Жанр: Электронное издание
BIGSMAL
...о приезда, но на
всякий случай я сделал ей инъекцию легкого снотворного. На обратном пути мне
вдруг пришла в голову блестящая мысль, и я свернул на дорогу, которая вела в
обход городка к кварталу современных особнячков, где жила мисс Уэстермен.
Остановив машину у номера десятого, я пошел по дорожке к крыльцу.
И действительно, там, уютно свернувшись на коврике, лежал Хэмиш. Он с
сонным удивлением посмотрел на меня.
— Идем, милый, — сказал я, нагибаясь. — Ты куда умнее нас. И как мы
раньше не сообразили?
Я посадил его на сиденье рядом с собой, и, едва машина тронулась, он
уперся передними лапами в приборную доску и начал с интересом рассматривать
шоссе, развертывавшееся в лучах фар. Поразительно невозмутимый песик!
Остановившись перед Скелдейл-Хаусом, я взял Хэмиша под мышку, поднялся
на крыльцо и уже собирался повернуть дверную ручку, как вдруг вспомнил все
шуточки Тристана, все розыгрыши, которые он мне устраивал: ложные телефонные
вызовы, привидение у меня в спальне, и то, и другое, и третье. Собственно
говоря, хотя мы и были друзьями, он никогда не упускал случая подурачить
меня. На моем месте он был бы сейчас со мной беспощаден. И вот, вместо того
чтобы, по обыкновению, просто войти, я нажал на звонок и несколько секунд не
отнимал пальца от кнопки.
Сначала внутри царила могильная тишина, и я представил себе, как он
ежится в кресле, собираясь с духом, чтобы встать и пойти навстречу грозной
судьбе. Затем коридор осветился, и, внимательно вглядываясь в дверное
стекло, я увидел, что из-за угла коридора выдвинулся нос, а затем
настороженный глаз. Мало-помалу появилось все лицо, и тут Тристан узнал мою
ухмыляющуюся физиономию и ринулся по коридору, потрясая кулаками.
В своем расстроенном состоянии он был вполне способен отдубасить меня
хорошенько, но стоило ему увидеть Хэмиша, как все остальное вылетело у него
из головы. Схватив лохматого песика, он принялся его ласкать.
— Миленькая собачка, умненькая собачка, — ворковал он, рысью
возвращаясь в гостиную. — У-у, красавчик!
Он нежно уложил его в корзинку; Хэмиш поглядел вокруг с выражением,
яснее всяких слов говорившим: "Э-гей, а мы снова тут!" — опустил голову на
лапы и тут же уснул.
Тристан рухнул в кресло и уставился на меня остекленевшими глазами.
— Мы, конечно, спасены, Джим, — прошептал он. — Но после этого
вечера я уже никогда не стану прежним. Я пробежал десятки миль, звал его и
чуть не лишился голоса. Не знаю, как я остался жив, можешь мне поверить.
Я тоже испытывал бесконечное облегчение, тем более что мисс Уэстермен
явилась через какие-то десять минут и мы еще острее почувствовали, как
близка была неминуемая катастрофа.
— Миленький мой! — воскликнула она, когда Хэмиш прыгнул ей навстречу,
растянув губы и неистово подергивая обрубком хвоста. — Я весь день так о
тебе тревожилась!
Она нерешительно посмотрела на ухо, усаженное рядами пуговок.
— Насколько лучше оно выглядит без этой ужасной опухоли! И как
аккуратно вы прооперировали! Благодарю вас, мистер Хэрриот, и вас тоже,
молодой человек.
Тристан, кое-как поднявшийся на ноги, когда она вошла, слегка
поклонился, а я проводил ее до дверей.
— Через полтора месяца снимем швы, — сказал я ей вслед и кинулся
назад в гостиную.
— Зигфрид подъехал! Хотя бы сделай вид, что ты занимался.
Тристан подскочил к книжным полкам, схватил "Бактериологию" Гейгера и
Дэвиса, записную книжку и нырнул в кресло. Когда вошел его брат, он был
погружен в чтение.
