Жанр: Электронное издание
BIGSMAL
...нагнулся и погладил песика.
— Не забудьте привести его к нам через десять дней, чтобы снять швы, а гипс
уберем через месяц.
Швы снимал Зигфрид, а я увидел нашего пациента только четыре недели
спустя.
П. Ч. Фелпс привел не только песика, но и двух своих дочек — одной
было шесть лет, а другой четыре года.
— Вроде бы уже пора снимать гипс, верно? — сказал он.
Я кивнул. И он, поглядев на дочек, скомандовал:
— Ну-ка, девочки, поднимите его на стол.
Они старательно ухватили нового товарища своих игр и взгромоздили его
на стол, а он отчаянно вилял хвостом и ухмылялся во всю пасть.
— По-видимому, все вышло неплохо, — заметил я.
Фелпс улыбнулся.
— Слабо сказано. Их с ним водой не разольешь. Даже выразить не могу,
сколько нам от него радости. Просто еще один член семьи.
Я достал маленькую пилу и начал кромсать гипс.
— Думаю, это взаимно. Собаки любят чувствовать себя под надежным
кровом.
— Ну, надежнее ему не найти! — Фелпс погладил каштановую шерсть и,
усмехнувшись, сказал песику: — Будешь знать, как клянчить у ларьков на
рынке. Вот полицейский тебя и забрал!
52
Пожалуй, хуже всего были вызовы на рассвете зимой. Сколько раз,
протирая слипающиеся глаза, входил я в коровники к телящейся корове, когда
стрелки еще не добрались до шести, но на ферме мистера Блэкберна кое-что
противоречило обычной рутине. И даже не кое-что, а очень многое.
Во-первых, обычно меня встречал встревоженный фермер и спешил сообщить,
как идет теленок и когда начались схватки, но на этот раз я почувствовал
себя незваным гостем. Во-вторых, я привык к коровникам с булыжным полом, где
дрожащий свет керосинового фонаря падал на деревянные перегородки и на спины
нескольких коров, но сейчас передо мной тянулся залитый ярким электрическим
светом бетонный проход, а по сторонам его — два словно бесконечных ряда
коровьих задов, разделенных перегородками из металлических труб. В-третьих,
вместо обычной утренней тишины здесь гремели подойники, ритмично
пульсировали доильные аппараты и вопили громкоговорители. Везде суетились
люди в белоснежных халатах и колпаках, и никто не обращал на меня ни
малейшего внимания.
Большая молочная ферма, какие тогда только-только появлялись в здешних
краях. Вместо одинокой фигуры на трехногом табурете, вжимающейся щекой в
коровий бок и извлекающей журчащие струйки молока, тут кружил безликий
хоровод.
Я стоял на пороге, а во дворе позади меня из черноты вверху сыпал
какой-то особенно холодный снег. Чтобы приехать сюда, я покинул теплый уют
супружеской постели, и мне казалось, что со мной могли хотя бы
поздороваться. Тут я заметил, что мимо с подойником в руке рысцой пробегает
хозяин.
— Э-эй, мистер Блэкберн! — крикнул я. — Вы мне звонили... У вас
корова телится?
Он остановился и посмотрел на меня непонимающими глазами.
— А?.. Ну да... Она вон там...
Он показал на светло-рыжую корову дальше по проходу. Узнать ее было
легко — только она одна лежала на полу.
— Давно началось? — спросил я, переводя взгляд на мистера Блэкберна,
но он уже убежал. Я кинулся за ним, нагнал его в молочной и повторил свой
вопрос.
— Ей бы вчера надо было опростаться. Вроде что-то не так. — Он начал
сливать молоко из подойника через охладитель в большой бидон.
— Вы ее прощупывали?
— Да нет, времени не было. — Он затравленно посмотрел на меня. — Мы
с утренней дойкой припоздали, а молочник ждать не станет.
