Жанр: Электронное издание
BIGSMAL
...Я извлек термометр.
— А у малыша температура. Сорок и шесть. Значит, какая-то инфекция.
Может быть, легкое воспаление суставов... — Я ощупал маленькие розовые
ножки. — Но суставы не распухли...
— Билл Боуз, я так думаю, вынесет нынче "Сомерсет". Отбивать для него
самое милое дело.
— Да, это у него отлично получается! — сказал я. — Люблю, когда
отбивают точно и сильно. Наверное, вы их всех видели — и Ларвуда, и Воука,
и Аллена, и всех остальных?
— Что так, то так. Если уж я о них заговорю, так до ночи не
остановлюсь.
Я поймал еще одного хромого поросенка и осмотрел его.
— Странно, мистер Даглби! Половина поросят в этом закутке хромает, а
почему — непонятно.
— Так вы же сами сказали: суставы у них воспалились. Сделайте им
какой-нибудь там укол, а я пока расскажу вам про то, как Уилфред Роде у меня
на глазах...
— Правильно, сделаем им укольчик, — сказал я, наполняя шприц. --
Маркировочный карандаш у вас найдется?
Фермер кивнул и ухватил поросенка, который тут же принялся возмущенно
визжать.
— Другого такого, как Уилфред, — продолжал мистер Даглби,
перекрикивая поросенка, мы еще долго не увидим. Помнится, как раз дождик
пошел, а капитан накидывает ему мяч...
Я улыбнулся и поднял шприц. Эти воспоминания так приятно скрашивают
скучную процедуру! Довольный и веселый, я уже собирался вколоть иглу в
розовый окорочек, как вдруг какой-то предприимчивый поросенок начал грызть
каблук моего резинового сапога. Я посмотрел вниз на задранные мордочки
толпившихся вокруг малышей, которых взбудоражил визг их братца.
Мои мысли все еще были заняты Уилфредом Родсом, когда я вдруг заметил
на одном из пятачков какую-то белую шишечку. И вон у того шишечка... и у
того... До сих пор они лихо удирали от меня, и мордочек их я не видел, но
тут у меня защемило внутри.
Я нагнулся, схватил поросенка и едва нажал на эту шишечку, как по моей
спине пробежал ледяной озноб, а заманчивое видение залитого солнцем зеленого
крикетного поля сразу померкло. Это была не шишечка, а тонкий пузырек, тут
же лопнувший под моими пальпами.
Я перевернул поросенка, чувствуя, как у меня трясутся руки, и осмотрел
раздвоенные копытца. Вокруг них тоже были пузыри, не такие четкие и
выпуклые, но тем не менее полностью подтверждавшие грозную правду.
У меня пересохло во рту. Я поднял еще двух... То же самое! Испытывая
невыносимую жалость, я повернулся к фермеру. Меня охватило безотчетное
чувство вины: он все еще радостно улыбался, торопясь возобновить рассказ, а
мне предстояло ошеломить его самым страшным диагнозом, какой только может
поставить ветеринар.
— Мистер Даглби, — пробормотал я, — боюсь, мне надо будет позвонить
в министерство сельского хозяйства.
— В министерство? Это зачем?
— Сообщить, что у меня есть подозрение на ящур.
— Как ящур? Не может быть!
— К сожалению, это так.
— Вы уверены?
— Я не вправе давать окончательное заключение, мистер Даглби. Это --
дело министерского специалиста, а я обязан немедленно позвонить туда.
Я не думал, что у мистера Даглби есть телефон, но он подрабатывал
доставкой угля и поставил себе аппарат. Я сразу же дозвонился, и меня
соединили с Невиллом Крэгом, одним из министерских ветеринаров.
— Очень похоже, Джим, — простонал он. — Оставайтесь там, я сейчас
приеду.
На кухне мистер Даглби вопросительно посмотрел на меня:
— И что теперь?
— Вам придется потерпеть мое присутствие, — ответил я. — Пока они не
придут к точному выводу, я не имею права уехать.