Зигфрид остановился перед камином, грея руки. Он порозовел, и вид у
него был самый благодушный.
— Я только что говорил с мисс Уэстермен, — объявил он.-- Она очень
довольна. Вы оба молодцы.
— Спасибо, — сказал я, но Тристану некогда было отвечать: он
штудировал учебник, делая пометки в записной книжке. Зигфрид зашел за спинку
кресла и поглядел на открытую страницу.
— А-а, Clostridium septique, — пробормотал он со снисходительной
улыбкой. — Да, бациллы этой группы стоит подучить. Без них ни один экзамен
не обходится. — Он потрепал брата по плечу. — Рад видеть, что ты взялся за
ум. А то последнее время ты только шалопайничал. Вечер за учебниками тебе
очень полезен. Верно, Джеймс? — Он повернулся ко мне: — Вы сами ему
скажите! Еще несколько таких вечеров, и он может ничего не опасаться.
— Совершенно верно.
— Наверстает все потерянное.
— Безусловно.
— Так-то! — И Зигфрид ушел спать.
58
Иногда нас отпускали в город. И вероятно, потому, что я недавно стал
отцом, мое внимание на улицах неизменно привлекали детские коляски. Чаще
всего их катили женщины, но иной раз можно было увидеть с коляской и
мужчину. В городе такое зрелище, впрочем, ничего особенного собой не
представляет. Другое дело, если мужчина толкает перед собой коляску по
пустынному проселку. И тем более, если в коляске едет большая собака.
Именно это я увидел как-то утром в холмах над Дарроуби и невольно
притормозил. В последние недели эта странная пара уже несколько раз
попадалась мне на глаза, и было очевидно, что она появилась в наших краях
совсем недавно.
Когда я поравнялся с коляской, мужчина посмотрел на меня, приветственно
поднял руку и улыбнулся. Эта улыбка на черном от загара лице была
удивительно дружелюбной. Я дал ему на вид лет сорок. Загорелая шея не
стянута ни галстуком, ни воротничком, линялая полосатая рубаха расстегнута
на груди, хотя день выдался холодный.
Я невольно задумался, кто он такой и чем занимается. Костюм, состоявший
из ветхой замшевой куртки для гольфа, вельветовых брюк и крепких сапог,
ничего мне не сказал. Многие, возможно, сочли бы его просто бродягой, но в
нем чувствовалась деловитая энергия, необычная для людей такой категории.
Я опустил стекло дверцы, и щеку мне обжег ледяной ветер йоркширского
марта.
— Утро нынче морозное, — заметил я.
Он как будто удивился.
— Ага, — сказал он после паузы. — Похоже, что так.
Я поглядел на коляску, старую и ржавую, на восседающею в ней большого
пса. Это был ларчер — помесь колли с грейхаундом. Он ответил мне взглядом,
полным спокойного достоинства.
— Хороший пес, — сказал я.
— Джейк-то? Еще какой! — Он снова улыбнулся, открыв ровные белые
зубы. — Лучше не найти.
Я кивнул на прощание и поехал дальше, но они еще долго отражались в
зеркале заднего вида: коренастый мужчина, который бодро шагал, откинув
голову и расправив плечи, и большой пятнистый пес, возвышающийся над детской
коляской, точно статуя.
Новая встреча с этой поразительной парой не заставила себя ждать. Я
осматривал зубы ломовой лошади во дворе фермы и вдруг заметил, что выше по
склону, за конюшней, у каменной стенки, стоит на коленях какой-то человек, а
рядом возле детской коляски сидит на траве большая собака.
— Э-эй! Кто это? — спросил я у фермера, кивнув на холм.
Он засмеялся:
— Это Родди Трэверс. Вы его знаете?
— Нет. Как-то перекинулся с ним словом на дороге, и все.
— На дороге? Это верно. — Он кивнул. — Родди только там и увидишь.
— Но кто он? Откуда?
— Вроде бы он йоркширец, только точно не знаю. Да и никто не знает. Но
я вам одно скажу: руки у него золотые. За что ни возьмется, все сделает.
