Жанр: Электронное издание
BIGSMAL
... Проснулся я, как иногда со мной случалось, на рассвете — начинаешь
ворочаться часов в шесть, а потом лежишь, глядя в потолок.
В конце концов я встал и принес Хелен чашку чая в постель, но время
тянулось все так же мучительно медленно, пока не настала минута, которой я
так страшился, — я посмотрел на Поля над головой Тео, стоявшего между нами
на операционном столе.
И сказал ему. Прямо, без обиняков. Ничего другого мне не оставалось.
Выражение его лица не изменилось, но он вынул трубку изо рта и
внимательно посмотрел на меня, потом на песика и опять на меня.
— Ах так... — сказал он наконец.
Я ничего не ответил, и он медленно провел рукой по спине Тео.
— Вы абсолютно уверены, Джим?
— Да. Мне очень грустно...
— И лечения никакого нет?
— Существуют различные способы облегчения, Поль, но я ни разу не
видел, чтобы от них был хоть какой-то толк. Конец тот же.
— А!.. — Он кивнул. — Но Тео выглядит совсем неплохо. Что будет,
если мы оставим все как есть?
— Ну, — ответил я, помолчав, — по мере увеличения внутренних
лимфатических узлов будет происходить всякое. В брюшной полости разовьется
асцит — водянка. Видите, живот у него уже немного вздут.
— Да... теперь вижу. А еще что?
— От увеличения заглоточнмх узлов он начнет задыхаться.
— Это я уже заметил: пройдет совсем немного и начинает тяжело дышать.
— А тем временем он будет все больше худеть и слабеть.
Поль несколько секунд смотрел в пол, потом поднял глаза на меня.
— Короче говоря, он будет мучиться до конца жизни. — Он сглотнул, --
И как долго это протянется?
— Несколько недель. Точно предсказать нельзя. Может быть, месяца три.
— Что же, Джим, — он провел рукой по волосам. — Этого я допустить не
могу. Я ведь за него в ответе. Лучше усыпить его теперь, пока еще он не
страдает по-настоящему. Вы согласны?
— Да, Поль. Это самое гуманное.
— А вы не могли бы сделать это сейчас же? Как только я уйду?
— Хорошо. И обещаю вам, что он ничего не почувствует.
Его лицо застыло. Он сунул трубку в рот, но она уже погасла, и он убрал
ее в карман. Потом наклонился и погладил Тео но голове. Мохнатая мордочка со
смешной бородкой обернулась к нему, и несколько секунд человек и собака
смотрели друг на друга.
— Прощай, старина, — пробормотал Поль и быстро вышел.
Я сдержал свое обещание.
— Хорошая собака, умница Тео, — шептал я и гладил, гладил мордочку и
уши, пока песик погружался в последний сон. Как все ветеринары, я терпеть не
мог этой процедуры, хотя она и безболезненна, и находил утешение только в
том, что сознание угасало навсегда под звуки ласкового голоса и
прикосновения дружеской руки.
Да, конечно, я сентиментален. Не то что Поль. Его поведение было
здравым и разумным. И он сумел выбрать верный выход, потому что не
поддавался эмоциям.
Позже, за воскресным обедом, который доставил мне куда меньше
удовольствия, чем обычно, я рассказал Хелен про Тео.
Я не мог промолчать, потому что на нашей газовой горелке (других
средств для приготовления пищи у нас не было) она сотворила восхитительное
жаркое, а я не отдавал должного ее искусству.
Она сидела на скамеечке, и я поглядел на нее сверху вниз — сегодня
была моя очередь сидеть на высоком табурете.
— А знаешь, Хелен, — сказал я, — для меня это было отличным уроком.
То, как поступил Поль. На его месте я бы тянул и мямлил, стараясь увернуться
от неизбежного.
— Не только ты, а еще и очень многие, — сказала она, подумав.
— Да. А вот он не стал! — Положив нож и вилку, я уставился на стену.
— Поль поступил как зрелый, сильный человек. Наверное, он принадлежит к тем
людям, с которыми мы чаще встречаемся и книгах, — спокойный,
уравновешенный, никогда не теряющийся.
