик ли, мал, а
свой, про себя думает. Меня от всей ихней политики с души воротит - они-де
головы, а мы - руки. Мы что, ради них огород городить начали, чтоб они
нашими руками жар загребали, а мы снова сбоку припека?
- Так что, по-твоему, надо?
- Что собрались, то и делать!
- Вот так - с бухты-барахты?
- Неуж лучше канитель тянуть, пока за нами придут и под караулом свезут
на Заячий остров? Там казематы давно по нас плачут... Я так располагаю,
нам нынче каждый потерянный час - лишний шаг на плаху... Помоему, надо
немедля ехать в Петергоф, привезти сюда Катерину Алексевну, провозгласить,
а там - как бог даст, либо пан, либо пропал...
Опершись скулами о кулаки, Григорий задумался, Алексей и сидящий в углу
Федор не сводили с него глаз.
- Ну что ж ты? Решай, братушка! - не выдержал Алексей. - Ты, слава
богу, не робок, неуж теперь заробел?
- Я не про себя думаю... Случись незадача, сколько голов подставим?
- Сложивши руки, мы их хуже подставим!
- Что ж, как говорится, перст судьбы - я и так сегодня ладился туда
ехать, - сказал Григорий. - Думаю, к утру обернусь. Только надо всех
упредить.
- Упредим. Я прямиком в Конногвардейский, потом к себе в полк, а Федька
упредит своих, ну и измайловцев, благо они рядом.
- Измайловцев в первую, голову - они ж у самой заставы, - сказал
Григорий. - Графу Разумовскому все рассказать надобно.
- Кириле Григорьичу? - спросил Федор.
- Знамо, не Алексею. Вот только где карету взять?
Моя маловата...
- У Бибикова Василья, - сказал Алексей. - У него уемистая и
новехонькая, только что от каретника. Однако гляди, шестерней ехать надо,
а то в два конца лошади притомятся, не дотянут.
- Шестерня по классу не полагается, остановить могут, - сказал Федор.
- Кто там углядит? - сказал Алексей, подходя к окну. - Вон еще светло,
а на Першпективе души живой нету.
- Тогда, кажется, все, - сказал Григорий.
- Нет, не все! - зловеще сказал Алексей и кивнул в сторону окна. - А
его на запятки поставишь или как?
Прилип он к тебе, как банный лист к заднице.
Григорий бросился к окну и изругался. Ленивой развалочкой пустынную
Першпективу пересекал Перфильев, явно направляясь к дому Кнутсена.
- Ах, чтоб тебя... - снова изругался Григорий. - Что ж теперь делать?
- Пристукнуть его, да и дело с концом! - озлясь, сказал Алексей.
Глаза Федора округлились.
- Ты что, умом тронулся? - сказал Григорий.
- А что же, из-за этого банного листа всем пропадать? - почти закричал
Алексей.
- Ты глотку-то придержи, - не повышая голоса, но тоже накаляясь, сказал
Григорий. - Я людей убивал на войне, у себя дома убивать не стану и другим
не дам!
- Ладно, братушка, - переборол себя Алексей. - Тары-бары разводить
некогда, он через минуту заявится.
Стало быть, ты ехать не можешь, сиди тут, управляйся с ним как знаешь.
Поеду я.
Григорий поколебался и кивнул.
- Езжай. На всякий случай прихвати Василья с собой. Мало ли что, на
заставе могут начать спрос, куда да зачем...
- Ну, со мной-ить много не наговоришь - я им и халабуду их разнесу...
- Вот-вот! Затей драку, чтобы за тобой вдогонку драгуны поскакали...
Для того Василья и прихвати - он твой норов придержит, а в случае чего -
капитан-поручик инженерного корпуса Бибиков следует в Ораниенбаум по
именному повелению. Понял, нет? Чтоб никаких драк, никакого шума!.. Потом
я, может, налегке еще и догоню вас.
У входной двери застучал молоток.
- Гляди, как бы он тебя самого не догнал... Пошли, Федор!
- Через черный ход, - поспешно сказал Григорий. - И перед окнами не
проходите.
