Жанр: Электронное издание
BIGSMAL
...- А хорошо, сэр, очень хорошо. Выворачивает ее помаленьку, но не так,
чтобы слишком уж.
— Значит, мистер Фарнон ее подлечил?
— Ага! Дал ей еще белой микстурки. Отличное средство, сэр. Отличное!
— Вот и прекрасно, — сказал я. — И пока обследовал Кланси, он ничего
плохого не обнаружил?
Джо пососал трубку.
— Да нет. Уж мистер Фарнон свое дело знает. В жизни не видывал, чтоб
человек так живо управлялся.
— Что-что?
— Так ведь он только взглянул — и уже во всем разобрался. Три секунды
— и конец делу.
Я был сбит с толку.
— Три секунды?
— Да, — категорично заявил мистер Муллиген. — Ни на секундочку
больше.
— Поразительно! И как же это было?
Джо выбил трубку о каблук, не спеша вытащил ножик и принялся отпиливать
новую заправку от зловеще черной полосы прессованного табака.
— Так я же вам толкую: мистер Фарнон, он ведь что твоя молния. Вечером
забарабанил в дверь и как прыгнет в комнату! (Мне были хорошо известны эти
домишки: ни коридорчика, ни даже прихожей — дверь с улицы открывалась прямо
в жилую комнату.) Входит, а сам уже градусник вытаскивает. А Кланси, значит,
полеживал у огня, ну и вскочил, да и гавкнул маленько.
— Маленько гавкнул, э? — Я прямо-таки увидел, как косматое чудовище
взлетает в воздух и лает в лицо Зигфриду — пасть разинута, клыки сверкают.
— Ага! Гавкнул маленько. А мистер Фарнон спрятал градусник в футляр,
повернулся и вышел в дверь.
— И ничего не сказал?
— Ни единого словечка. Повернулся, значит, как солдат на параде и
марш-марш за дверь. Вот так-то.
Это походило на правду. Решения Зигфрид умел принимать мгновенно. Я
протянул было руку, чтобы погладить Кланси, но что-то в его глазах удержало
меня от такой фамильярности.
— Ну, я рад, что ему полегчало! — прокричал я.
Старик раскурил трубку с помощью старой латунной зажигалки, выпустил
облачко едкого сизого дыма прямо мне в лицо и закрыл чашечку медной крышкой.
— Ага. Мистер Фарнон прислал большую бутылочку белой микстурки, и ему
живо полегчало. Да что уж там! — Он улыбнулся благостной улыбкой. — Кланси
всегда ж маленько, а выворачивает. Уж он такой.
Более недели пес-великан в Скелдейл-Хаусе не упоминался, но, видимо,
профессиональная совесть грызла Зигфрида. Во всяком случае, он как-то днем
заглянул в аптеку, где мы с Тристаном занимались делом, ныне отошедшим в
область преданий — изготовляли жаропонижающие микстуры, слабительные
порошки, пессарии из борной кислоты, — и сказал с величайшей небрежностью:
— Да, кстати! Я послал письмо Джо Муллигену. Все-таки я не вполне
убежден, что мы исследовали его собаку в надлежащей мере. Вывора... э...
рвота почти наверное объясняется неразборчивым обжорством, но тем не менее я
хотел бы удостовериться в этом точно. А потому я попросил его зайти завтра с
собакой между двумя и тремя, когда мы все будем здесь.
Радостных воплей не последовало, и он продолжал:
— Пес этот, пожалуй, в какой-то степени нелегкое животное, а потому
нам надо все рассчитать заранее. — Он посмотрел на меня. — Джеймс, когда
его приведут, вы будете опекать его сзади, хорошо?
— Хорошо, — ответил я без всякого восторга.
Зигфрид впился глазами в брата.
— А тебе, Тристан, поручим голову, договорились?
— Отлично, отлично, — буркнул Тристан, храня непроницаемое выражение,
а его брат продолжал:
— Ты покрепче обхвати его обеими руками за шею, а я уже буду готов
ввести ему снотворное.
