Жанр: Электронное издание
Step-t12
...й).
- Да, осень, средняя полоса России... Анечка, помните, как это у Апухтина? Смотри,
как золотом облит наш парк печальный..." (Салтыков).
- Роман Валерьянович, завтра у бригады выходной, воскресенье же. А с понедельника
вплотную займемся дренажной системой. Прочистим. И потом я опять насчет решеток на
окна (осипшим басом Малявин).- Денис Григорьевич, какие решетки? Снова вы про
решетки! Ну зачем, дорогой мой, хороший, для чего? (Салтыков мягко и немного
растерянно.)
Катя помнила лицо Малявина за столом: обветренное, красное. Хотя вино было
отменным - Салтыков щедро угощал родичей и соратников красным "Шато-Марго" и
белым "Шабли", к которому прибавилось и вольно приличное испанское красное Ивана
Лыкова, Денис Григорьевич Малявин пил исключительно водку настоянную на лимонных
корках. Смачно и с аппетитом закусывал ветчиной и холодным ростбифом.
- Как это для чего решетки? - воскликнул он. - Bt вещи свои сюда привезли, книги,
мебель антикварную вон покупаете по салонам, перевозите. А охраны никакой нет.
Охрану вы категорически отказываетесь нанимать.
- Зачел охрана? У меня дом на Женевском озере. Я там бываю раз в год. И не держу
никакой охраны, только садовника-старика, - возразил Салтыков.
- Елки-моталки, то ж Швейцария! - Малявин аж на стуле подскочил. - Сравнили,
называется. Роман Валерьянович, я вам сто раз говорил: здесь - это не там. Поймите вы
это. Живем фактически в глуши, дом настежь открыт, стройка идет. Мы с вами все время
в разъездах. Ахнуть не успеете - обуют, извините за жаргон. Эти вот которые из
Хохляндии, они же первые и постараются. А вы охраны не хотите. Забора ставить не
желаете...
- Категорически против забора!
- Тогда я в понедельник на фирму звоню: приедут, установят решетки, на окна хотя бы
первого этажа, время, на первое время, не насовсем. Потом, когда со стройкой
развяжемся, когда клуб начнет, функционировать, когда персонал подберем и охрану... В
общем, когда откроемся, решетки демонтируем.
- Нет, нет, Денис-Григорьевич, это невозможно, решетки! Это получается тюрьма,
Бастилия! ГУЛАГ како то! - воскликнул Салтыков.
- Дания - тюрьма, - подал голос Иван Лыков. - не переживай ты, Роман, здесь уже были
в свое время решетки.
- Да, были, - Салтыков обратился через стол к сидевшим напротив Мещерскому и Кате.
- Когда здесь была психиатрическая клиника. Я видел их - в некоторых окнах они
сохранились: жуткие, ржавые. Нет, Денис Григорьевич, я категорически против. Никаких
решеток.
- Тогда я ни за что не отвечаю, - буркнул недовольно Малявин и тут же схватился за
зазвонивший в кармане телефон. - Да, я. Очень хорошо... Отлично, ждем. Вы знаете, кто
сюда едет? - спросил он, дав отбой. - Марина. Она оценщика ждала, поэтому и
задержалась в Москве.
- Она и мне звонила днем, к нам сюда собиралась. Про вас, Роман Валерьянович,
спрашивала, - сообщила Наталья Павловна и попросила заглянувшего в столовую
официанта поставить еще один прибор.
С появлением нового лица за столом все еще больше оживились. В запоздалой гостье
Катя без труда узнала ту самую блондинку, которую видела в церкви. Звали ее Мариной
Аркадьевной Ткач (это конфиденциально сообщила Кате Долорес Дмитриевна). Марина
Аркадьевна приехала в Лесное на такси., за которое тут же послала расплачиваться
Малявина. Усадили ее за столом тоже рядом с ним. И по всему было видно, что они
вместе, что они - пара.
Марина Аркадьевна в черной кашемировой водолазке, черных брюках и алом пиджаке
от "Кензо", очаровательная и на удивление приветливая, яркая как тропическая бабочка,
сразу же привлекла к себе общее внимание рассказом о том, как она "до одури" ждала в
арт-галерее "Южный вектор" эксперта-оценщика, чтобы "окончательно определиться с
теми двумя турецкими коврами, которые вы, Роман Валерьянович, хотели посмотреть, по
так и не выкроили для этого время", а оценщик повел себя "бестактно, как форменный
жлоб", и дело расстроилось.
Салтыков сочувственно-добродушно покивал, ободряюще улыбнулся Марине
Аркадьевне и как хозяин дома предложил тост: "По русскому обычаю - здоровье всех
присутствующих".