- Неуж перед его курпеткой дефиладу учинять станем? - огрызнулся на
прощание Алексей.
Степан Васильевич Перфильев был одногодком Григория Орлова, и этим
сходство исчерпывалось. Он не был ни богатырем, ни красавцем, в битвах
тоже не прославился, но обладал двумя качествами, благодаря которым
император заметил его и приблизил к себе. Он был старательным служакой.
Разводы со всем их нелепым церемониалом и шагистикой, которые так
раздражали многих офицеров, ему очень нравились. Это было красиво, когда
сотни человек как заводные разом делали одно движение. Во время экзерциций
приятно было ощущать свое молодое, сильное тело, его ловкость и
выносливость, слышать свой зычный голос, когда он, раскатываясь на букве
"р", чеканил команду.
Перфильев -сам усердно выделывал все артикулы, и солдаты командира
своего не подводили. Достиг он этого не угрозами и наказаниями, а краткой
и совсем не уставной речью, произнесенной перед строем:
- Слушай мою команду! Кто из вас любит, когда ему морду бьют, шаг
вперед - ать, два!.. Выходит, никто не любит? Тогда вот что я вам скажу.
Мне тыкать вас в зубы тоже радости нету. Только служба есть служба: ты
артикул плохо исполнил - мне нагоняй от начальства, значит, я должон тебя
в зубы... Так давайте сделаем промеж себя уговор. Вы уж поднатужьтесь,
братцы, чтобы все было у вас по полной форме. Тогда и зубы будут при вас,
а при случае и чарка вина в награду.
Понятно? Р-разойдись!
Солдаты вняли призыву. Перфильев был замечен, удостоен высочайшей
похвалы, а потом и вознесен в собственные его величества адъютанты. Однако
он не возмечтал о себе и не зазнался - этого не допустило второе его
качество - редкостное простодушие. Некоторые злоречивцы называли это
просто дуростью, но император так не думал - он сам был прямолинеен и
простодушен, любил за это Перфильева и даже прощал ему плохое знание
немецкого языка. Внешность Перфильева вполне соответствовала его
характеру: у него были голубые, немного по-детски открытые глаза, округлое
лицо и сверхъестественно курносый нос. Над этой необычайной его
курносостью приятели посмеивались, говорили, что Перфильеву скрозь его
сопелки можно прямо в душу заглядывать. Перфильев не обижался и первый
смеялся незамысловатым шуткам.
Прежде только шапочно знакомый с Григорием Орловым, Перфильев зачастил
к нему с половины июня.
Поручение приглядывать за Орловым было ему неприятно, но - служба есть
служба. Ему сказали, что капитан Орлов ведет себя подозрительно - слишком
много к нему ходит народу, сам он тоже стал бывать у людей, с коими прежде
не якшался. Вот Перфильев и должен понаблюдать, не кроется ли за этими
встречами что-либо недозволенное, не ведутся ли какие предосудительно
умственные речи, направленные на цели, начальством не предуказанные и
потому могущие пойти во вред державе и ее дальнейшим видам. У Григория
Орлова встретили Перфильева радушно, и он стал завсегдатаем. Рапорты его
по начальству были кратки, но исчерпывающи: "Вчерась был у Орлова. Пили
вино, играли в карты. Ничего умственного не замечено".
Таким образом соглядатайство Перфильева никакого вреда Григорию Орлову
и его товарищам не приносило, разве что было иногда досадной помехой, но
Перфильев догадывался, что все прекрасно понимают, какую роль он исполняет
при Орлове, и очень этого стеснялся.
Вот и теперь он вошел, сконфуженно и неловко улыбаясь.
- Шел мимо, дай, думаю, загляну на огонек... Правда, в эту пору и огонь
вздувать нужды нет - без огня светло. Какая может тому быть причина, что в
СанктПетербурге кажное лето такая история - ночь наступает, а
светлым-светло? А?
Ответа он не дождался.
- У нас в Рязани такого нету. И в других местах не слыхать, чтобы было.
В Москве, к примеру, или в Туле. Не иначе, как игра натуры.
Этим глубокомысленным замечанием Перфильев исчерпал свои ресурсы
светского разговора и замолчал.