Он помолчал.
— Ну, а если это то, так что дальше?
— Боюсь, ваших поросят придется забить.
— Всех до единого?
— К сожалению, таков закон. Но вы получите компенсацию.
Он почесал в затылке.
— Но ведь они могут выздороветь. Так чего же их всех резать?
— Вы совершенно правы, многие животные выздоравливают. — Я пожал
плечами. — Но ящур чрезвычайно заразен. Пока вы будете их лечить, он
перекинется на соседние фермы, а потом охватит всю страну.
— Ну, а как же расходы? Небось обходится в тысячи фунтов?
— Безусловно. Только без этого выйдет еще дороже. Помимо павших
животных, учтите еще потери в молоке и нагуле у коров, свиней и овец. Это
означало бы ежегодно миллионы. Счастье еще, что Британия — остров.
— Пожалуй, вы дело говорите. — Он потянулся за трубкой.-- По-вашему,
мои перезаразились?
— Да.
— Ну что же, — буркнул он. — И не такое случается.
Старинное йоркширское присловье. Сколько раз я слышал его в ситуациях,
когда почти любой горожанин, включая и меня, начал бы биться головой о
стенку. Маленькое хозяйство мистера Даглби должно было скоро окутаться
кладбищенской тишиной, а он только зажал трубку в зубах и сказал: "Ну что
же, и не такое случается".
Чтобы вынести заключение, министерским специалистам много времени не
потребовалось. Источником инфекции, по-видимому, было импортное мясо,
которое мистер Даглби, готовя пойло, не проварил как следует. Ввиду
появления ящура на округу в радиусе пятнадцати миль был наложен карантин. Я
продезинфицировался сам, продезинфицировал машину и отправился домой. Там я
сразу разделся, мою одежду забрали для обеззараживания, а я влез в горячую
ванну с дезинфектантом.
Лежа в клубах пара, я раздумывал о том, что чуть было не произошло.
Если бы я не обратил внимания на странные шишечки, то ничтоже сумняшеся
отправился бы дальше распространять гибель и хаос. Правда, покидая любую
ферму, я всегда тщательно мыл сапоги. Но ведь эти поросята покусывали полы
моей длинной куртки... А шприц? А термометр? И ведь после них я собирался
отправиться прямо к Теренсу Бейли осматривать его бесценное стадо элитных
шортгорнов — двести великолепнейших молочных коров, плод тщательного отбора
на протяжении поколений. Покупать их приезжали иностранцы со всего мира, и
вот я стал бы причиной их гибели...
А сам мистер Даглби? Я представил себе, как он разъезжает по фермам в
своем угольном фургоне, тоже развозя инфекцию. А в конце недели он,
возможно, продал бы на аукционе часть поросят, перезаразив не только
Йоркшир, но и соседние графства. Вот так и вспыхнула бы эпизоотия --
катастрофа в национальном масштабе, которая обошлась бы стране в миллионы и
миллионы фунтов.
Если бы я уже не потел в своей горячей ванне, то, конечно, облился бы
при этей мысли холодным потом. Ведь я чуть было не попал в число
бедолаг-ветеринаров, которые упустили ящур!
Я знавал кое-кого из них и тут почувствовал к ним острую жалость. Как
легко это может произойти! Занятые по горло люди пытаются осматривать
вырывающихся животных в полутемных коровниках и хлевах, а мысли их,
возможно, уже заняты следующим вызовом. Не говоря уж о таких факторах, как
полная неожиданность, нетипичность, различные отвлечения. Для меня
отвлечением оказался крикет, и он чуть было не стал причиной моей
профессиональной гибели. Но мне повезло, и, соскользнув поглубже в горячую
воду, я мысленно возблагодарил судьбу за это спасение буквально в последнюю
минуту.
Позже, полностью сменив всю одежду и инструменты, я продолжил объезд и
вновь порадовался своей удаче, когда вошел в длинный коровник Теренса Бейли.