— Прекрасно, прекрасно, — сказал Тристан.
— Ну, вот и чудесно! — Мой партнер потер руки. — Как только я его
уколю, остальное будет просто. Я не люблю оставлять чтото невыясненным.
В Дарроуби практика в целом была типично деревенской — лечили мы больше
крупных животных, а потому в приемной пациентов обычно бывало немного. Но на
следующий день после двух в ней вообще не оказалось никого, и ожидание из-за
этого стало почти невыносимым. Мы все трое слонялись из комнаты в комнату,
заводили разговоры ни о чем, с подчеркнутым равнодушием поглядывали в окно
на улицу, что-то про себя насвистывали. К половине третьего мы окончательно
смолкли. Следующие пять минут мы через каждые несколько секунд подносили
часы к глазам, и ровно в половине третьего Зигфрид нарушил молчание.
— Черт знает что! Я предупредил Джо, чтобы он пришел до половины
третьего, а он даже внимания не обратил. Он вечно опаздывает, и,
по-видимому, добиться от него пунктуальности невозможно. И очень хорошо:
ждать дольше у нас времени нет. Нам с вами, Джеймс, пора ехать оперировать
жеребенка, а за тобой, Тристан, записана корова Уилсона. Ну, в путь!
До той минуты я был убежден, что в дверях застревают только кинокомики,
но тут выяснилось, что мы вполне могли бы с ними соперничать: во всяком
случае, в коридор мы вывалились все вместе. Несколько секунд спустя мы были
уже во дворе, и Тристан, рыча мотором, унесся прочь в синем облаке выхлопных
газов. А мы с Зигфридом лишь чуть медленнее умчались в противоположном
направлении.
Когда с улицы Тренгейт мы свернули на рыночную площадь, я обвел ее
быстрым взглядом, но мистера Муллигена нигде не обнаружил. Увидели мы его на
самом выезде из городка. Он только-только вышел из дома и неторопливо брел
по тротуару, окутанный сизым дымом, а Кланси, как обычно, трусил чуть
позади.
— Вон он! — воскликнул Зигфрид. — Нет, вы поглядите на него! С
такими темпами он доберется до приемной не раньше трех. И никого там не
найдет. Но он сам виноват. — Тут он оглянулся на огромного курчавого пса,
просто излучавшего здоровье и энергию. — Впрочем, мы просто потратили бы
время впустую, обследуя эту псину. Ничем он не болен.
Зигфрид немного помолчал, глубоко задумавшись, а потом повернулся ко
мне.
— Сущий живчик, ведь верно?
6
Мастика эта, — сказал мистер Пикерсгилл. — Ну, прямо спасу от нее
никакого нет!
Я кивнул, соглашаясь, что упорный мастит у его коров достаточная
причина для тревоги, а сам подумал, что другие фермеры обошлись бы местным
термином "опухание", но мистер Пикерсгилл остался верен себе и
категорически, хотя и не вполне точно, применил научное название.
Обычно он промахивался по цели совсем немножко, и плоды его усилий либо
точно воспроизводили оригинал, либо их происхождение прослеживалось без
особого труда, но вот откуда взялась "мастика", я постичь не сумел, но знал,
что, раз выковав слово, он ему уже не изменит. Мастит был для него "мастика
эта" и мастикой останется. И я знал, что он всегда будет упрямо отстаивать
свою правоту. А все потому, что мистер Пикерсгилл, по его убеждению, получил
научное образование. Ему было лет шестьдесят, а юношей, почти подростком, он
прослушал двухнедельный практический курс для фермеров в университете города
Лидса. Это мимолетное соприкосновение с академическим миром оставило в его
душе неизгладимый след. Он словно ощутил, что за привычными заботами его
будней скрыто нечто истинно значительное и важное, и это зажгло в нем огонь,
озарявший всю его последующую жизнь.