Молчал и Орлов.
- Что, хозяин, не весел? Может, гость некстати? Так я тогда пойду, -
сказал Перфильев, но с места не тронулся.
- Да нет, отчего, - отозвался наконец Орлов. Он прикинул, что если
Перфильева выставить из дому, тот останется трезвым и далеко не уйдет, а
затаившись гденибудь, станет наблюдать за домом, и тогда ему, Григорию, о
поездке нечего и думать - Перфильев потащится следом. Нет уж, лучше
удержать своего шпиона перед глазами. - Неможется что-то, - пояснил он
свою мрачность.
- Брюхо болит?
Из всех существующих недугов Перфильеву был пока известен только этот.
- Вроде голова что-то.
- Так, может, опохмелиться? - оживился Перфильев. - Для нашего брата
опохмел - первое дело!
- И то верно! - сказал Орлов и брякнул колокольцем.
Пожелали друг другу здоровья, потом пожелали друг другу успехов, но
беседа все равно не вязалась, и Перфильев ухватился за последний якорь
спасения:
- А не перекинуться ли нам в картишки?
Они слегка отодвинули штоф в сторонку и стали играть в карты.
Граф Кирила Григорьич Разумовский был уже в халате, когда ему доложили,
что поручик Семеновского полка Орлов добивается аудиенции у его
сиятельства по делу наиважнейшему и безотлагательному и никаких резонов,
что-де, мол, ночь, пускай приходит завтра, слушать не хочет.
- Ну-ну, пусти его, ежели он такой прыткий.
Склонив голову, он оглядел вошедшего Федора с головы до пят и спросил:
- Как зовут?
- Орлов. Федор Орлов, ваше сиятельство.
- Который же ты по счету?
- То есть... по какому счету?
- Ну, сколько вас всего, Орловых?
- Пятеро. Я - четвертый.
- То-то, я гляжу, ты помельче старших. Так что тебе приспичило на ночь
глядя?
Федор рассказал об аресте Пассека, о встрече Григория с Паниным, о том,
что Григорий остался с Перфильевым, Алексей же едет в Петергоф и утром
привезет ее императорское величество, а так как Измайловские слободы у
самой заставы, измайловцам и начинать...
Откинувшись на спинку диванчика, граф слушал с полузакрытыми глазами и,
только когда Федор замолчал, поднял на него взгляд.
- Все сказал?
- Все.
- Тогда бывай здоров, хлопче!
- То есть как? - изумился Федор. - И это все?
- А чего же тебе еще? Ты рассказал, я выслушал.
А теперь иди по своим делам.
Удивленный и раздосадованный, Федор ушел. Разумовский позвонил.
- Что, Тауберт еще дожидается?
- Дожидается, вашсъясь.
- Хорошо. Пошли ко мне дежурного офицера, а когда он уйдет, позовешь
Тауберта. Второй офицер пускай будет у кабинета, занадобится - позвоню...
- Скачи, голубчик, в полк, - сказал граф дежурному офицеру, - скажешь
Ласунскому, Похвисневу и Рославлеву, пускай немедля ко мне...
- Извините, господин адъюнкт, - широко развел руки граф, встречая
входящего содержателя типографии Тауберта, - заставил вас ждать, но что
поделаешь? Докука за докукой... Вас хотя бы накормили, не на голодное
брюхо ждали?
- Благодарствуйте, ваше сиятельство, я сыт.
- С чем пожаловали?
- С жалобой, господин президент! Если я содержатель типографии
академии, то без меня никто не должен в оной типографии распоряжаться. А
сегодня я прихожу, там находятся два солдата и содержат наборщика и
печатника под арестом. То есть они ничего дурного им не делают, но никуда
их не выпускают, играют с ними в это... как это называется?.. Орлянка,
кажется?
- Вот лайдаки! - сказал Разумовский.
- Я спрашиваю - по какому праву солдаты в Академии де сьянс? Они
говорят, не по праву, а по приказу начальства. Какого начальства?
"Сказывать не велено".
И я теперь даже не знаю, на кого жаловаться!