Я прекрасно его понимал. Шоферы больших молочных компаний, забиравшие
бидоны, были свирепым народом. Дома у себя они могли быть любящими мужьями и
заботливыми отцами, но впадали в бешенство, если фермеры заставляли их ждать
хотя бы минуту. Винить я их не могу: они объезжали множество разбросанных
ферм, и мне не раз случалось видеть, в какое они приходили состояние,
сталкиваясь с нерасторопностью, — на них страшно было смотреть.
— Ну хорошо, — сказал я. — Могу я попросить мыло, горячей воды и
полотенце?
Мистер Блэкберн мотнул головой в сторону дальнего угла.
— Вы уж сами себя обслужите. Там все есть. А мне некогда. — И он
удалился той же деловитой рысцой. Перед молочником он трепетал явно куда
больше, чем передо мной.
Я налил ведро воды, нашел кусок мыла и перекинул через плечо полотенце.
Вернувшись в коровник к своей пациентке, я тщетно поискал взглядом дощечку с
ее кличкой. В те дни такие дощечки красовались над стойлами почти во всех
коровниках, но тут не было никаких Ромашек, Джеанни или Незабудок. Одни
номера.
Перед тем как снять пиджак, я заглянул ей в ухо: вытатуированные цифры
четко выделялись на кремово-белой поверхности. Она оказалась номером
восемьдесят седьмым.
Я снял рубашку, и тут выяснилось, что в современных коровниках, вроде
этого, из стен не торчат гвозди, на которые так удобно вешать одежду. Мне
пришлось свернуть пиджак и рубашку и отнести их в молочную. Там я отыскал
пустой мешок и при помощи шпагата приладил его к поясу, точно фартук.
По-прежнему никем не замечаемый, я вернулся, намылил руку по плечо и
ввел ее в корову. Мои пальцы коснулись теленка, только когда я забрался
очень глубоко. Это было странно: ведь ему следовало появиться на свет еще
вчера. Нащупал я верхнюю часть головы — мордочка не была обращена вперед,
как при нормальном положении плода, а повернута к груди, и ноги тоже
загибались под туловище.
И я заметил еще кое-что: обследование не вызвало ответных потуг и
корова даже не попыталась подняться с пола. С номером восемьдесят семь
что-то было очень неладно.
Лежа во всю длину на цементе, я приподнял голову, скользнул взглядом по
светло-рыжей спине с вкраплениями белых волосков, осмотрел шею и понял, что
нашел причину. Это характерное искривление! Номер восемьдесят семь, опустив
голову на грудь, вяло смотрела в стену перед собой, но своеобразный изгиб
шеи все мне объяснил.
Я встал, вымыл и вытер руки, а затем отправился на поиски мистера
Блэкберна. Нагнувшись к вымени жирной бурой коровы, он снимал стаканы с
сосков.
— У нее родильный парез, — сказал я.
— А-а! — ответил он, схватил ведро, проскользнул мимо меня и
направился к молочной.
Я пошел рядом с ним.
— Поэтому она не тужится. Матка у нее не сокращается. Она не отелится,
если не ввести ей кальция.
— Вот и хорошо! — Он так и не посмотрел на меня. — Вы его введете?
— Конечно, — сказал я вслед его удаляющейся спине.
Снаружи во мраке все еще кружили вихри снега, и я подумал, не одеться
ли мне. Чтобы тут же снова раздеваться? А, ладно! Пока я возился, отыскивая
в багажнике бутылки с кальцием и диафрагменный насос, на мою голую спину
садились и садились крупные хлопья.
Вернувшись в коровник, я поглядел вокруг в поисках помощника, но все
по-прежнему лихорадочно занимались своим делом. Значит, придется одному
опрокидывать корову на бок и вводить ей кальций в вену. Тут уж все зависит
от того, насколько глубока ее кома.
По-видимому, очень глубока! Когда я уперся ногами в нижнюю трубу
металлической перегородки и нажал обеими ладонями на плечо моей пациентки,
она сразу завалилась на бок. Чтобы удержать ее в этом положении, я лег на
нее, ввел иглу и начал накачивать кальций.