— Послушай, Джим, жаркое стынет! Конечно, это было очень грустно, но
изменить ты ничего не мог, и незачем тебе себя ругать. Поль — это Поль, а
ты — это ты.
Я принялся за мясо, но ощущение собственной никчемности — продолжало
терзать меня. Тут, взглянув на мою жену, я увидел, что она мне улыбается.
И внезапно мне стало легче. Во всяком случае, она не жалеет, что я
такой, как есть.
Это было в воскресенье, а утром во вторник мистер Сэнгстер, который жил
у вокзала, зашел за средством от бородавок для своих коров.
— Смазывайте вымя после утренней и вечерней дойки, — сказал я, — и
через неделю — другую бородавки начнут отваливаться.
— Спасибо. — Он протянул мне полукрону, а когда я бросил монету в
ящик, вдруг добавил: — А Поля Котрелла очень жалко.
— О чем вы говорите?
— Да я думал, вы знаете. Умер, бедняга.
— Умер? — Я растерянно уставился на него. — Но как... почему...
— Его утром нашли. Покончил с собой.
Я уперся обеими ладонями в стол.
— Вы хотите сказать... самоубийство?
— Выходит, так. Говорят, наглотался таблеток. Весь город про это
толкует.
Я слепо вперил взгляд в страницу еженедельника со списком вызовов, и
голос мистера Сэнгстера словно доносился откуда-то издалека.
— Очень его жалко. Приятный был человек. Все его любили.
Под вечер, проезжая мимо дома, где жил Поль Котрелл, я увидел на
крыльце миссис Клейтон, его квартирную хозяйку, остановил машину и вышел.
— Миссис Клейтон, я просто поверить не могу.
— Я тоже, мистер Хэрриот. Подумать ужасно... — Лицо у нее было
бледное, глаза покраснели от слез. — Он ведь у меня шесть лет прожил. Я на
него смотрела прямо как на сына.
— Но почему...
— Да из-за собачки. Он не мог выдержать, что ее больше нет.
Меня захлестнула волна ледяной тоски, и миссис Клейтон положила руку
мне на локоть.
— Не надо, мистер Хэрриот. Вы ведь ни в чем не виноваты. Поль мне все
объяснил. И что Тео спасти было нельзя. От этого и люди умирают, не то что
собаки.
Я кивнул, не в силах произнести ни слова, а она продолжала:
— Мистер Хэрриот, я вам, между нами, вот что скажу: Поль ведь не был
стойким, как вы или я. Таким уж он родился — у него была депрессия,
понимаете?
— Депрессия? У Поля?
— Вот-вот. Он уже давно лечился и все время принимал таблетки.
Держался он твердо, но болезнью этой нервной страдал много лет.
— Нервной болезнью?.. Мне даже в голову не приходило...
— И никто не догадывался. Только так оно и было. Вроде бы детство ему
выпало тяжелое. Может, потому он так и полюбил Тео. Прямо надышаться на него
не мог.
— Да... конечно...
Она достала скомканный платок и высморкалась.
— И не одно детство, вся жизнь у него тяжелая была, у бедняжки, но он
умел держаться твердо.
Что я мог ответить? Только сесть в машину и уехать туда, где величавые
зеленые холмы безмятежно контрастировали с переполняющим душу смятением.
Хэрриот, тонкий психолог и судья человеческих характеров! Как я ошибся!
Правда, свою тайную борьбу Поль вел с мужеством, которое обманывало всех.
Да, он преподал мне урок, но иной, чем я думал. И этого урока я никогда
не забывал: в мире есть множество людей вроде Поля, которые на самом деле
совсем не такие, какими кажутся.
54
Смерть Поля Котрелла так потрясла меня, что я еще долго жил под ее
впечатлением. Собственно говоря, даже теперь, когда за тридцать пять лет
компания у "Гуртовщиков" успела совершенно перемениться и я сам — один из
немногих старожилов, помнящих былые времена, мне по-прежнему чудится
подтянутая фигура на крайнем табурете и выглядывающая из-под него косматая
мордочка.