- На меня и надо жаловаться, - улыбнулся Разумовский. - Мне же... Это я
приказал, чтобы работников ваших кормить и содержать без всякой обиды, но
из подвала никуда не отпускать. Мало ли что - вдруг случится какая срочная
надобность, а их нету? Тот до кумы, тот до шинка - попробуй сыщи... А она
вот и случилась - срочная надобность...
Разумовский вынул из ящика стола шкатулку, отпер ее ключиком, достал
сложенный в одну шестнадцатую лист плотной бумаги и протянул Тауберту.
- Отправляйтесь сейчас в типографию, пускай набирают по всей форме и
печатают. А вы будете держать корректуру и иметь общее наблюдение, дабы к
утру было готово.
Тауберт надел очки, развернул лист и начал проборматывать текст:
- "Божиею милостью мы, Екатерина Вторая, императрица и самодержица
всероссийская, и пр., и пр.".
Боже мой! - сказал Тауберт и сорвал очки. - От чего же скончался
император? Так внезапно...
- С чего вы взяли? - сказал граф. - Государь император жив и здоров.
Сего вечера в Ораниенбауме консерт, и там их величество выделывают солу на
скрипке.
- Но как же так? Я тогда не понимаю...
- Вы читайте, читайте дальше.
Тауберт снова надел очки.
- "Всем прямым сынам Отечества Российского явно оказалось, какая
опасность всему Российскому государству начиналась самым делом. А имянно,
закон наш православной греческой перво всего возчувствовал свое потрясение
и истребление своих преданей церковных, так что церковь наша греческая
крайне уже подвержена оставалась последней своей опасности переменою
древняго в России православия и принятием иновернаго закона. Второе, слава
российская, возведенная на высокую степень своим победоносным оружием,
чрез многое свое кровопролитие заключением новаго мира с самым ея злодеем
отдана уже действительно в совершенное порабощение; а между тем внутренние
порядки, составляющие целость всего нашего отечества, совсем испровержены.
Того ради убеждены будучи всех наших верноподданных таковою опасностию,
принуждены были, приняв Бога и его правосудие себе в помощь, а особливо
видев к тому желание всех наших верноподданных ясное и нелицемерное,
вступили на престол наш всероссийской самодержавной, в чем и все наши
верноподданные присягу нам торжественную учинили.
Екатерина".
Лицо Тауберта стало землистым.
- Ва... Ваше сиятельство, - запинаясь, произнес он. - Я не... Я боюсь
это понимать...
- А вам и не надо понимать. Ваше дело - напечатать.
Ноги Тауберта подломились, он упал на колени и трясущимися руками
протянул манифест Разумовскому.
- Ваше сиятельство, не погубите! Освободите, ваше сиятельство! У меня
жена, дети малые, старуха мать слепая... Помилуйте, ваше сиятельство!
- Нет, голубчик, не помилую, - сказал Разумовский... - И рад бы, да
теперь не могу, - развел он руками, - вы уже слишком много знаете. Так что
вставайте и - за дело.
Разумовский позвонил, в кабинет вошел дежурный офицер.
- Отвези, дружок, господина адъюнкта на Васильевский, в академию. И
смотри как следует... ну, чтобы с ним ничего не приключилось. Вот эту
бумагу отдашь ему, когда будете на месте... Нет, такие бумаги за обшлаг не
прячут, ты ее в загашник куда-нибудь. Ну, хотя бы так... Ежели терять, так
уж лучше сразу голову, чем эту бумагу... Там два наших измайловца, примешь
над ними команду. Подвал запереть, никого не впускать и не выпускать,
кроме как по моему приказу. Все понятно?
Тогда ступайте с богом!
Плашкоутный мост через Неву был разведен, чтобы пропускать суда и
барки. Тауберт сидел в лодке, сгорбившись и держась руками за оба борта,
похожий на большую нескладную птицу, растопырившую подшибленные крылья. А
в это время запряженная шестерней карета миновала Калинкин мост и неспешно
покатила по петергофской дороге.