Ни один облаченный в мантию маститый ученый не вспоминал свои давние
года в сени оксфордских шпилей с такой ностальгией, как мистер Пикерсгилл
эти две недели в Лидсе, и его разговоры были уснащены упоминаниями о
богоподобном профессоре Маллесоне, который, видимо, вел этот курс.
— Просто ума не приложу, что же это такое! — продолжал он. — В мои
университетские деньки мне только и твердили, что от мастики вымя все
распухает, а молоко идет грязное. Значит, мастика эта какая-то другая.
Маленько хлопьев в молоке, да и то, когда они есть, а когда и нет; только я
этим сыт по горло, позвольте вам доложить.
Я отпил чай из чашки, которую миссис Пикерсгилл поставила передо мной
на кухонном столе.
— Да, мастит затянулся и не тревожиться нельзя. Я убежден, что тут
действует какой-то скрытый фактор, и мне не удается его нащупать.
Но я кривил душой, не сомневаясь, что фактор этот я уже обнаружил.
Как-то я приехал на ферму под вечер и вошел в маленький коровник, где мистер
Пикерсгилл и его дочь Оливия доили свой десяток коров. Я стоял и смотрел,
как они доят, скорчившись в три погибели среди ряда серебристых и рыжих
спин. И мне сразу бросилось в глаза, что Оливия лишь чутьчуть перебирает
пальцами, даже запястья у нее неподвижны, но ее отец тянет за соски так,
словно звонит во все церковные колокола под Новый год.
Это наблюдение вкупе с тем фактом, что хлопья появлялись в молоке
только тех коров, которых доил мистер Пикерсгилл, убедило меня в
травматическом происхождении их хронического мастита.
Но как сказать ему, что он доит неправильно и единственный выход --
выработать более мягкую манеру либо согласиться, чтобы всех коров доила
Оливия?
Решиться на это было тем труднее, что мистер Пикерсгилл обладал
необыкновенной внушительностью. У него не нашлось бы пенса лишнего, но и
здесь, на кухне, в потрепанной фланелевой рубахе без ворота и в подтяжках он
выглядел промышленным магнатом. Никто не удивился бы, увидев эту львиную
голову, полные щеки, благородный лоб и снисходительные глаза на очередной
фотографии в финансовом отделе "Таймс". Надень он котелок и полосатые брюки,
его невозможно было бы отличить от председателя правления какого-нибудь
крупного банка.
Покуситься на это врожденное достоинство у меня не хватало духа, к тому
же мистер Пикерсгилл своих коров холил и лелеял. Десять его коров, как и все
животные, принадлежавшие быстро исчезающей породе мелких фермеров, были
упитанными и чистыми. Да и как не ухаживать за своей скотиной, если она тебя
кормит? Мистер Пикерсгилл вырастил и поставил на ноги всех своих детей на
доход от продажи молока, иногда пополнявшийся выручкой за двух-трех свиней и
яйца пятидесяти кур, которыми занималась его жена.
Как они сводили концы с концами, сказать не могу. Но сводили и были
вполне довольны своим жребием. Все дети, кроме Оливии, обзавелись
собственными семьями и жили отдельно, и тем не менее в доме по-прежнему
царил дух гармонии. Вот и в эти минуты мистер Пикерсгилл обстоятельно
излагал свою точку зрения, а жена, хлопоча на заднем плане, слушала его с
тихой гордостью. Оливия тоже была счастлива. Хотя ей было за тридцать пять,
стародевичества она не опасалась, ибо за ней пятнадцать лет с самыми
серьезными намерениями ухаживал Чарли Хадсон из рыбной лавки в Дарроуби.
Пусть влюбленность Чарли и не отличалась чрезмерной бурностью,
легкомысленным мотыльком его назвать было никак нельзя, и никто не
сомневался, что не пройдет и десяти лет, как он объяснится.
Мистер Пикерсгилл предложил мне еще одну масляную лепешку, а когда я,
поблагодарив, отказался, он несколько раз кашлянул, словно подыскивая слова.