Беда была только в том, что мои ноги просунулись в станок справа прямо
под стоящую в нем корову, которая оказалась довольно нервной и без всякого
удовольствия отнеслась к тому, что между ее задними ногами вдруг появились
резиновые сапоги. Свое неодобрение она выразила тем, что несколько раз
наступила мне на лодыжки и ловко пнула меня в бедро, но я не осмеливался
пошевельнуться, потому что кальций прекрасно шел в вену.
Когда бутылка, опустела, я, подпирая мою пациентку коленями, снова
перевернул ее на грудь и ввел ей подкожно еще бутылку магнезии кальция и
фосфора. К тому времени, когда я кончил и промассировал желвак, номер
восемьдесят семь выглядела уже значительно лучше.
Я протер и убрал иглу и насос, а потом вновь намылил руки — все это не
торопясь, потому что каждая лишняя минута приносила моей пациентке новые
силы.
Стремительное действие кальция неизменно доставляло мне незатейливую
радость: когда я вновь ввел руку, разница с предыдущим исследованием была
поразительной. Матка, недавно еще такая вялая, сжала мою кисть, по телу
коровы прошла волна мощных потуг, она повернула голову, поглядела на меня и
издала негромкое мычание — не от боли, а словно говоря: "Ну, теперь я
постараюсь!"
— Вот и хорошо, милуша, — ответил я. — Я побуду с тобой, пока все не
кончится.
При других обстоятельствах меня смутила бы мысль, что ктонибудь
услышит, как я разговариваю с коровой, но здесь лязг ведер и вопли радио
надежно заглушали нашу беседу.
Предстояло еще вернуть плод в правильное положение, а это требовало
времени, но у меня было странное ощущение душевной близости с этой коровой,
потому что и она, и я словно бы никого вокруг не интересовали. Лежа ничком
на каменном полу, который с каждой секундой становился все жестче, я
чувствовал себя удивительно одиноким и заброшенным, хотя дояры то и дело
спотыкались о мое распростертое тело. Нам с номером восемьдесят седьмым
приходилось рассчитывать только на себя.
И еще мне не хватало сознания собственной важности. Самые тяжелые
усилия при долгом и сложном отеле искупаются мыслью, что ты участник
маленькой, но захватывающей драмы: встревоженный фермер, усердствующие
работники, опасность потерять теленка или корову — и ветеринар, бесспорно,
в главной роли. Пусть даже в роли злодея, но тем не менее главной. А тут я
чуть ли не статист, обозначенный в списке действующих лиц под рубрикой "и
другие". Таков, значит, облик грядущего.
И тем не менее... и тем не менее... корова-то телится, Я приподнял
нижнюю челюсть теленка и при следующей потуге вывел мордочку за край
тазового отверстия. Потом нащупал ножки и, когда новое усилие коровы
придвинуло малыша ко мне, выпрямил их. Теперь путь ему был облегчен.
Я не стал ускорять события, а просто лежал, предоставляя корове
заниматься своим делом. Но тут к ее норовистой соседке справа подошел дояр и
уже собрался надеть ей на соски стаканы доильного аппарата, как она
повернулась к нему боком, задрала хвост и обдала мою спину потоком жидкого
навоза.
Дояр повернул ее обратно, надел стаканы, схватил шланг для мытья
коровника, и секунду спустя мне в плечи ударила ледяная струя, прошлась по
торсу до брюк, а затем мой благодетель вытер мне спину запасным полотенцем
для обсушивания вымени.
— Большое спасибо, — еле выговорил я. Но благодарность моя была
искренней: наконец кто-то все-таки обратил на меня внимание!
Через полчаса показались ножки, а за ними влажный нос, который
успокоительно подергивался. Но копыта были крупные. Значит, это бычок, и его
окончательное появление на свет может потребовать дополнительных трудов.
Я приподнялся, сел и взял раздвоенные копытца в руки, потом уперся
ногами в сточный желоб, откинулся и попросил номер восемьдесят семь:
— Ну давай, старушка. Поднатужься как следует, и дело с концом.