Вино, как известно, по-разному действует на людей:
одни впадают в озорство и буйство, другие становятся неудержимо
болтливы, третьи погружаются в меланхолию и мрачность... Да мало ли как
еще! Степан Перфильев, и без того очень добрый человек, выпивши,
становился еще добрее, сердце его не открывалось, а прямо распахивалось
навстречу людям. Все люди казались ему тогда необыкновенно хорошими, а
собеседник в эту минуту - человеком настолько прекрасным, что лучше быть
уже не могло, и душа Перфильева истекала к нему любовью и нежностью. Такую
любовь и нежность испытывал он сейчас и к Григорию Орлову. К этому
добавлялось и сознание собственной вины. При всем.простодушии своем
Перфильев понимал, что соглядатайство - подлость, а подлость оттого, что
совершается по приказу начальства, подлостью быть не перестает. Борясь с
пьяной одурью, он мучительно искал, что сказать или сделать такое, что
показало бы, как он, Перфильев, хорошо относится к Орлову, не желает ему
никакого зла и сам его не делает.
Наконец его осенило:
- Может, выпьем на брудершафт?
- Можно и на брудершафт, - согласился Орлов.
Он готов был пить за что угодно, лишь бы Перфильев поскорее упился и
убрался. Один штоф давно опустел, во втором оставалось на донышке,
Перфильев изрядно опьянел, запихивая выигрыш в карманы, рассыпал монеты,
стал внезапно запутываться в самых обыкновенных, привычных словах, но
уходить не собирался.
- Вот, значит, так, - удовлетворенно сказал Перфильев, когда они выпили
и облобызались, - теперь, значит, будем мы на "ты"... - объяснил он. - Ты
мне теперь Гриша, а я тебе Степан... Тоись, наоборот: я тебе - Гриша, а ты
мне - Степан...
Он вдруг замолк и выпучил глаза, силясь решить вопрос, кто же теперь
кому приходится Гришей, а кто Степаном, решить его не смог и махнул рукой.
- Словом, как говорится, по обычаю... By ферштейн?
- Понимаю, - сказал Григорий. - Только ты, Степушка, чеши лучше
по-русски, а то начинается у тебя вавилонское смешение языков.
- А я и по-русски... Что я тебе, Гудович какой-нибудь? Я те не Гудович!
В любвеобильном сердце Перфильева только для императорского
генеральс-адъютакта было отведено самое скромное и наименее уютное место.
- Знамо, не Гудович, - подтвердил Григорий. - Ты деньги-то не рассыпай,
а то мне подбирать надоело.
- Не подбирай! - великодушно сказал Перфильев. - Велика важность -
деньги! Рази я ради денег прихожу?
Я ради человека прихожу! Мне начхать на деньги!
Правильно я говорю?
- Правильно. Благородно говоришь.
- Вот! - возликовал Перфильев. - А почему? Я человек простой, но
благородный. А что такое бла... - Он оторопело заморгал, силясь произнести
слово, которое только что легко слетело с языка, но теперь никак не
давалось, и, отчаявшись, начал заново: - Я говорю, кто такое бла...
блаародный человек? Который в других блаародство видит!.. Вот ты думаешь,
я тебе враг, да?
Думаешь, я тебе зла желаю?
- Нет, отчего же? Я не думаю.
- Нет, думаешь... Все думают, Перфильев - простофиля. Меня даже в
корпусе дразнили - "Перфиля-простофиля"... А я, брат, ого! Я, брат, как
гляну на человека, так прямо наскрозь его вижу, навылет... Вот и тебя
вижу. Наскрозь!
- Ну, и чего ты во мне углядел?
- Что ты - блаародный человек. Мне говорят, Гришка Орлов... - это они
так говорят, - Гришка, говорят, Орлов - такой и сякой. А я кажен раз
говорю - неправда ваша! Вино пьет? Пьет. В карты играет? Играет. А ничего
умственного за ним нет! Другой бы на моем месте, знаешь, чего наплел?
- За что я тебя люблю, Перфиша, - душа у тебя открытая...
- Пра-аильно! - обрадовался Перфильев. - Я всегда правду-матку. Мне
говорят, Орлов - подозрительный человек... А я говорю - не может этого
быть! Он есть дворянин и честный офицер - он кровь проливал за царя и
оче... оте... за очечество! И я его за это уважаю.