— Мистер Хэрриот, — начал он наконец, — у меня нет привычки учить
людей их делу, да только все ваши медикаменты мы перепробовали, и мастику
эту они ни в какую не берут. А я, когда учился у профессора Маллесона,
позаписал всякие отличные рецепты, так вот и хотел бы испытать вот этот.
Изволите взглянуть?
Он засунул руку в задний карман брюк и извлек пожелтевший листок, почти
протершийся на сгибах.
— Мазь для вымени. Может, если растереть им мошны хорошенько, все и
пройдет?
Я прочел рецепт, написанный четким старомодным почерком. Камфора,
эвкалиптовое масло, окись цинка — длинный список таких знакомых названий!
Они вызвали у меня невольную нежность, но она умерялась все укрепляющимся
разочарованием. Я уже было открыл рот, собираясь сказать, что, по-моему,
никакие втирания ни малейшей пользы не принесут, но тут фермер громко охнул.
Он слишком напрягся, засовывая руку в задний карман, и застарелый
радикулит тут же дал о себе знать. Старик выпрямился в струнку, морщась от
боли.
— В спину вступило, доложу я вам! Прострел чертов, и доктор с ним
ничего поделать не может. Пилюль наглотался — прямо гремушку из меня делай,
а толку чуть.
Блестящими умственными способностями я не отличаюсь, но порой меня
осеняет.
— Мистер Пикерсгилл! — произнес я с глубокой серьезностью. — Сколько
я вас знаю, вы страдаете радикулитом, и сейчас мне пришла в голову одна
мысль. Мне кажется, я знаю, как вы могли бы от него избавиться.
Глаза фермера широко открылись, и в них засветилась детская
доверчивость, без малейшего намека на иронию. Как и следовало ожидать. Раз
люди больше полагаются на слова живодера или торговца костной мукой, а не на
советы ветеринара, когда болеют их животные, вполне естественно, что они
предпочтут рекомендации ветеринара, а не врача, когда речь идет об их
собственных болезнях.
— Вы знаете, как меня излечить? — спросил он слабым голосом.
— По-моему, да. И никакого лечения не потребуется. Просто перестаньте
доить!
— Доить перестать? Да какого дьявола?..
— Именно, именно! Вспомните: вы же каждое утро и каждый вечер сидите,
согнувшись на низкой табуреточке. Человек вы высокий, и совсем подбородком в
колени утыкаетесь, чтобы до вымени дотянуться. Конечно же, вам это вредно!
Мистер Пикерсгилл уставился перед собой, словно ему предстало дивное
видение.
— Вы, правда, думаете...
— Безусловно. Во всяком случае, проверьте. А доить пока может Оливия.
Она ведь всегда говорит, что отлично справится одна.
— Конечно, папа! — вмешалась Оливия. — Доить я люблю, ты же знаешь,
а тебе пора и отдохнуть. Ты ведь с самых детских лет доил.
— Черт, молодой человек, а ведь вы, пожалуй, в точку попали, доложу я
вам. И пробовать не стану. С этой минуты и кончу, мое решение принято. --
Мистер Пикерсгилл откинул великолепную голову, обвел кухню властным взглядом
и хлопнул кулаком по столу, словно только что подписал документы о слиянии
двух нефтяных компаний.
Я встал.
— Отлично, отлично. Рецепт я захвачу с собой и составлю мазь. Вечером
она будет готова, и, на вашем месте, я бы начал лечение без проволочек.
В следующий раз я увидел мистера Пикерсгилла примерно через месяц. Он
величественно катил на велосипеде через рыночную площадь, но заметил меня и
спешился.
— А, мистер Хэрриот! — сказал он, слегка отдуваясь. — Рад, что мы
встретились. Я все собирался заехать к вам и сказать, что хлопьев в молоке
больше нет. Как начали мы втирать мазь, так они и пошли на убыль, а потом и
вовсе пропали.
— Прекрасно! А ваш радикулит?