Эти бесподобные красавицы, стоящие длинными рядами, ухоженные, с изящными
головами, стройными утопающими в соломе ногами, между которыми виднелось
тугое вымя, являли собой истинную картину коровьего совершенства, и
безвременная их гибель была бы невозместима.
Стоит где-то обнаружиться ящуру, и по всей округе начинается период
напряженного ожидания. Фермеры, ветеринары, а главное, сотрудники
министерства сельского хозяйства претерпевают страшные пытки, гадая, не
успела ли инфекция распространиться до того, как были приняты меры,
вздрагивая при каждом телефонном звонке: не возвестит ли он начало грозной
эпизоотии, которая исковеркает им жизнь?
Для горожан вспышка ящура — это лишь газетные заметки и статьи, но для
сельских жителей она означает превращение тихих ферм и лугов в морги и
крематории. Она означает крушение надежд и разорение.
И мы в Дарроуби ждали. Но дни шли, ниоткуда не поступали пугающие
сведения об охромевших или пускающих слюни животных, и в нас крепла
уверенность, что все действительно свелось к изолированному единичному
случаю, вызванному куском импортного мяса.
На каждой ферме я буквально купался в дезинфекционных средствах,
обливая сапоги и комбинезон лизолом с таким усердием, что моя машина
насквозь им провоняла, а стоило мне войти на почту, в магазин или в банк,
как люди отворачивались, морща нос.
После двух недель я почти уже успокоился, и все-таки, когда мне
позвонили с прославленной фермы Бейли, у меня тревожно сжалось сердце.
Звонил сам Теренс Бейли:
— Вы бы не приехали посмотреть одну из моих коров, мистер Хэрриот? У
нее на соске какие-то пузыри.
— Пузыри! — Я чуть не задохнулся. — У нее идет слюна? Она хромает?
— Нет-нет. Только эти чертовы пузыри. И в них словно какая-то
жидкость.
Я повесил трубку, все еще не в силах перевести дух. Вполне хватит и
одного чертова пузыря. У коров ящур иногда именно так и начинается. Я
опрометью бросился к машине, и всю дорогу мысли бились у меня в голове,
точно птицы в ловушке.
Ведь первый, к кому я поехал после Даглби, был Бейли! Что, если это я
занес? Но я же полностью сменил одежду, принял ванну, взял другие
инструменты и термометр. Что еще я опустил? Колеса моей машины? Но я и их
продезинфицировал... Вина, во всяком случае, не моя... но... но...
Меня встретила миссис Бейли.
— Я заметила это во время утренней дойки, мистер Хэрриот. (Их стадо
все еще выдаивалось вручную, и в лучших традициях трудолюбивой крестьянской
семьи миссис Бейли утром и вечером доила коров вместе с мужем и
работниками.) Только я взялась за соски, вижу, корова беспокоится. И тут я
увидела, что они все в мелких пузырьках, а один большой. Я все-таки ее
выдоила. Мелкие пузырьки полопались, но большой остался.
Я с тревогой осмотрел вымя. Все было, как она сказала: много мелких
лопнувших везикул и одна большая, целая, флюктуирующая. Симптомы до ужаса
неопределенные. Я молча прошел вперед, ухватил корову за нос, повернул и
раскрыл ей рот. С отчаянным напряжением я всматривался в слизистую оболочку
губ, десен, щек. Мне кажется, если бы я обнаружил хоть чтонибудь, то
хлопнулся бы в обморок, но все было чисто и выглядело вполне нормально.
Я приподнял переднюю ногу и промыл межкопытную щель мыльной водой.
Потом повторил ту же операцию с другой ногой. Нигде ничего. Я обвязал
веревкой правую заднюю ногу, перебросил веревку через балку и с помощью
дояра задрал копыто. Опять промывал, скоблил, смотрел, но снова без всякого
результата. То же я проделал с левой задней ногой. Когда я кончил, то был
мокрым как мышь, но пузырьки так и остались загадкой.
Я измерил температуру. Она оказалась слегка повышенной. Я пошел по
проходу.