— Да, — сказал я, наблюдая, как Трэверс ловко укладывает плоские
камни, заделывая пролом в стене. — Теперь ведь мало кто берется чинить эти
ограды.
— Верно. Работа не из простых, а умельцев все меньше становится. Родди
тут мастер. Ну да ему все по плечу — что изгороди ставить, что канавы
копать, что за скотиной ходить.
Я взял напильник и начал обтачивать острые углы на коренных зубах
лошади.
— И долго он у вас останется?
— Как кончит со стенкой, так и уйдет. Я бы его подзадержал, да только
он никогда в одном месте долго не остается.
— Но где-то у него есть же свой дом?
— Нету. — Фермер снова засмеялся. — Родди живет налегке. Все его
добро у него в коляске.
На протяжении следующей недели, пока весна мало-помалу вступала в свои
права и на солнечных склонах высыпали первоцветы, я часто видел Родди — то
где-нибудь на дороге, то лихо орудующего лопатой в канаве, опоясывающей
луга. И всегда тут же был Джейк — трусил рядом или сидел и смотрел, как он
работает. Но встретились мы снова, только когда я вакцинировал овец мистера
Паусона от размягченной почки.
Всего их было три сотни, и работники загоняли по нескольку овец в
маленький закут, где Родди хватал их и удерживал, пока я делал прививку.
Оказалось, что и в этом он мастер. Полудикие овцы с холмов пулей
проскакивали мимо него, но он спокойно ловил их за длинную шерсть, иногда
даже в прыжке, и задирал передние ноги так, чтобы открылся голый участочек
кожи под мышкой, который природа, словно нарочно, создала для иглы
ветеринара. Снаружи на открытом склоне в своей обычной позе сидел большой
ларчер и с легким интересом посматривал на местных собак, которые рыскали
между загонами, но ни в какое общение с ними не вступал.
— А он у вас хорошо воспитан, — заметил я.
Родди улыбнулся:
— Да, Джейк не будет бегать туда-сюда, мешая людям. Он знает, что
должен сидеть там, пока я не кончу. Вот он и сидит.
— Причем, судя по его виду, вполне этим доволен. — Я снова взглянул
на Джейка, такого спокойного и счастливого. — И жизнь он ведет чудесную,
странствуя с вами повсюду.
— Что так, то так, — вмешался мистер Паусон, пригнавший новую порцию
овец. — Никаких забот не знает, прямо как его хозяин.
Родди промолчал, но когда овцы вбежали в закут, он выпрямился и перевел
дух. Ему приходилось нелегко, и по его лбу стекали струйки пота, но взгляд,
которым он обвел вересковую пустошь и встающий за ней склон холма, был
исполнен удивительной безмятежности. И тут он сказал:
— Пожалуй, так оно и есть. Нам с Джейком тревожиться не из-за чего.
Мистер Паусон весело ухмыльнулся:
— Вот это ты правду сказал, Родди. Ни жены, ни ребят, ни взносов по
страховке, ни долга в банке — не жизнь у тебя, а малина.
— Оно так, — заметил Родди. — Да ведь и денег тоже нету.
Фермер бросил на него лукавый взгляд:
— Значит, что же? У тебя на душе поспокойнее было бы, если бы ты
отложил деньжат на черный день?
— Да нет! С собой же их таскать не будешь, а пока человеку на расходы
хватает, с него и довольно.
В этих словах не было ничего особенно оригинального, но я запомнил их
на всю жизнь. Потому что сказал их Родди — и сказал с неколебимым
убеждением.
Когда я кончил и овцы радостно затрусили назад в луга, я повернулся к
Родди:
— Большое спасибо. Мне куда легче работать, когда у меня такой
помощник, как вы. — Я вынул сигареты. — Хотите?
— Нет, спасибо, мистер Хэрриот. Я не курю.
— Неужели?