Словно в ответ, она напрягла живот, я потянул, и теленок двинулся
вперед. Я увидел широкий лоб и пару недоумевающих глаз. Казалось, вот-вот
покажутся уши, но тут корова расслабилась, голова теленка дернулась назад и
скрылась.
— Ну-ка еще, милуша! — сказал я умоляюще, и она как будто решила
больше не тянуть, а разом покончить все дело.
Она поднатужилась, голова и плечи словно выстрелили наружу, и я дернул,
отогнав обычную паническую мысль, что круп может застрять в тазовом
отверстии. Но все обошлось, и теленок мирно соскользнул мне на колени.
Отдуваясь, я поднялся с пола и раздвинул его задние ноги.
Действительно, бычок, и прекрасный. Вырвав клок сена из кормушки, я обтер
теленка, и через две-три минуты он уже стоял, отфыркиваясь, сопя и с
интересом поглядывая вокруг.
Интересно было не только ему: его мать, натягивая цепь, изогнула шею,
несколько секунд как завороженная смотрела на маленькое создание, вдруг
появившееся в ее стойле, а потом оглушительно замычала. Вновь ухватив
теленка за ноги, я подтащил его к материнской морде, и корова после краткого
осмотра принялась вылизывать его с головы до хвоста. Я зачарованно глядел на
них, а она вдруг поднялась на ноги, чтобы продолжать вылизывание с большими
удобствами.
Я тихонько улыбнулся. Ну вот! Она совершенно оправилась от пареза и
обзавелась отличным теленком. Номеру восемьдесят семь не на что бышо
жаловаться.
Рядом со мной остановился мистер Блэкберн, и я внезапно осознал, что
суета в коровнике улеглась. Дойка кончилась.
Фермер снял белый колпак и утер лоб.
— Можно сказать, была спешка! Нынче кое-кто приболел, и я уж думал,
что мы до молочника не управимся. А он, черт такой, минуты ждать не будет.
Сколько раз я его на тракторе с бидонами догонял — не счесть!
При этих словах с кормушки, закудахтав, слетела курица. Мистер Блэкберн
протянул руку, извлек из сена только что снесенное яйцо, оглядел его и
повернулся ко мне:
— Вы небось не завтракали?
— Где уж тут!
— Ну так пусть ваша хозяйка вам яичницу сжарит. — Он вложил яйцо мне
в руку.
— Большое спасибо, мистер Блэкберн. Будет очень вкусно
Он кивнул, но продолжал стоять, глядя на корову с теленком. Молочная
ферма забирает у человека все силы; такая предрассветная суматоха была для
него привычным делом. Но я понял, что мои усилия он оценил по достоинству,
потому что он вдруг снова повернулся ко мне, улыбаясь во все свое
выдубленное лицо, и без всякого предупреждения дружески ткнул меня в грудь.
— Спасибо, Джим, старина! — сказал он и ушел.
Я оделся, влез в машину, не дыша, пристроил еще теплое яичко у лобового
стекла и опустился на сиденье с крайней осторожностью: во время душа пинты
две грязной воды угодили мне в брюки, так что ощущение было не из приятных.
Когда я тронулся, небо уже серело, возвещая приход нового дня, и по
сторонам начинали вырисовываться громады холмов — укрытые ровной белой
пеленой и невыразимо холодные.
Я взглянул на яйцо, подрагивающее у лобового стекла, и улыбнулся про
себя. Я все еще видел перед собой лицо мистера Блэкберна, вдруг просиявшее
улыбкой, ощущал толчок в грудь и испытывал какое-то глубокое успокоение.
Пусть системы ведения сельского хозяйства меняются, но ведь коровы,
телята и йоркширские фермеры остаются прежними!
Я словно опять слышу, как Джордж Уилкс, аукционщик, вдруг объявил
однажды вечером в "Гуртовщиках":
— Такого отличного бар-терьера я еще не видывал!