— А у других коров ничего нет?
Миссис Бейли покачала головой:
— Ничего. Только у этой. Как вы думаете, что с ней?
У меня не хватило духа сказать этой красивой тридцатипятилетней женщине
с обветренным лицом, что именно я думаю. Корова с везикулами на сосках в
районе, где введен ящурный карантин! Рисковать я не мог. Необходимо было
сообщить в министерство. И все-таки у меня не хватило духа произнести
роковое слово. Я только спросил:
— Можно мне позвонить от вас?
Она посмотрела на меня с некоторым удивлением, но тут же улыбнулась.
— Конечно! Пойдемте в дом.
Я шел по коровнику и с обеих сторон видел прекрасных коров, а впереди
за открытыми дверями тянулись загоны с телками и телятами. Во всех них текла
кровь, созданная и облагороженная тщательным отбором на протяжении многих
поколений. Но боенский пистолет ни с чем подобным не считается, и, если мои
опасения оправдаются, через час-другой серия торопливых выстрелов оставит
здесь только траурную пустоту.
Мы вошли в кухню, и миссис Бейли кивнула на внутреннюю дверь.
— Телефон там, в комнате, — сказала она.
Я сбросил резиновые сапоги, зашлепал по полу в носках и чуть было не
споткнулся о Джайлса, годовалого баловника, который вперевалку вышел из-под
стола. Я нагнулся, чтобы перенести его в сторону, и он одарил меня
широченной улыбкой, открывшей все четыре его зубика. Миссис Бейли
засмеялась.
— Нет, вы только посмотрите! Угомону на него нет, а ведь левая ручка
после прививки оспы все никак не заживет.
— Бедный малыш! — сказал я рассеянно, открывая дверь и мысленно уже
начиная страшный разговор по телефону. Я сделал несколько шагов по ковру, и
вдруг меня как током ударило. Я обернулся:
— Вы сказали — "после прививки оспы"?
— Да. Мы всем нашим детям прививали оспу в годик, но у них никогда так
не затягивалось. Мне все еще каждый день приходится менять ему повязку.
— Вы сменили ему повязку... и пошли доить эту корову?
— Да.
На меня словно брызнуло яркое солнце, и все волнения исчезли без следа.
Я вернулся на кухню и затворил за собой дверь.
Миссис Бейли посмотрела на меня и сказала нерешительно:
— Вы ведь хотели позвонить?
— Нет... нет... Я передумал.
— А-а! — Она подняла брови, по-видимому, не зная, что сказать. Но
потом улыбнулась и взяла чайник. — Так, может, выпьете чашечку чая?
— Спасибо, с большим удовольствием! — Я опустился на жесткий стул,
чувствуя себя безоблачно счастливым.
Миссис Бейли поставила чайник на плиту и обернулась ко мне:
— Вы же так и не сказали, что с коровой.
— Да-да, конечно. Извините! — ответил я небрежно, словно просто забыл
это сделать. — У нее оспа. Собственно говоря, это вы ее заразили.
— Я заразила?.. Как это?
— Видите ли, вакцину для прививок изготовляют из вируса коровьей оспы.
И вы перенесли его от малыша корове на своих руках.
Я улыбнулся, смакуя такую приятную для меня минуту.
Рот у нее полуоткрылся, потом она засмеялась.
— Уж не знаю, что скажет муж! В первый раз такое слышу! — Она
пошевелила пальцами у себя перед глазами. — А я-то всегда стараюсь быть
аккуратной и внимательной. Но из-за его больной ручки у меня голова кругом
пошла.
— Ну, ничего серьезного, — сказал я. — У меня в машине есть мазь,
которая быстро ее вылечит.
Я прихлебывал чай и наблюдал за Джайлсом. Он уже успел перевернуть на
кухне все вверх дном, а в эту минуту извлекал содержимое из шкафчика в углу.