Ни за что на свете не хотел бы я пережить подобное во второй раз, но по
странному совпадению мне очень скоро пришлось столкнуться почти с такой же
ситуацией.
После похорон Поля Котрелла прошло, наверное, не больше недели, когда в
смотровую вошел Эндрю Вайн со своим фокстерьером.
Я поставил фокса на стол и тщательно проверил сначала один глаз, потом
другой.
— Боюсь, ухудшение продолжается, — сказал я.
Внезапно Эндрю рухнул грудью на стол и спрятал лицо в ладонях. Я
потрогал его за плечо.
— Что с вами, Эндрю? Что случилось?
Он нечего не ответил и, нелепо съежившись рядом с собакой, глухо
зарыдал.
В конце концов он все-таки заговорил, но не отнял рук от лица. В его
охрипшем голосе звучало отчаяние:
— Я не выдержу! Если Рой ослепнет, я покончу с собой!
Я в ужасе смотрел на подергивающийся затылок. Только не это! Сразу
после Поля! Но ведь есть и некоторое сходство...
Эндрю, тихий, застенчивый человек, тоже был одинок в свои тридцать с
лишним лет и тоже всюду брал с собой фокса. Он снимал квартиру и, казалось,
вел беззаботную жизнь, но в его высокой сутулой фигуре и бледном лице
чудилось что-то хрупкое.
В первый раз Рой попал ко мне на прием несколько месяцев назад.
— Я назвал его Роем, потому что он еще щенком изрыл весь сад, --
объяснил Эндрю с улыбкой, но его большие темные глаза смотрели на меня
тревожно, с каким-то страхом.
Я засмеялся.
— Надеюсь, вы не хотите, чтобы я излечил его от этого? Средство,
которое отучило бы фокстерьера рыть, мне ни в одном учебнике не попадалось.
— Нет-нет, что вы! Но его глаза... Это тоже началось, когда он был
щенком.
— Ах так? Ну-ка расскажите.
— Когда я его купил, глаза у него словно бы немножко гноились, но
продавец объяснил, что он их просто засорил и раздражение скоро пройдет. И
действительно, они стали лучше. Но совсем это не прошло. Впечатление такое,
что они все время чуточку раздражены.
— Почему вы так думаете?
— Он трется мордой о ковер, а на ярком свету начинает моргать.
— Так-так! — Я повернул мордочку фокса к себе и внимательно осмотрел
веки. Слушая Эндрю, я уже прикинул диагноз и не сомневался, что обнаружу
либо заворот век, либо неправильно растущие ресницы. Но я ошибся. Веки
выглядели нормально, и поверхность роговицы — тоже. Только, пожалуй, в
зрачке и в радужной оболочке чудилась какая-то нечеткость.
Я достал из шкафчика офтальмоскоп.
— Сколько ему теперь?
— Около года.
— Значит, это у него уже десять месяцев?
— Примерно так. Но день на день не приходится. Почти все время он
выглядит и ведет себя совершенно нормально, а потом вдруг с самого утра
лежит в корзинке и жмурится, словно ему не по себе. Но боли он вроде бы не
испытывает, а так, что-то вроде раздражения... но это я уже говорил.
Я кивнул, стараясь сделать умное лицо, но за его словами не
вырисовывалось никакой знакомой картины. Включив лампочку офтальмоскопа, я
посмотрел сквозь хрусталик в глубину самого чудесного и хруикого из всех
органов чувств — на яркий гобелен сетчатки, на сосок зрительного нерва и
ветвящиеся кровеносные сосуды. Все выглядело совершенно нормальным.
— А он все еще роется в саду? — спросил я, как всегда в случае
недоумения хватаясь за соломинку. А вдруг глаза раздражает сыплющаяся в них
земля?
Эндрю покачал головой.
— Нет, теперь почти перестал. И в любом случае его плохие дни с рытьем
никак не связаны.