И, нагнувшись, он потрепал косматую голову Тео, торчавшую из-под
соседнего табурета.
Я подумал, что определение "бар-терьер" очень подходит Тео. Это был
небольшой песик, в основном белый, если не считать нелепых черных полосок по
бокам, а его морда тонула в пушистой шерсти, которая делала его очень
симпатичным и даже еще более загадочным.
Поль Котрелл поглядел на него со своего высокого табурета.
— Что он про тебя говорит, старина? — произнес он утомленно, и при
звуке любимого голоса песик, виляя хвостом, выскочил из своего убежища.
Тео значительную часть своей жизни проводил между четырьмя
металлическими нождами табурета, облюбованного его хозяином. Конечно, я и
сам заходил сюда с Сэмом, моим псом, и он пристраивался у меня под
табуретом. Но это случалось редко, от силы два раза в неделю, а Поль Котрелл
каждый вечер с восьми часов сидел в "Гуртовщиках" перед пинтовой кружкой у
дальнего конца стойки, неизменно сжимая в зубах маленькую изогнутую трубку.
Для человека умного, образованного и далеко еще не старого — он был
холостяком лет под сорок — подобное прозябание казалось непростительно
бесплодным.
Когда я подошел к стойке, он обернулся ко мне:
— Здравствуйте, Джим. Разрешите угостить вас?
— Буду очень благодарен, Поль, — ответил я. — Кружечку.
— Ну и чудесно! — Он взглянул на буфетчицу и произнес с
непринужденной учтивостью: — Мойра, можно вас побеспокоить?
Мы попивали пиво и разговаривали. Сначала о музыкальном фестивале в
Бротоне, а потом о музыке вообще. И в этой области, как во всех других,
которых мы касались, Поль, казалось, был очень осведомлен.
— Значит, Бах вас не слишком увлекает? — лениво спросил он.
— По правде говоря, не очень. Некоторые вещи — безусловно, но в целом
я предпочитаю более эмоциональную музыку. Элгар, Бетховен, Моцарт. Ну и
Чайковский, хотя вы, снобы, наверное, поглядываете на него сверху вниз.
Он пожал плечами, пыхнул трубочкой и, приподняв бровь, с улыбкой
посмотрел на меня. Я поймал себя на мысли, что ему очень не хватает монокля.
Но он не стал петь хвалы Баху, хотя, по-видимому, предпочитал его всем
другим композиторам. Он вообще никогда ничем не восторгался и выслушивал мои
излияния по доводу скрипичного концерта Элгара с той же легкой улыбкой.
Поль Котрелл родился в южной Англии, но местные старожилы давно
простили ему этот грех, потому что он был приятен, остроумен и, сидя в своем
излюбленном уголке в "Гуртовщиках", радушно угощал всех знакомых. Меня
особенно привлекало его чисто английское обаяние, легкое и небрежное. Он
всегда был спокоен, безупречно вежлив и застегнут на все пуговицы.
— Раз уж вы здесь, Джим, — сказал он, — так нельзя ли попросить вас
взглянуть на лапу Тео?
— С удовольствием. (Такова уж профессия ветеринара: всем кажется, что
в часы отдыха для него нет ничего приятнее, чем предлагать советы или
выслушивать описание симптомов.) Давайте его сюда.
— Тео! — Поль похлопал себя по коленям, и песик, радостно блеснув
глазами, мгновенно вспрыгнул на них. Как всегда, я подумал, что Тео
следовало бы сниматься в кино: эта мохнатая смеющаяся мордочка завоевала бы
все сердца. Такие собаки — неотразимая приманка для кинозрителей в любом
уголке мира.
— Ну-ка, Тео, — сказал я, забирая его на руки. — Так что с тобой?
Поль указал мундштуком трубки на правую переднюю лапу:
— Вот эта. Он последние дни что-то прихрамывает.