— Ага. И не пью. — Он мягко улыбнулся мне, и я вновь почувствовал в
нем особое душевное и физическое здоровье. Он не пил, не курил, трудился под
открытым небом, не ища материальных благ, не мучась честолюбивыми желаниями,
— вот откуда эти ясные глаза, свежее лицо и крепкие мышцы. Он не выглядел
дюжим силачом, но в нем было что-то несокрушимое.
— Ну, Джейк, пора обедать, — сказал он, и большой пес радостно
запрыгал вокруг него. Я ласково заговорил с Джейком, а он в ответ бешено
завилял хвостом и дружески повернул ко мне узкую красивую морду. Я погладил
его, потрепал за ушами
— Какой красавец, Родди! Лучше не найти, как вы тогда сказали.
Я пошел в дом вымыть руки и на крыльце оглянулся. Они устроились под
оградой: Родди раскладывал на земле термос и пакет с едой, а Джейк
нетерпеливо на него поглядывал. Ветер свистел над оградой, на них лились
солнечные лучи, и оба выглядели удивительно счастливыми.
— Он, знаете, гордый, — сказала фермерша, когда я нагнулся над
раковиной. — Разве ж я его не накормила бы? Но он в кухню не пойдет, а
сидит вот так со своей собакой.
Я кивнул.
— А где он спит, когда работает на фермах?
— Да где придется. На сеновале, в амбаре, а то и под изгородью. У нас
он ночует в свободной комнате. Да его всякий в дом пригласит, потому что он
на редкость опрятный.
— Вот как? — Я взял висевшее на крюке полотенце. — Значит,
независимый человек.
Она задумчиво улыбнулась:
— Что есть, то есть. Ему, кроме его собаки, никто не нужен. — Она
вытащила из духовки благоухающую сковороду жареной ветчины и поставила ее на
стол. — Но я вам вот что скажу: другого такого поискать. Родди Трэверс всем
нравится, уж очень он хороший человек.
Родди оставался в окрестностях Дарроуби все лето, и я постоянно видел
его то на фермах, то с детской коляской на дороге. Во время дождя он
облачался в рваное габардиновое пальто, слишком для него длинное, но все
остальное время расхаживал в куртке для гольфа и вельветовых брюках. Не
знаю, как он обзавелся своим гардеробом, но конечно, в гольф он ни разу в
жизни не играл. Это была еще одна из окружавших его маленьких тайн.
Как-то утром в начале октября я встретил его на проселке среди холмов.
Ночью подморозило и пастбища побелели — каждая травинка была обведена
жесткой каймой инея.
Я был закутан до ушей и постукивал пальцами в перчатках, чтобы согреть
их, но первое, что я увидел, опустив стекло, была голая грудь под
расстегнутой рубашкой без воротничка.
— Доброго вам утра, мистер Хэрриот, — сказал он. — Рад, что мы
встретились. — Он помолчал и одарил меня своей безмятежной улыбкой. — Тут
еще работки недели на две, а потом я пойду дальше.
— Ах так! — Я уже познакомился с ним достаточно близко, чтобы не
спрашивать, куда он собрался, и просто поглядел на Джейка, обнюхивавшего
трапу на обочине. — Как вижу, сегодня он решил прогуляться.
Родди засмеялся:
— Ну, иногда ему побегать хочется, а иногда прокатиться. Сам решает.
— Ну что же, Родди, — сказал я, — до новой встречи. Желаю вам всего
хорошего.
Он помахал мне и бодро зашагал по замерзшей дороге, а меня охватило
странное ощущение утраты.
Но я поторопился. Часов в восемь вечера раздался звонок в дверь. Я
открыл и увидел на крыльце Родди. Позади него в морозных сумерках маячила
вездесущая коляска.
— Вы моего пса не поглядите, мистер Хэрриот?
— А что с ним?
— Толком не знаю. Вроде бы... как обмирает.
— Обмирает? Джейк? На него это как-то не похоже. А кстати, где он?
Родди указал назад.
— В коляске. Под брезентом.
— Хорошо. — Я распахнул дверь пошире. — Везите его в дом.