Вот хочешь, я тебе докажу, что я тебя уважаю? А что?
Возьму и докажу... Хочешь, я про тебя тайну открою?
Только это - т-с-с!
- Ну, открывай.
- Мне говорят: приглядывай за Гришкой Орловым - он человек ненадежный.
А то, говорят, был уже один такой, Гришка Отрепьев... Так я говорю, то ж
Отрепьев, а это Орлов... То, говорят, не суть важно. Важно, что на одну
бу... на одну буковь... Тот Гришка О... и этот Гришка О... Может, это,
говорят, перст указующий?
- Отрепьев в цари лез, - сказал Григорий. - Что же, по-ихнему, я тоже
на трон нацеливаюсь?
- Трон? - Перфильев озадаченно открыл глаза, долго над этим раздумывал,
потом решительно затряс головой. - Нет, про трон никакого разговору не
было.
Разговор был в рассуждении всяких таких видов... - Он растопырил пальцы
правой руки и замысловато покрутил возле головы.
- Какие у меня могут быть виды? Служу, как полагается дворянину, как
мой дед и отец служили, вот и все.
- Так вот и я им говорю - поелику он есть дворянин, то всякое такое...
- Язык все хуже повиновался Перфильеву, но он никак не мог остановиться.
Все, что он принужден был затаивать и скрывать, теперь выливалось, рвалось
из него. - А хочешь, я тебе государственную тайну открою?
- Государственные тайны открывать не полагается.
- Так это ж тебе! Ты ж блаародный человек... Только это совсем-совсем
т-с-с-с!.. Государь император жилаит...
Чего желает государь император, осталось неизвестно, так как Перфильев
вдруг положил голову в миску с остатками квашеной капусты, повозил щекой
по капусте, устраиваясь поудобнее и затих.
- Степан! - окликнул Григорий. - Перфиш, ты что?
Перфильев ответил ему только нежным посвистом своих открытых небу
"сопелок". Григорий потряс его за плечо, он остался нем и недвижим.
- Эй, кто там! - крикнул Григорий.
В столовую вошла Домна Игнатьевна.
- Неуж еще мало? - сердито спросила она.
- Нет, слава богу, окосел наконец. Растолкай, мамушка, Трофима, пускай
сей же миг запрягает в коляску Гнедого, а пристяжной Дочку...
- Да куда тебе такому ехать? Ты же сам пьянехонек, как дьячок на пасху.
- В сам деле? Это не годится. Этого мне никак нельзя... Трофима
растолкай, а мне давай лохань да ведро воды. И сорочку чистую...
Облившись не одним, а тремя ведрами, освеженный и переодетый, Григорий
вернулся вместе с Домной в столовую. Мертвецки пьяный Перфильев безмятежно
спал.
- Теперь он, должно, не скоро очухается. Только ежели очухается, из
дому его не выпускай.
- Так разве я, старуха, с ним совладаю? Не вязать же его...
- Можно и связать - не велика цаца. Впротчем...
Орлов прикинул - в случае удачи здесь ему вряд ли жить дальше, при
незадаче - не жить тем более: дадут казенную квартиру, с решеткой... Стало
быть, и Кнутсенов секрет ему больше не занадобится.
Он повернул панельные розетки, открыл потайную дверь.
- Возьми свечу, мамушка.
- Григорей! - ужаснулась Домна Игнатьевна. - Ты что затеял? Не бери
греха на душу, не душегубствуй!
- Да что ты, мамушка, и в мыслях того не имею.
Присвети-ка мне.
Григорий, как куль, взвалил Перфильева на плечо и отнес его в кнутсенов
тайник.
- Поставь ему тут питье какое, воды или лучше квасу...
Задвинув кованый наружный засов на железной двери, он вернулся с Домной
в столовую и закрыл потайной ход.
- Ежели зачнет кричать или стучать - открывать не моги. Помни, мамушка:
выпустишь его - это ты смерть мою выпустишь!
Домна Игнатьевна исподлобья глянула на него и ничего не ответила.
Коляска прогремела по булыге у деревянного Зимнего дворца, свернула на
набережную и по Синему мосту выехала на Вознесенскую першпективу.