— Ах так! — Я перевернул Тео на спину и засмеялся. — Сломанный
коготь, только и всего. Наверное, неудачно наступил на камень. Минуточку! --
Я сунул руку в карман за ножницами, без которых не выходил из дома, щелкнул
ими — и операция была закончена.
— Только и всего? — спросил Поль.
— Да.
Насмешливо вздернув бровь, он поглядел на Тео.
— Из-за такой безделицы ты поднял столько шума? Иди-ка на место! — И
он щелкнул пальцами.
Песик послушно спрыгнул на ковер и скрылся в своем убежище под
табуретом. И в эту секунду я вдруг понял суть обаяния Поля — обаяния,
которое так часто внушало мне восхищение и зависть: он ничего не принимал
слишком близко к сердцу! Своего пса он, конечно, любил — повсюду брал его с
собой, регулярно гулял с ним по берегу реки, — но в нем не чувствовалось
той озабоченности, той почти отчаянной тревоги, какую я часто замечал у
хозяев собак, даже если речь шла о самом пустячном заболевании. Вот у них
сердце болело — как и у меня самого, когда дело касалось моих собственных
четвероногих друзей.
И разумеется, Поль был совершенно прав. Зачем осложнять себе жизнь?
Отдавая сердце, становишься таким беззащитным! А Поль шел своим путем,
спокойный и неуязвимый. Обаятельная небрежность, непринужденная вежливость,
невозмутимость — все это опиралось на самый простой факт: его ничто не
задевало понастоящему!
Но и постигнув его характер, я продолжал ему завидовать: слишком уж
часто становился я жертвой своей эмоциональности. Как, наверное, приятно
быть таким, как Поль! И чем больше я думал, тем яснее видел, насколько
хорошо все согласуется одно с другим. Он не женился, потому что был не
способен глубоко полюбить. И даже Бах с его математической музыкой прекрасно
укладывался в эту схему.
— По-моему, столь сложная операция стоит еще одной кружки, Джим! — Он
изогнул губы в своей обычной улыбке. — Если, конечно, вы не потребуете
более высокого гонорара.
Я засмеялся. Нет, он мне все равно нравился. Всякий человек скроен
по-своему и поступает в согласии со своей природой, но, взяв вторую кружку,
я снова подумал о том, насколько свободна от забот его жизнь. Он занимал
хорошую должность в каком-то правительственном учреждении в Бротоне, не знал
домашних тягот и каждый вечер сидел, потягивая пиво, на одном и том же
табурете, под которым лежала его собака. Легкое, ничем не омраченное
существование.
Он давно уже стал неотъемлемой принадлежностью Дарроуби, частью всего,
что мне так нравилось, и, поскольку я не люблю перемен, на душе становилось
тепло при мысли, что когда бы я ни завернул к "Гуртовщикам", в углу
обязательно будет сидеть Поль Котрелл, а из-за его ног — выглядывать
косматая мордочка Тео.
Именно это подумал я как-то вечером, когда зашел туда перед самым
закрытием.
— У него могут быть глисты? — Вопрос был задан типично небрежным
тоном.
— Не знаю, Поль. А почему вы спрашиваете?
Он попыхтел трубкой.
— Просто мне последнее время кажется, что он немножко похудел. Сюда,
Тео!
Песик, вскочивший на колени к хозяину, выглядел таким же бодрым, как
всегда, и, когда я приподнял его, быстро лизнул мне руку. Но, действительно,
ребра у него чувствовались.
— М-да, — сказал я. — Возможно, он чуточку похудел. Но глистов вы не
видели?
— Собственно говоря, нет.
— Даже отдельных беловатых сегментов вокруг заднего прохода?
— Нет, Джим. — Он покачал головой и улыбнулся.-- Правда, я особенно
не вглядывался, старина.
— Ну хорошо. На всякий случай дадим ему глистогонное. Завтра вечером я
захвачу с собой таблетки. Вы будете тут?..
Бровь чуть-чуть поднялась.
— Думаю, это более чем вероятно.