Родди ловко втащил заржавелую колымажку на крыльцо и под скрипы и
взвизгивания колес покатил ее по коридору к смотровой. Там он отстегнул
застежки, откинул брезент, и в ярком свете ламп я увидел вытянувшегося под
ним Джейка. Его голова лежала на свернутом габардиновом пальто, а по
сторонам ютилось все земное имущество его хозяина: перевязанный бечевкой
узелок со сменной рубашкой и носками, пачка чая, термос, нож с ложкой и
старый армейский ранец.
Пес поднял на меня полные ужаса глаза, я погладил его и почувствовал,
что все его тело дрожит мелкой дрожью.
— Пока оставьте его в коляске, Родди, и расскажите поточнее, что с ним
такое.
Он сплел подрагивающие пальцы.
— Это днем началось. Бегал себе в траве, радовался и вдруг свалился,
вроде как в припадке.
— В каком припадке?
— Напрягся весь и упал на бок. Лежит, задыхается, на губах пена. Я уж
думал, ему конец. — Глаза Родди расширились, уголки рта задергались при
одном воспоминании об этой минуте.
— И долго это длилось?
— Да несколько секунд. А потом вскочил, словно ннчего и не было.
— Но затем все повторилось снова?
— Ага. И опять, и опять. Я чуть не свихнулся. А в промежутках он
словно совсем здоров. Ну совсем здоров, мистер Хэрриот!
Зловещие симптомы начинающейся эпилепсии?
— Сколько ему лет? — спросил я.
— В феврале пять сравнялось.
Ну во всяком случае, для эпилепсии поздновато. Я взял стетоскоп и
прослушал сердце. Слушал я очень внимательно, но в ушах у меня раздавались
только быстрые частые удары, вполне нормальные для испуганного животного.
Никаких отклонений. Температура тоже оказалась нормальной.
— Давайте положим его на стол, Родди. Беритесь сзади
Большой пес бессильно повис у нас на руках, но, немного полежав на
гладком столе, робко посмотрел вокруг, осторожно приподнялся и сел. Потом
лизнул щеку хозяина, и хвост между задними лапами завилял.
— Вы только посмотрите! — воскликнул Родди. — Опять он совсем
здоров. Будто ничего с ним и не было.
И действительно, Джейк совсем ободрился. Он раза два покосился на пол,
потом вдруг спрыгнул со стола, подбежал к хозяину и положил лапы ему на
грудь, отчаянно виляя хвостом.
Я оглядел его.
— Ну вот и прекрасно. Мне он было не понравился, но, повидимому, все
прошло. Я сейчас...
Испуганно замолчав, я уставился на Джейка. Он соскользнул на пол и
широко раскрыл пасть в отчаянной попытке вздохнуть. Судорожно хрипя и
пошатываясь, он побрел по комнате, наткнулся на коляску и упал на бок.
— Да что же это... Быстрей! Положим его на стол! — Я ухватил пса
поперек живота, и мы взвалили его назад на стол.
Я тупо смотрел на распростертое тело. Джейк уже не пытался вздохнуть.
Он был без сознания и не дышал. Я нащупал пульс под задней лапой — частый,
хотя и слабый... Но он же не дышит!
Смерть могла наступить в любую секунду, а я беспомощно стою рядом, и от
всех моих ученых познаний нет никакого толку. В полном отчаянии я хлопнул
пса ладонью по ребрам.
— Джейк! — крикнул я. — Да что с тобой, Джейк?
Словно в ответ, ларчер хрипло задышал, веки у него задергались и он
посмотрел по сторонам. Но он все еще был скован смертельным страхом, и я
начал ласково поглаживать его по голове.
Долгое время мы молчали, потом пес оправился, сел и посмотрел на нас
спокойными глазами.
— Ну вот, — тихо сказал Родди. — Опять то же самое. Ну ничего не
понимаю! А ведь я кое-чего про собак знаю.
Я промолчал. Я тоже ничего не понимал, а ведь я был дипломированным
ветеринаром.
— Родди, это был не припадок, — сказал я наконец. — Он давился.