— Вот уж тут вы маху не дали, молодой человек, доложу я вам, что
спасибо, то спасибо! С того дня я ни разу не доил, так спина даже поднывать
перестала. — Он ласково улыбнулся мне. — Для нее-то вы мне дельный совет
дали, но чтоб вылечить мастику эту, пришлось-таки нам к старому профессору
Маллесону вернуться, а?
Следующая моя беседа с мистером Пикерсгиллом произошла по телефону.
— Я по автоклаву говорю, — сообщил он придушенно.
— По авто...
— Ну, да. В деревне из будки. По телефону-автоклаву.
— А, да-да, сказал я. — Так чем могу быть полезен?
— Вы бы сейчас не приехали? А то тут у одного моего теленка сальный
нос объявился.
— Простите?
— Сальный нос. У теленка.
— Сальный нос?
— Во-во! Тут давеча утром по радио как раз про него толковали.
— А-а! Да-да, понимаю. (Я тоже успел послушать эту часть передачи для
фермеров — лекцию о сальмонеллезе у телят.) Но почему вы полагаете, что у
него именно эта болезнь?
— Так прямо же, как объясняли: у него кровь идет из андуса.
— Из... А, да-да, конечно. Поглядеть его следует. Я скоро буду.
Теленку бесспорно было очень плохо, и кровь из заднего прохода у него
действительно шла. Но не как при сальмонеллезе.*
— Поноса у него нет, мистер Пикерсгилл, вы сами видите. Наоборот,
впечатление такое, что у него трудно с проходимостью. Кровь же почти чистая.
И температура не очень высокая.
В голосе фермера прозвучало явное разочарование:
— Черт, а я-то думал, что у него все точь-в-точь, как объясняли.
Сказали еще, что следует пробы посылать в лабрадор.
— А...э?
— В следовательский лабрадор. Да вы же знаете!
— Да-да, совершенно верно. Но, думаю, анализы тут ничего не дадут.
— Ну, а что же у него тогда? С андусом непорядок?
— Нет, нет, — ответил я. — Но где-то кишечник у него закупорился, и
это вызывает кровотечение. — Я поглядел на понурого, горбящего спину
теленка. Он весь был сосредоточен на неприятных внутренних ощущениях и время
от времени напрягался и слегка кряхтел.
Конечно, конечно, мне следовало бы сразу понять в чем дело, ведь
картина была на редкость четкой. Но, вероятно, у каждого из нас есть свои
слепые пятна, не дающие различить то, что прямо в глаза бросается, и
несколько дней я, как в тумане, пичкал бедняжку то тем, то этим — даже
вспоминать не хочется.
Но мне повезло. Он выздоровел вопреки моему лечению. И только когда
мистер Пикерсгилл показал мне комочек некротизированной ткани, вышедшей с
экскрементами, я, наконец, понял.
И пристыженно повернулся к фермеру.
— Это обрывок омертвевшей кишки, которая сама в себя втянулась.
Инвагинация. Обычно она приводит к гибели животного, но, к счастью, ваш
теленок избавился от препятствия естественным путем и терерь должен совсем
поправиться.
— Но как вы сказали? Что у него было-то?
— Инвагинация.
Губы мистера Пикерсгилла зашевелились, и я ожидал, что
* Инфекционные болезни молодняка сельскохозяйственных животных,
вызываемые различными видами бактерий сальмонелл. Болезнь проявляется
лихорадкой, расстройством деятельности кишечника и воспалением легких. Для
лечения применяют антибиотики и сульфаниламидные препараты; для профилактики
проводят вакцинацию живой или инактивированной вакциной.-- Здесь и далее
примечания редактора.
он вот-вот повторит новое словечко. Но попытка, по-видимому, не удалась.
— А! — сказал он только.-- Вот, значит, что у него было!
— Да, но в чем заключалась причина, определить трудно.
Фермер презрительноф фыркнул.
— Хотите об заклад побиться, я вам скажу! Я с самого начала, доложу
вам, говорил, что расти он будет слабеньким. У него из пупка кровь шла,
потому что родился-то он в проценте!