Согнувшись пополам и выставив круглую попку, он деловито кидал за спину
кастрюли, крышки, щетки, пока шкафчик не опустел. Потом он поглядел по
сторонам в поисках нового занятия, увидел меня и затопал ко мне на кривых
ножках.
Пальцы моих ног в носках произвели на него неотразимое впечатление. Я
принялся ими шевелить, и он вцепился в них пухлыми ручонками. Когда ему
удалось наконец завладеть большим пальцем, он поглядел на меня со своей
широкой ухмылкой, сверкая всеми четырьмя зубами.
Я ответил ласковой улыбкой. И не потому, что был ему благодарен за
избавление от тревоги, — просто он мне нравился. Джайлс нравится мне и по
сей день. Он один из моих постоянных клиентов — дюжий фермер, который уже
обзавелся собственной семьей, питает нежную любовь к племенным коровам,
знает о них все и по-прежнему ухмыляется до ушей. Только зубов он при этом
показывает гораздо больше.
Но он и представления не имеет о том, что его прививка от оспы чуть
было не довела меня до инфаркта.
60
На складе у меня было много вынужденного досуга, чтобы думать и
вспоминать, и, как большинство солдат, я вспоминал свой дом. Только его у
меня больше не было. Когда я ушел в армию, Хелен переехала к отцу, и
комнатки под черепичной крышей Скелдейл-Хауса стояли пустые и пыльные.
Но в моей памяти они жили совсем такими, как прежде. Я все еще видел
заплетенное плющом окошко, а за ним — хаос крыш и зеленые холмы, видел нашу
скудную мебель — кровать, придвинутый к стене стол и старый гардероб,
который удавалось закрыть, только засунув поверх дверцы мой носок. Странно,
но именно воспоминание об этой болтающейся шерстяной пятке особенно будило
во мне тоску.
И хотя все это ушло в прошлое, я словно еще слышал музыку, льющуюся из
приемника на тумбочке у кровати, и голос моей жены, сидящей по ту сторону
камина, и вопль Тристана, заглушивший его в тот зимний вечер.
Он кричал, стоя у лестницы далеко внизу:
— Джим! Джим!
Я выбежал на площадку и перегнулся через перила:
— Что случилось, Трис?
— Извини, Джим, но не мог бы ты спуститься на минуту? — Его
обращенное вверх лицо было встревоженным.
Я сбежал по длинным маршам, перепрыгивая через две ступеньки, и когда,
немного запыхавшись, добрался до Тристана, он поманил меня за собой в
операционную в дальнем конце коридора. Там у стола стояла девочка лет
четырнадцати, придерживая свернутое одеяло, все в пятнах.
— Кот! — сказал Тристан, откинув край одеяла, и я увидел крупного
трехцветного кота. Вернее, он был бы крупным, если бы его кости были одеты
нормальным покровом мышц и жира, но таз и ребра выпирали сквозь шерсть, и
когда я провел ладонью по неподвижному телу, то ощутил только тонкий слой
кожи.
Тристан кашлянул:
— Тут другое, Джим.
Я с недоумением посмотрел на пего. Против обыкновения, он был
совершенно серьезен. Осторожно приподняв заднюю ногу, он передвинул кота
так, что стал виден живот. Из глубокой раны наружу жутковатым клубком
вывалились кишки. Я еще ошеломленно смотрел на них, когда девочка
заговорила:
— Я эту кошку увидела во дворе Браунов, когда уже совсем темно было. Я
еще подумала, что она очень уж тощая и какая-то смирная. Нагнулась, чтобы ее
погладить, и тут увидела, как ее изуродовали. Сбегала домой за одеялом и
принесла ее к вам.
— Молодчина, — сказал я. — А вы не знаете, чей это кот?
Она покачала головой.
— Нет. По-моему, он бродячий.
— Да, похоже... — Я отвел глаза от страшной раны. — Вы ведь Марджори
Симпсон?
— Да.
— А я хорошо знаю вашего отца. Он наш почтальон, верно?