— Да? — Я потер подбородок. Эндрю явно уже успел сам все это
обдумать. Моя растерянность возрастала. Ко мне постоянно приводили собак,
"страдающих глазами", и всегда обнаруживались какие-то симптомы, какие-то
причины... — А сегодня один из его плохих дней?
— Утром мне казалось, что да, но сейчас ему как будто полегче. Только
он все что-то щурится, верно?
— Да... вроде бы.
Действительно, Рою словно досаждал солнечный свет, лившийся в окно. А
иногда он на несколько секунд крепко закрывал глаза, как будто чувствовал
себя скверно. Но, черт побери, ни одного конкретного симптома!
Я не стал говорить его хозяину, что так ничего и не понял — подобная
откровенность доверия не укрепляет, — а укрылся за деловым тоном:
— Я дам вам лекарство. Пускайте ему в глаза две-три капли три раза в
день. И держите меня в курсе. Возможно, дело в какой-то застарелой инфекции.
Я вручил ему пузырек с двухпроцентным раствором борной кислоты и
погладил Роя по голове.
— Будем надеяться, старина, что у тебя все наладится, — сказал я, и
обрубок хвоста весело завилял в ответ. Рой выглядел смышленым, ласковым и
очень симпатичным, а экстерьер у него был — хоть на выставку гладкошерстных
фокстерьеров: вытянутая морда, длинная шея, острый нос и изящные прямые
ноги.
Он соскочил со стола и запрыгал вокруг хозяина. Я засмеялся.
— Торопится поскорее уйти отсюда, как большинство моих пациентов! — Я
нагнулся и похлопал его по спине. — Редкий крепыш.
— Это верно. — Эндрю гордо улыбнулся. — По правде говоря, я часто
думаю, что, если бы не глаза, он во всех отношениях был бы молодцом из
молодцов. Видели бы вы его на лугу — бегает быстрее гончей!
— Вполне возможно. Так держите меня в курсе, хорошо? — Я проводил их
до дверей и занялся другими делами, к счастью не подозревая, что начался
один из самых тягостных эпизодов за всю мою практику.
После этого первого визита я заинтересовался Роем и его хозяином.
Эндрю, очень милый тихий человек, был агентом фирмы химических удобрений и,
как я сам, значительную часть времени проводил в разъездах по окрестностям
Дарроуби. Фокс неизменно его сопровождал, и прежде я не раз с улыбкой
замечал, что песик всегда с любопытством смотрел вперед сквозь лобовое
стекло, опираясь передними лапами на приборную доску или на руку хозяина,
переводившего рычаг передач.
Однако теперь, когда у меня появилось к ним личное отношение, я
обнаружил, что фоксик, наблюдая окружающий мир, извлекал из этого огромное
удовольствие. Во время этих поездок он ничего не упускал: шоссе впереди,
проносящиеся мимо дома, люди, деревья и луга — все вызывало в нем живейшее
любопытство.
Однажды мы с Сэмом повстречали его, гуляя по вересковой пустоши на
широкой, открытой всем ветрам вершине холма. Но был май, вокруг веяло
теплом, и жаркое солнце успело подсушить зеленые тропинки в вереске. Рой
белой молнией мелькал над бархатистым дерном, а заметив Сэма, подскочил к
нему, на мгновение выжидательно замер и умчался к Эндрю, который стоял
посреди большой травянистой прргалины. Там золотым огнем пылали кусты дрока,
и фоксик носился по этой естественной арене, упиваясь собственной быстротой
и здоровьем.
— Вот это и есть чистая радость бытия, — сказал я.
Эндрю застенчиво улыбнулся:
— Да, он удивительно красив, правда?
— А как его глаза? — спросил я.
Он пожал плечами.
— Иногда хорошо, иногда не так хорошо. Примерно как раньше. Но, должен
сказать, после капель ему как будто становится легче.
— И все-таки бывают дни, когда ему не по себе?
— К сожалению, да. Иногда глаза его очень мучают.
На меня вновь нахлынуло ощущение бессилия.
— Пойдемте к машине, — сказал я. — Надо его посмотреть.