Истомленные бессонной ночью караульные у слобод Измайловского полка,
зевая, проводили взглядами коляску. Миновав слободы, кучер хлестнул
лошадей и пустил их вскачь.
2
Григорий подоспел вовремя. Верстах в четырех за Таракановкой
возвращавшаяся из Петергофа карета увязла в песке. Песчаная полоса дороги
и всего-то была длиной в несколько сажен, но лошади без отдыха пробежали
за ночь почти шестьдесят верст и выбились из сил. Алексей Орлов спрыгнул с
козел, стоявшие на запятках Бибиков и Шкурин спрыгнули тоже, кучер нещадно
хлестал кнутом взмыленных лошадей, те не в лад дергались в постромках, но
сдвинуть карету с места не могли.
Григорий выскочил из коляски, распахнул дверцу кареты.
- Ваше величество, видно, лучше вам пересесть.
Коляска моя не больно презентабельна, зато лошади посвежее, эти вовсе
ухайдокались, им теперь не дотянуть...
Екатерина пересела в коляску, Григорий вскочил на подножку, ткнул
кулаком в спину Трофима:
- Гони что есть мочи!
Лошади поскакали. Екатерина была бледна и - не улыбалась. Григорий
впервые увидел ее такой сжавшейся - она боялась. Он склонился к ней:
- Не извольте тревожиться, ваше величество! Все будет хорошо, помянете
мое слово!
Екатерина вскинула на него взгляд и попыталась улыбнуться в ответ, но
губы ее только дрогнули в жалкой, растерянной гримасе.
От галопа лошади быстро пристали, перешли на рысь, а не доезжая до
Измайловских слобод и вовсе поплелись шагом. Колесница славы, мчавшая ее к
триумфу, снова превратилась в дрянную коляску. Еще немного, и
торжественный спектакль мог провалиться. Григорий соскочил с подножки,
крикнул кучеру, чтобы ехал за ним на полковой плац, и побежал вперед.
В полку уже увидели приближающуюся коляску, бегущего Орлова. Часовой
опустил подъемный мост, из канцелярии вышли офицеры, барабаны рассыпали
дробь тревоги, начали сбегаться солдаты.
Орлов увидел, что впереди все свои - Ласунский, братья Рославлевы,
князь Голицын, Похвиснев...
- Измайловцы! - закричал Орлов, - К вам едет наша самодержица Екатерина
Алексеевна. Ура матушкегосударыне!
- Ура! - закричали солдаты и беспорядочной толпой бросились навстречу
коляске, преградили ей путь.
Екатерина испуганно поднялась, лицо ее побелело, потом сделалось в
красных пятнах. Но тут же она увидела, что приближаются к ней не
угрожающие, а радостные лица, и мгновенно преобразилась - величаво
выпрямилась, на лице ее воссияла растроганная и милостивая улыбка. Она
вышла из коляски и, посылая направо и налево улыбки в ответ на
восторженные клики, направилась к центру плаца. Навтречу ей уже шел в
полном облачении и с крестом в руке полковой священник отец Алексей. Не
успел он благословить "благоверную императрицу и самодержицу", как
подоспел командир полка гетман малороссийский и фельдмаршал российский
граф Разумовский. Спешившись, граф Кирила преклонил колено и облобызал
ручку государыни.
Таким образом, уже с первых шагов стало очевидным трогательное единение
новой монархини, духовенства, генералитета и рядовых гвардейцев, каковое
единение было тут же закреплено присягой, принятой под открытым небом, не
сходя с места. Далее надлежало идти за Фонтанку к слободам Семеновского
полка, но семеновцы, прослышав о происшедшем, уже сами бежали к
измайловцам. Екатерина снова села в коляску, ее окружили Разумовский,
Григорий Орлов, подоспевшие Алексей Орлов и Бибиков, офицеры-измайловцы.
Процессия, которую возглавлял отец Алексей с крестом в руках, а завершали
шеренги измайловцев и семеновцев, по Большой Садовой направилась к Невской
першпективе. Привлечен
...Закладка в соц.сетях