— Ага! — Она попыталась улыбнуться, но губы у нее дрожали. — Ну так
я пойду. Вы его усыпите, чтобы он не мучился, правда? Ведь вылечить такое...
такое нельзя?
Я покачал головой. Глаза девочки наполнились слезами, она тихонько
погладила тощий бок и быстро пошла к двери.
— Еще раз спасибо, Марджори, — сказал я ей вслед. — И не
тревожьтесь, мы сделаем для него все, что можно.
Мы с Тристаном молча уставились на растерзанное животное. В ярком свете
хирургической лампы было хорошо видно, что его буквально выпотрошили.
Вывалившиеся кишки были все в грязи.
— Как по-твоему, — спросил наконец Тристан, — его переехало колесом?
— Может быть, — ответил я. — Но не обязательно. Попался в зубы
большому псу, а то кто-нибудь пнул его или ткнул острой палкой.
С кошками всякое бывает: ведь некоторые люди считают их законной
добычей для любой жестокости.
Тристан кивнул.
— Ну да он все равно подыхал с голоду. От него один скелет остался.
Его дом наверняка где-нибудь далеко.
— Что же, — сказал я со вздохом. — Остается одно. Кишки ведь в
нескольких местах порваны. Безнадежно.
Тристан только тихонько засвистел, водя пальцем по пушистому горлу. И
— невероятная вещь! — мы вдруг услышали слабое мурлыканье.
— Господи, Джим! — Тристан поглядел на меня округлившимися глазами.
— Ты слышишь?
— Да... поразительно. Наверное, ласковый был кот.
Тристан, низко наклонив голову, почесывал кота за ухом. Я догадывался,
что он чувствует: хотя к нашим пациентам он относился словно бы с бодрым
безразличием, обмануть меня ему не удавалось и я знал, что к кошкам он
питает особую слабость. Даже теперь, когда мы оба разменяли седьмой десяток,
он частенько описывает за кружкой пива проделки своего старого кота.
Отношения между ними весьма типичны: оба немилосердно изводят друг друга, но
связывает их самая нежная дружба.
— Что делать, Трис, — сказал я мягко. — Другого выхода нет.
Я потянулся за шприцем, но мне стало как-то неприятно втыкать иглу в
это изуродованное тело, и я прикрыл голову кота краем одеяла.
— Полей сюда эфиром, — сказал я. — Он уснет, и все.
Тристан молча отвинтил крышку флакона с эфиром и поднял его. И тут из
бесформенных складок снова донеслось мурлыканье. Оно становилось все громче,
словно где-то вдали урчал мотоцикл.
Тристан окаменел. Пальцы напряженно сжимали флакон, глаза уставились на
одеяло, из которого доносились эти дружелюбные звуки.
Потом он посмотрел на меня и сглотнул:
— Рука не поднимается, Джим. Может, попробуем что-то сделать?
— Убрать все это на место?
— Да.
— Но ведь кишки повреждены, кое-где это просто решето.
— Так их же можно зашить, а?
Я приподнял одеяло и вновь осмотрел рану.
— Трис, я просто не знаю, с чего тут можно начать. И ведь кишки все в
грязи.
Он только молча смотрел на меня. Правда, особых убеждений мне не
требовалось. Мне не больше Тристана хотелось заглушить эфиром это ласковое
мурлыканье.
— Ну ладно, — сказал я — Попробуем.
Голова кота скрылась под маской, побулькивал кислород, а мы промывали
теплым физиологическим раствором выпавшие кишки. Но удалить все комочки
присохшей грязи было попросту невозможно. Затем началась невероятно
медленная штопка множества отверстий в маленьких кишочках, но я вновь с
радостью убедился, насколько гибки пальцы Тристана: он орудовал небольшими
круглыми иглами куда более ловко, чем я.
Потрудившись так два часа и израсходовав ярды и ярды кетгута, мы
наконец засыпали заштопанную брюшину сульфаниламидом и вложили клубок в
брюшную полость. Когда я сшил мышцы и кожу, наш пациент обрел вполне
благопристойный вид, но меня томило скверное чувство, словно, убирая
комнату, я заметал мусор под ковер. Такие повреждения при такой
загрязненности... Перитонита не избежать!