Что-то перекрывает дыхательное горло. — Я вынул из нагрудного кармана
электрический фонарик. — Сейчас погляжу.
Раскрыв Джейку пасть, я прижал указательным пальцем язык и посветил
фонариком. Он был добродушным, флегматичным псом и не пытался вырваться, но
я все равно не увидел ничего ненормального. Про себя я отчаянно надеялся,
что обнаружу где-нибудь в глотке застрявший кусок кости, но луч тщетно
скользил по розовому языку, по здоровым миндалинам и поблескивающим задним
зубам. Нигде ничего.
Я попробовал запрокинуть его голову еще больше, и тут он весь напрягся,
а Родди вскрикнул:
— Опять начинается!
Он не ошибся. Я в ужасе смотрел, как пятнистое тело вновь
распростерлось на столе. Вновь пасть разинулась, а на губах запузырилась
пена. Вновь дыхание остановилось и грудная клетка замерла в неподвижности.
Шли секунды, я шлепал ладонью по ребрам, но теперь это не помогало. Мне
вдруг стала ясна вся трагичность происходящего: это же был не просто пес,
для Родди это было самое близкое в мире существо, а я стою и смотрю, как он
издыхает.
И тут я услышал слабый звук, глухой кашель, от которого губы собаки
даже почти не дрогнули.
— Черт подери! — крикнул я. — Он же давится, давится! Значит, там
что-то должно быть!
Опять я приподнял голову Джейка и сунул фонарик в пасть, и тут — я
никогда не перестану этому радоваться! — пес снова кашлянул, узкая
голосовая щель приоткрылась и на миг показала причину удушья. Там за
провисающим надгортанником я увидел что-то вроде горошины.
— По-моему, камешек! — ахнул я. — Над самой трахеей.
— В кадыке, что ли?
— Вот именно. И камешек этот время от времени перекрывает дыхательную
трубку, точно шариковый клапан. — Я встряхнул голову Джейка. — Сейчас я
сместил камешек, и вот видите, он уже приходит в себя.
Вновь Джейк ожил и задышал ровно.
Родди провел ладонью по узкой голове, по спине, по мощным мышцам задних
ног.
— Но... но он же опять будет давиться?
Я кивнул.
— Боюсь, что да.
— А потом камешек застрянет поплотнее и он задохнется? — Родди
побелел.
— Вполне возможно. Поэтому камешек необходимо извлечь.
— Как же?..
— Вскрыть горло. И немедленно. Другого выхода нет.
— Ладно. — Он сглотнул. — Делайте. Если он опять свалится, я не
выдержу.
Я хорошо понимал, что он чувствует. У меня у самого подгибались колени,
и я боялся, что могу потерять сознание, если Джейк снова начнет давиться.
Схватив ножницы, я быстро выстриг шерсть с нижней поверхности горла.
Дать общий наркоз я не рискнул, а сделал местную анестезию. Потом протер
участок спиртом. К счастью, в автоклаве лежали уже стерилизованные
инструменты, я вынул из него поднос и поставил на каталку рядом со столом.
— Крепче держите голову, — хрипло скомандовал я и взял скальпель.
Я рассек кожу, фасцию, тонкие слои грудинно-подъязычной и
лопаточно-подъязычной мышц и обнажил вентральную поверхность гортани. На
живой собаке я никогда ничего подобного не делал, но тут было не до
колебаний. Еще две-три секунды, чтобы рассечь слизистую оболочку и заглянуть
внутрь.
Вот он! Действительно камешек. Серый, блестящий и совсем маленький.
Однако достаточно большой, чтобы убить.
Необходимо было быстро извлечь его точным движением, чтобы не
протолкнуть в трахею. Я откинулся, порылся в инструментах, взял
анатомический пинцет и занес его над разрезом. Конечно, у великих хирургов
руки так не трясутся и они не пыхтят. Но я стиснул зубы и ввел пинцет в
разрез. Когда я подвел его к камешку, моя рука, словно по волшебству,
перестала дрожать.