Таблетки для Тео я принес, но затем несколько недель у меня ве было
свободной минуты, чтобы посидеть в "Гуртовщиках". Когда же я наконец туда
добрался, то оказалось, что именно в эту субботу там устроил танцы местный
спортивный клуб. Из зала доносилась музыка, маленький бар был битком набит,
а любителей домино оттеснили в дальний угол смокинги и бальные платья.
Оглушенный шумом и духотой, я пробрался к стойке. Все вокруг было
неузнаваемо, и только Поль Котрелл, как всегда, силел на своем табурете у
дальнего ее конца.
Я протиснулся к нему и увидел на нем его обычный твидоиый пиджак.
— Вы не танцуете, Поль?
Он прищурил глаза, медленно покачал головой и улыбнулся мне над своей
изогнутой трубочкой.
— Это занятие не для меня, старина, — сказал он. — Слишком уж
смахивает на работу.
Я взглянул вниз и убедился, что еще кое-что осталось прежним: Тео
сжался под табуретом, стараясь держать нос вне досягаемости ботинок и
туфель. Я заказал две кружки пива, и мы попытались разговаривать, но
перекричать нестройный гул голосов оказалось нелегким делом. Между нами к
стойке то и дело просовывались чьи-то руки, раскрасневшиеся лица наклонялись
к нам, громко здороваясь. И почти все время мы просто посматривали по
сторонам.
Вдруг Поль придвинулся поближе и сказал мне на ухо:
— Я все это время давал Тео ваши таблетки, но он по-прежисму худеет.
— Неужели? — рявкнул я в ответ. — Это странно!
— Да... Вы бы его не посмотрели?
Я кивнул, он щелкнул пальцами, и песик тут же взлетел к нему на колени.
Я забрал его к себе и сразу же почувствовал, что он стал много легче.
— Вы правы, — крикнул я. — Он продолжает худеть.
Придерживая песика на левом колене, я оттянул ему веко, увидел, что
конъюнктива очень бледна, и снова крикнул:
— Заметная анемия.
Я начал ощупывать мохнатую мордочку и, дойдя до угла челюсти,
обнаружил, что заглоточные лимфатические узлы очень увеличены. Непонятно...
Какая-то болезнь ротовой полости или глотки? Я растерянно поглядел вокруг,
злясь на то, что Поль с таким упорством советуется со мной о своей собачке в
"Гуртовщиках". Не могу же я уложить ее на стойке посреди кружек и стаканов!
Я попробовал ухватить Тео покрепче, чтобы заглянуть ему в горло, моя
ладонь скользнула под переднюю лапу, и у меня защемило сердце: подмышечный
узел тоже был сильно увеличен. Я торопливо провел пальцами под задней
ногой... Паховый узел выпирал из-под кожи, как голубиное яйцо. И
подвздошный... Я продолжал лихорадочно ощупывать. Все поверхностные
лимфатические узлы были в несколько раз больше нормальной величины.
Болезнь Ходжкина... На несколько секунд я перестал слышать крики, смех,
музыку. Потом взглянул на Поля, который спокойно смотрел на меня, попыхивая
трубочкой. Как сказать ему в такой обстановке? Он спросит меня, что это за
болезнь, и мне придется ответить, что это рак лимфатической системы и его
песик обречен.
Стараясь собраться с мыслями, я поглаживал мохнатую голову я смешную
бородатую мордочку, повернутую ко мне. Сзади наваливались люди, тянулись
руки, пронося мимо меня кружки с пивом, рюмки с виски и джином, какой-то
толстяк обнял меня за шею...
— Поль! — сказал я, наклоняясь к нему.
— Да, Джим?
— Может быть... Может быть, вы зайдете ко мне с Тео завтра утром? В
воскресенье мы начинаем прием в десять.
Его брови дернулись, потом он кивнул:
— Отлично, старина.
Я не стал допивать свое пиво. Проталкиваясь к двери, я оглянулся и
увидел, как мохнатый хвост исчезает под табуретом.
...Закладка в соц.сетях