Я поднял Роя на капот и снова исследовал его глаза. Веки во всех
отношениях были нормальными. Значит, в прошлый раз я ничего не пропустил. Но
в солнечном луче, косо падающем на глазное яблоко, я вдруг различил в
роговице очень слабую дымку. Небольшой кератит, который в тот раз еще нельзя
было заметить. Но причина? Причина?
— Тут требуется что-нибудь посильнее. — Я порылся в багажнике. — У
меня есть кое-что с собой. На этот раз попробуем ляпис.
Эндрю привел Роя неделю спустя. Дымка исчезла — возможно, сыграл свою
роль ляпис, — но скрытая причина осталась. Попрежнему что-то было далеко не
в порядке, но мне не удавалось выяснить, что именно.
И вот тут-то я встревожился по-настоящему. Неделю за нелепей я атаковал
эти глаза всем, что содержалось в фармакопее окись ртути, хинозол, сернистый
цинк, ихтиол и еще сотни снадобий, теперь давно уже канувших в Лету.
Тогда у меня не было сложных современных антибиотиков и стероидных
препаратов, но теперь я знаю, что они тоже не помогли бы.
Однако настоящий кошмар начался, когда я увидел, что в рогорицу
начинают проникать пигментные клетки. Зловещие коричневые крапинки
собирались по краям и темными нитями вторглись в прозрачную оболочку — в
окно, через которое Рой видел мир. Мне и раньше приходилось наблюдать такие
клетки. Раз появившись, они обычно уже не исчезали. И они были
непрозрачными.
Весь следующий месяц я пытался остановить их с помощью моего жалкого
арсенала, но они неумолимо продвигались вперед, сужая и затуманивая поле
зрения Роя. Теперь их заметил и Эндрю: когда он в очередной раз привел
фоксика на прием, руки его тревожно сжимались и разжимались.
— Он видит все хуже и хуже, мистер Хэрриот. В машине он по-прежнему
смотрит по сторонам, но раньше он лаял на все, что ему не нравилось --
например, на других собак, — а теперь он их попросту не видит. Он... он
слепнет.
Мне хотелось закричать, пнуть стол, но это не помогло бы, а потому я
промолчал.
— Все дело в этой коричневой пленке, верно? — сказал он.-- Что это
такое?
— Пигментарный кератит, Эндрю. Он иногда возникает из-за длительного
воспаления роговицы — передней оболочки глаза — и с трудом поддается
лечению. Но я постараюсь сдслть все, что в моих силах.
Однако моих сил оказалось недостаточно. Этот тихо наползающий прилив
был беспощаден, пигментные клетки сливались в почти черный слой, опуская
непроницаемый занавес между Роем и окружающим миром, который он с таким
любопытством разглядывал. И все это время меня, не переставая, томило
тревожное сознание неизбежности.
И вот теперь, пять месяцев спустя после того, как я в первый раз
исследовал глаза Роя, Эндрю не выдержал. От нормальной роговицы не осталось
почти ничего — лишь крохотные просветы в буро-черном пятне позволяли
фоксику что-то иногда увидеть Надвигалась полная темнота.
Я снова потрогал его за плечо.
— Успокойтесь, Эндрю. Сядьте! — Я придвинул ему единственный
деревянный стул в смотровой. Он сел, но еще долго продолжал сжимать голову в
ладонях. Наконец он повернул ко мне заплаканное, исполненное отчаяния лицо.
— Мне невыносимо думать об этом! — с трудом выговорил он. — Рой
такой ласковый, такой веселый! Он же всех любит! Чем он заслужил это?
— Ничем, Эндрю. От подобной беды не застрахован никто. Поверьте, я вам
глубоко сочувствую.
Он помотал головой.
— Но ведь для него это особенно страшно. Вы же видели, как он сидит в
машине... ему все интересно. Если он не будет видеть, жизнь утратит для него
смысл. И я тоже не хочу больше жить.
— Не надо так говорить, Эндрю. Вы перегибаете палку. — Я поколебался.