Пыхтеть я тоже перестал. Собственно говоря, я ни разу не вздохнул, пока
очень медленно и осторожно извлекал блестящий камешек наружу. Но вот он с
легким стуком упал на стол.
— Это он? — шепотом спросил Родди.
— Да. — Я взял иглу и шелк. — Все в порядке.
На зашивание ушло всего несколько минут, но под конец Джейк уже
нетерпеливо перебирал лапами и поглядывал вокруг блестящими глазами. Он
словно понимал, что все неприятности позади.
Родди вернулся с ним через десять дней снять швы. Собственно говоря,
это было его последнее утро в наших краях, и, вытащив несколько шелковых
петелек из отлично зажившей ранки, я проводил его до дверей, а Джейк
крутился возле нас.
На тротуаре у крыльца во всем своем дряхлом ржавом величии стояла
старая коляска. Родди откинул брезент.
— Ну-ка! — сказал он, и большой пес вспрыгнул на свое привычное
место.
Родди взялся за ручку обеими руками, и осеннее солнце, вдруг выплывшее
из-за туч, внезапно озарило картину, успевшую стать такой знакомой и
привычной. Куртка для гольфа, расстегнутая рубашка, загорелая грудь,
красавец пес, небрежно посматривающий по сторонам со своего высокого трона.
— Ну, всего хорошего, Родди, — сказал я. — Думаю, вы сюда еще
вернетесь.
Он обернулся, и я снова увидел его улыбку.
— Да, наверное.
Он толкнул коляску, и они отправились в путь — нелепая повозочка
скрипела, а Джейк мягко покачивался в ней. И тут я вспомнил то, что увидел
под брезентом в тот вечер в операционной. Ранец, в котором, конечно,
хранятся бритва, полотенце, мыло и еще другие мелочи. Пачка чая, термос. И
еще кое-что — старая помятая фотография молодой женщины, случайно
выскользнувшая из конверта. Она и усугубила таинственность этого человека, и
многое прояснила.
Фермер был прав. Все свое имущество Родди вез в своей коляске. И
по-видимому, ему больше ничего не было нужно — во всяком случае,
заворачивая за угол, он что-то бодро насвистывал.
Я не особенный любитель пустой болтовни. Но когда после госпиталя меня
назначили кладовщиком на склад военного обмундирования и потянулись долгие
дни одиночества, я вдруг понял, какое удовольствие получал от разговоров с
фермерами во время моих визитов.
Это одна из приятнейших сторон сельской практики, но, слушая, не
следует отвлекаться от дела, а не то могут выйти большие неприятности. И на
ферме мистера Даглби я чуть было не вляпался в жуткую историю. Он выращивал
поросят на продажу в ветхих сараюшках за железной дорогой неподалеку от
Дарроуби. И был завзятым любителем крикета, знатоком истории и фольклора
этой игры, о которой мог говорить часами. Ему эта тема никогда не
приедалась.
А я охотно слушал, потому что всегда интересовался крикетом, хотя и
вырос в Шотландии, где в него почти не играют. И пока я осматривал поросят,
мои мысли были далеки: я видел перед собой овальное поле в Хедингли и
замечательных йоркширских крикетистов.
— А Лен Хаттон в субботу! — благоговейно вздохнул мистер Даглби. --
Сто восемьдесят очков! Так и не дал себя выбить. Смотреть на него было одно
удовольствие. — И он очень удачно изобразил коронный удар своего героя.
— Да, могу себе представить! — кивнул я с улыбкой. — Вы сказали, что
поросята прихрамывают, мистер Даглби?
— Утром некоторые прыгали на трех ногах. А Морис Лейланд почти ему не
уступал. Классом он, конечно, чуть пониже, но уж он им показал!
— Да, Морис — настоящий лев. — Я нагнулся, ухватил поросенка за
хвост и поставил ему термометр. — Помните его с Эдди Пойнтером в игре с
австралийцами?
Он мечтательно улыбнулся.
— Помню? Да разве такое забудешь? Что за день был!
...Поділитися у соцмережах