Но мистер Пикерсгилл со мной еще не кончил. Не прошло и недели, как я вновь
услышал в трубке его голос:
— Поскорее приезжайте! У меня тут свинья безик устроила.
— Безик? — Я даже замигал, отгоняя от себя видение двух хрюшек,
затеявших перекинуться в картишки. — Боюсь, я не совсем...
— Я ей микстуру от глистов дал, а она запрыгала и ну на спине
валяться. Говорю же вам, самый настоящий безик.
— А... да-да, я... да-да. Сейчас приеду.
Когда я приехал, свинья немного угомонилась, но все еще страдала от
боли: ложилась, вскакивала, кружила по закутку. Я ввел ей гран гидрохлорида
морфия и через несколько минут движения ее замедлились, а затем она улеглась
на солому и уснула.
— По-видимому, все обойдется, — сказал я. — Но какую микстуру вы ей
дали?
Мистер Пикерсгилл неохотно протянул мне бутылку.
— Тут один заезжал — продавал их. Сказал, что любых глистов
изничтожит, какие только есть.
— Вот и вашу свинью тоже чуть не изничтожило, верно? — заметил я,
нюхая жидкость. — И неудивительно. Судя по запаху, это же почти чистый
скипидар.
— Скипидар? Ох, черт, только-то? А он-то божился, что средство самое
новейшее. И деньги с меня содрал кардинальные.
Я вернул ему бутылку.
— Ну, ничего. Дурных последствий, мне кажется, не будет, но место этой
бутылке в мусорном ведре, поверьте.
Садясь в машину, я поглядел на мистера Пикерсгилла.
— Я вам, наверное, порядком надоел. Сначала мастит, потом теленок и
вот теперь свинья. Целая полоса незадач.
Мистер Пикерсгилл расправил плечи и поглядел на меня с монументальным
спокойствием.
— Молодой человек, — сказал он, — я на это просто смотрю. Со
скотиной без беды не обойтись. А я, позвольте вам доложить, по опыту знаю,
что беда — она всегда ходит циклонами.
— Послушай, Джим, — сказала Хелен, — нам никак нельзя опаздывать.
Миссис Ходжсон удивительно милая старушка, она ужасно огорчится, если мы
задержимся и ее ужин перестоит.
Я кивнул.
— Ты абсолютно права, этого допустить нельзя. Но у меня после обеда
только три вызова, а вечер взял на себя Тристан. Так что я не задержусь.
Подобные тревоги из-за простого приглашения на ужин могут кому-нибудь
показаться преувеличенными, но для ветеринаров и их жен, особенно в те
времена, когда человек работал один или с единственным помощником, опасность
оказаться грубо невежливым была вполне реальной. Мысль, что кто-то
приготовит для меня угощение, а потом будет сидеть в напрасном ожидании,
необыкновенно меня пугала, но такое случалось со всеми нами. Этот страх
воскресал во мне всякий раз, когда нас с Хелен куданибудь приглашали, — тем
более если приглашали люди вроде Ходжсонов. Мистер Ходжсон, на редкость
симпатичный старый фермер, был очень близорук, но глаза его за толстыми
стеклами очков смотрели на мир безмятежно и ласково. Его жена, такая же
добрая душа, как он сам, лукаво покосилась на меня, когда я за два дня до
этого заехал к ним.
— Под ложечкой у вас не сосет, мистер Хэрриот?
— Еще как, миссис Ходжсон! Ничего аппетитнее я не видывал!
Я мыл руки на кухне и невольно поглядывал на стол, где во всем
великолепии красовались доказательства того, что свинью для собственного
употребления здесь откормили на славу: отбивные на ребрышках, золотистые
ряды пирогов, пирамида только что набитых колбас, банки с рублеными ножками
и головой. В духовке еще вытапливалось сало, заливавшееся затем в большие
горшки.
Старушка внимательно на меня посмотрела.
— А почему бы вам на днях не привезти сюда вечерком миссис Хэрриот и
не помочь нам со всем этим управиться?
— Вы очень любезны и я бы с огромным удовольствием, но...