— Извините меня, но вам следовало бы посоветоваться с врачом.
— Да я от него не выхожу, — глухо ответил Эндрю. — И сейчас тоже
наелся таблеток. Он говорит, что у меня депрессия.
Слова эти прозвучали, как звон похоронного колокола. Всего неделю назад
Поль, и вот... У меня по спине пробежала дрожь.
— И давно вы?..
— Уже больше двух месяцев. И мне становится хуже.
— А раньше у вас это бывало?
— Никогда. — Он заломил руки и уставился в пол. — Доктор говорит,
что мне надо продолжать принимать таблетки и все пройдет, но я уже на
пределе.
— Доктор прав, Эндрю. Вы должны продолжать, и все будет в порядке.
— Не верю, — пробормотал он. — Каждый день тянется, как год. Мне все
опротивело. И каждое утро я просыпаюсь с ужасом, что вот опять надо начинать
жить.
Я не знал, что ему сказать. Как помочь.
— Дать вам воды?
— Нет... спасибо.
Он снова повернул ко мне белое как мел лицо. Его темные глаза были
полны страшной пустоты.
— Какой смысл продолжать? Ведь я знаю, что мне всегда будет так же
плохо.
Я не психиатр, но мне было ясно, что людям в состоянии Эндрю не
говорят, чтобы они бросили валять дурака и взяли себя в руки. И тут меня
осенило.
— Ну хорошо, — сказал я. — Предположим, вам всегда будет плохо, но
тем не менее вы обязаны заботиться о Рое.
— Заботиться о нем? Но что я могу сделать? Он же слепнет! Ему уже
ничем нельзя помочь.
— Вы ошибаетесь, Эндрю. Именно теперь вы ему и нужны. Без вас он
пропадет.
— Не понимаю...
— Вот вы ходите с ним гулять. Постарайтесь водить его по одним и тем
же тропинкам и лугам, чтобы он как следует с ними освоился и мог свободно
там бегать. Только держитесь подальше от ям и канав.
Он сдвинул брови.
— Но ему же не будет никакого удовольствия гулять!
— Еще какое! Вот увидите!
— Да, но...
— А большой двор у вас за домом, где он бегает, вам придется содержать
в порядке, следить, чтобы в траве не валялось ничего, обо что он мог бы
ушибиться или пораниться. Да и глазные капли... Вы сами говорили, что ему от
них легче. Кто будет их закапывать, кроме вас?
— Но, мистер Хэрриот... вы же видели, как он всегда выглядывает из
машины, когда я беру его с собой...
— Будет выглядывать и дальше.
— Даже если ослепнет?
— Да! — Я положил руку ему на локоть. — Поймите, Эндрю, теряя
зрение, животные не понимают, что с ними происходит. Это все равно ужасно, я
понимаю, но Рой не испытывает тех душевных мучений, какие терзали бы
слепнущего человека.
Эндрю встал.
— Но я-то их испытываю, — сказал он с судорожным вздохом. — Я так
долго боялся, что это случится. Ночами не спал, все думал. Такая жестокая
несправедливость... Маленькая беспомощная собака, которая никому не
причиняла никакого зла...
Он заломил руки и зашагал взад и вперед по комнате.
— Вы просто сами себя изводите! — сказал я резко. — В этом вся беда.
И Рой для вас — только предлог. Вы терзаетесь, вместо того чтобы
постараться ему помочь.
— Но что я могу? Ведь все, о чем вы говорите, не сделает его жизнь
счастливее.
— Еще как сделает! Если вы по-настоящему возьметесь за это, Рою
предстоят еще долгие годы счастливой жизни. Все зависит только от вас.
Словно во сне, он взял фокса на руки и побрел по коридору к входной
двери. Он уже спускался с крыльца, когда я окликнул его:
— Показывайтесь своему доктору, Эндрю. Принимайте таблетки и не
забывайте (последние слова я выкрикнул во весь голос) — вы должны всерьез
заняться Роем!