— Во всяком случае, Трис, он жив, — сказал я, когда мы начали мыть
инструменты. — Посадим его на сульфапиридин и будем надеяться на лучшее.
Хотя антибиотиков тогда еще не существовало, это новое средство было
значительным шагом вперед.
Дверь открылась, и в нее заглянула Хелен.
— Что-то ты долго, Джим... — Она подошла к столу и поглядела на
спящего кота. — Бедняжка. И такой тощий!
— Видела бы ты его, когда мы за него взялись! — Тристан отключил
стерилизатор и завинтил кран анестезирующего аппарата. — Сейчас он выглядит
много лучше.
— А у него серьезные повреждения? — спросила Хелен, поглаживая
пеструю шкурку.
— Боюсь, что да, Хелен, — сказал я. — Мы сделали, что могли, но он
вряд ли выкарабкается.
— Жалко! Он ужасно симпатичный. Все лапки белые, а расцветка такая
интересная. — Она провела пальцем по рыже-золотистым полоскам,
просвечивавшим на серо-черном фоне.
Тристан засмеялся:
— В его родословной явно присутствует рыжий котище.
Хелен улыбнулась, но как-то рассеянно и задумчиво. Потом быстро вышла
из комнаты и вернулась с картонкой.
— Да-да, — сказала она, что-то взвешивая. — Это ему для постели, а
спать он будет у нас, Джим.
— Ах так?
— Но ему же требуется тепло, правда?
— Конечно.
Позже в сумраке нашей спальни я, засыпая, созерцал мирную сцену: по
одну сторону камина — Сэм в своей корзинке, по другую — кот на подушке в
картонке под теплым полопичком.
Бесспорно, было приятно сознавать, что мой пациент устроен так уютно,
но, закрывая глаза, я подумал, что утром, возможно, все будет кончено.
Когда я открыл их в половине восьмого, то понял, что кот еще жив, --
моя жена уже встала и беседовала с ним. Я подошел к ним в пижаме, и мы с
котом поглядели друг на друга. Я почесал ему горло, а он открыл рот и
испустил хрипловатое "мяу!" Но при этом не шевельнулся.
— Хелен, — сказал я. — У него в животе все держится только на
кетгуте. По меньшей мере неделю он должен питаться исключительно жидкостями,
хотя, вероятно, и при этом ему все равно не вытянуть. Если он останется
здесь, тебе придется поить его молочком с ложечки чуть ли не каждый час.
— Ладно, ладно... — Она снова погрузилась в задумчивость.
И все следующие дни она действительно то и дело поила его с ложечки, но
не только молоком. Через регулярные промежутки ему в глотку лился мясной
экстракт, костный бульон и всевозможные детские смеси. Как-то, вернувшись
пообедать, я застал Хелен на коленях перед картонкой.
— Мы назовем его Оскаром! — объявила она.
— Он что — останется у нас?
— Да.
Я люблю кошек, однако в нашей тесной квартирке мы уже держали собаку, и
мне представились разнообразные будущие трудности. Но я спросил только:
— А почему, собственно, Оскаром?
— Не знаю. — Хелен уронила несколько капель мясного соуса на красный
язычок и внимательно смотрела, как кот глотает их.
В женщинах меня пленяет, в частности, их загадочность, их непостижимая
логика, а потому я не стал спрашивать дальше. Но ход событий меня вполне
удовлетворял. Я все еще давал коту сульфапиридин каждые шесть часов, а утром
и вечером измерял ему температуру, по-прежнему ожидая, что она вот-вот
стремительно подскочит, начнется рвота и напряженная брюшная стенка
неумолимо возвестит о перитоните. Однако ничего подобного так и не
произошло.
Казалось, инстинкт подсказал Оскару, что ему следует двигаться как
можн
...Поділитися у соцмережах