— Нет-нет! И слышать ничего не хочу! — Она засмеялась.--. Да и
правда, слишком тут всего много, как ни раздаривай!
Она не преувеличивала. В те дни каждый фермер и многие жители Дарроуби
откармливали свиней для собственного стола, и время, когда такую свинью
кололи, оборачивалось всеобщим пиршеством. Окорока и бока коптились впрок,
но все остальное надо было съесть, и поскорее. Для многосемейных фермеров
это особых трудностей не составляло, но все прочие щедро оделяли друзей и
знакомых восхитительными сверточками, не сомневаясь, что в свой час их
отдарят тем же.
И вот я беззаботно отправился во вторник в послеобеденный объезд, а передо
мной в соблазнительнейших видениях витал ужин, который миссис Ходжсон уже,
наверное, готовит. Я знал, что нас ожидает: отбивные, зажаренные с луком,
печенью и ветчиной, окруженные гирляндой домашних сосисок, каких уж теперь
не попробуешь! Да, было о чем помечтать!
Собственно говоря, это видение продолжало манить меня, и когда я въехал
во двор Эдварда Уиггина. Подойдя к большому сараю, я оглядел моих пациентов
— десяток молодых бычков, отдыхающих на толстой соломенной подстилке. Мне
предстояло вакцинировать их от эмфизематозного карбункула*. Без этого почти
наверное кое-кто из них сдох бы, так как луга вокруг были заражены спорами
смертоносной бациллы Clostridium chauvoei.
Болезнь достаточно распространенная, и скотоводы еще в старину
выискивали способы борьбы с "черноногостью" — например продергивали бечевку
сквозь складку кожи под челюстью. Но мы, к счастью, уже располагали надежной
вакциной.
Я полагал, что разделаюсь за несколько минут — Уилф, работник мистера
Уиггина, удивительно ловко умел ловить животных. Но тут я увидел, что через
двор ко мне идет сам фермер, и сердце у меня упало: в руке он нес свое
лассо. Шагавший рядом с ним Уилф посмотрел на меня и страдальчески возвел
глаза к небу. Он тоже явно опасался худшего.
Мы вошли в сарай, и мистер Уиггин принялся тщательно сматывать свою
длинную белую веревку, а мы с Уилфом тоскливо наблюдали за ним. Этот щуплый
старичок в молодости несколько лет прожил в Америке. Рассказывал он об этих
годах весьма скупо, но мало-помалу у всех сложилось впечатление, что был он
там ковбоем — во всяком случае, говорил он с мягкой техасской оттяжкой и
прямо источал суровую романтику ранчо и бескрайних прерий. Все, хоть как-то
связанное с Диким Западом, он обожал — и в первую очередь — свое лассо.
Задеть мистера Уиггина было не так-то легко, обидные намеки он просто
пропускал мимо ушей, но стоило усомниться в его способности одним движением
руки заарканить самого дикого из быков, как тихонький старичок впадал в
ярость. Беда была лишь в том, что сноровка эта существовала только в его
воображении.
Наконец, мистер Уиггин ухватил конец лассо с петлей, закрутил его у
себя над головой и начал подбираться к ближайшему
* Острая инфекционная болезнь в основном крупного рогатого скота;
характеризуется образованием припухлостей в богатых мускулатурой частях тела
и быстрой смертью животных. Для профилактики эмкара применяют живую или
инактивированную вакцину.
бычку. Вот петля взвилась в воздух... и произошло то, что должно было
произойти: веревка шлепнулась на спину бычка и соскользнула на солому.
— О, чтоб тебя! — выдохнул мистер Уиггин и начал все сначала.
Двигался он с величавой неторопливостью, и можно было с ума сойти, глядя,
как он вновь тщательно сворачивает лассо. Казалось, прошло сто лет, прежде
чем он опять двинулся к бычку, крутя петлю над головой.
— А, черт! — буркнул Уилф, когда лассо хлестнуло его по лицу.
Хозяин свирепо накинулся
...Поділитися у соцмережах