Помня о Поле, я некоторое время жил в постоянном напряжении, но на этот
раз никто не ошеломил меня трагической новостью. Наоборот, я довольно часто
видел Эндрю Вайна — то в городе с Роем на поводке, то в машине, за лобовым
стеклом которой маячила белая мордочка, но чаще всего в лугах у реки, где
он, видимо, следуя моему совету, выбирал для прогулки ровные открытые
пространства, вновь и вновь проходя по одним и тем же тропкам.
И там у реки я однажды его окликнул:
— Как дела, Эндрю?
Он хмуро посмотрел на меня:
— Ну, он не так уж плохо находит дорогу. Конечно, я за ним приглядываю
и никогда не хожу с ним на заболоченный луг.
— Отлично. Так и надо. Ну, а вы сами?
— Вас это действительно интересует?
— Конечно.
— Сегодня у меня хороший день. — Он попытался улыбнуться. — Мне
только очень тревожно и скверно на душе. А в плохие дни меня душит страх и я
не знаю, куда деваться от отчаяния и полной беспросветности.
— Это очень грустно, Эндрю.
Он пожал плечами.
— Только не думайте, что я упиваюсь жалостью к себе. Вы же сами меня
спросили. Во всяком случае, я придумал способ, как справляться. Утром гляжу
на себя в зеркало и говорю: "Ладно, Вайн, наступает еще один жуткий день, но
ты будешь работать и будешь заниматься своей собакой".
— Вы молодец, Эндрю. И все пройдет. Пройдет бесследно — вам даже
вспоминать будет странно.
— Доктор говорит то же самое, но пока... — Он быстро перевел взгляд
на фокса: — Пошли, Рой!
Он резко повернулся и зашагал прочь. Фоксик затрусил позади. Эндрю
расправил плечи, упрямо пригнул голову, и во мне проснулась надежда — такой
яростной решимостью дышала вся его фигура.
Надежда меня не обманула: и Эндрю, и Рой вышли победителями из своего
тяжелого испытания. Я понял это уже через несколько месяцев, но ярче всего
живет в моей памяти встреча с ними года два спустя. Произошла она на той же
плоской вершине холма, где я впервые увидел Роя, когда он радостно носился
среди цветущего дрока.
Да и теперь его никак нельзя было назвать грустным: он уверенно бегал
по ровному зеленому дерну, что-то вынюхивал и время от времени безмятежно
задирал ногу у каменной ограды на склоне.
Увидев меня, Эндрю засмеялся. Он пополнел и казался другим человеком.
— Рой знает тут каждую пядь земли, — сказал он. — По-моему, это
самое любимое его место. Видите, как он блаженствует!
Я кивнул.
— Выглядит он вполне счастливым.
— Да, ему хорошо. Он ведет полную жизнь, и, честно говоря, я порой
забываю, что он слеп. — Помолчав, Эндрю добавил: — Вы тогда были правы:
предсказали, что будет именно так.
— И чудесно, Эндрю! — сказал я. — У вас ведь тоже все хорошо?
— Да, мистер Хэрриот. — Его лицо на миг омрачилось. — Вспоминая то
время, я просто не могу понять, как мне удалось выкарабкаться. Словно я
провалился в темный овраг и все-таки мало-помалу сумел выбраться на
солнечный свет.
— Да, я заметил, вы совсем такой, как прежде.
Он улыбнулся.
— Не совсем. Я стал лучше... то есть лучше, чем был раньше. Это жуткое
время пошло мне на пользу. Помните, вы сказали, что я сам себя терзаю? Потом
я понял, что только этим всю жизнь и занимался. Принимал к сердцу любую
пустячную неприятность и изводил себя.
— Можете не объяснять, Эндрю, — сказал я печально. — В этом я и сам
мастак.
— Что же, наверное, таких, как мы, много, только я достиг особого
мастерства, и вы видели, во что мне это обошлось. Собственно, выручил меня
Рой — то, что надо было о нем заботиться. — Он вдруг просиял: — Нет, вы
только поглядите!
Фоксик исследовал гниющие остатки деревянной изгороди, возможно
когда
...Закладка в соц.сетях