Катя заметила, что после этого тоста он чокнулся хрустальным бокалом с "ШатоМарго"
сначала с сидевшим подле него и скромно помалкивающим Лешей Изумрудовым
и лишь только потом с дамами, в том числе и с Катей.
Вообще молодежь зеленая, цветущая за этим пышным застольем вела себя тише воды
ниже травы. Катя украдкой наблюдала за сыном Долорес Дмитриевым Валей и его
сверстником Изумрудовым. Оба переоделись к обеду. Сидели рядышком справа от
Салтыкова и почти не участвовали в общей беседе. Ели, пили (не очень много), тихонько
перебрасывались словечками, пересмеивались между собой и...
Катя помнила, как поймала на себе взгляд Вали Журавлева. Парень пялился на нее
через стол с откровенным мужским любопытством.
- Валюта, ты что-то плохо кушаешь. Попробуй вот это, очень вкусно, - заботливо
сказала Долорес Дмитриевна.
- Спасибо, мама, я это уже пробовал, - ответил "Валюша". Тон у него был
одновременно вежливый и снисходительный.
Напротив ребят сидел Иван Лыков и все подливал, себе, игнорируя пронырливых
официантов, в бокал вина, без разбора мешая красное и белое.
Свою потертую куртку-бомбер он снял. Под тонким свитером, плотно облегающим его
тело, бугрились накачанные мышцы. Именно с его подачи за столом и возобновился тот
самый разговор о монархическом,
союзе. Мещерский, чьего мнения тоже спрашивали, вяло отшучивался: какие, мол,
монархисты сейчас, где, откуда?
Салтыков выпил вина и горячо, задушевно заговори о том, что "русское зарубежье
никогда, даже в самую горькую годину не теряло своих маяков и не бросало святыми
идеалами". Он говорил о том, что Россия сфинкс и вместе с тем она же и Феникс и что
чем глубже в историю, тем очевиднее, что понять ее суть издалека невозможна. Что он
насмотрелся всякого, когда его отец на свои средства в Южной Америке обустраивал
общины русских староверов, что у его швейцарской двоюродной бабушки баронессы фон
Пален была старая-престарая гувернантка, простая русская крестьянка. Что декабристы,
которые были и в его роду, ничего не понимали в национальной политике, что белые
тоже в политике ровным счетом ничего не смыслили, но обладали пассионарностью, что
в большевиках была "первобытная жажда крови", что история сама себя в конце концов
очищает от всех болячек и опухолей, Даруя раз в столетие реальные шансы
восстановления утраченного.
Они с Лыковым по исконной славянской привычке заспорили не пойми-разбери о чем,
горячо призывая в свидетели то Мещерского, то Наталью Павловну, то Дениса Малявина,
и чинный европейский обед с классическими официантами и бордо сам собой перетек в
шумное, безалаберное русское застолье.
Появилось еще вино. Салтыков, как заметила Катя, пить был силен. Он пил и хмелел. И
все потихоньку хмелели. Марина Аркадьевна чересчур громко смеялась" чересчур много
курила "Мальборо". Анна Лыкова слишком пристально смотрела через стол на
раскрасневшегося, разошедшегося в споре Салтыкова. Он иногда бросал ей ласково:
"Анечка, а помните?" И она тут же откликалась, вся вспыхивала. Отвечала: да, да,
конечно же, помню! Но он уже забывал о ней и снова бросался в спор с ее братом. А когда
произносили очередной тост, первым подносил свой хрустальный бокал к бокалу
скромника Леши Изумрудова.
Лыков, войдя в раж, ни с того ни с сего в разгар спора стукнул вдруг кулаком по столу
и начал читать стихи Вадима Степанцова про империю: "По утрам, целуясь с солнышком,
небеса крылами меряя, я парю орлом-воробушком над тобой, моя империя! Судьбы нас
сплотили общие, слитным хором петь заставили. Пели мы, а руки отчие били нас и раком
ставили".- Не надо, прекрати, перестань, - смущенно просила его Анна, - уймись!
Но Лыков, сверкая взором, перенасыщенным бордо и жаркими мужскими флюидами,
не унимался, читая все громче: "Расфуфыренная, гадкая, видишь, как младенец хнычу я,
глядя на твое закатное, обреченное величие".1
Когда он закончил читать, всем как-то стало неловко. Чтой-то в самом деле, к чему
это? Так хорошо сидели: вот... Зачем?
Лыков молча обвел всех взглядом, словно ища повод, к кому бы прицепиться и
подраться.
- У вас, Иван, голос красивый. Тембр мужественный, - произнесла Наталья Павловна
среди общего молчания. Лыков выпил, встал, пошатнулся, поцеловал ей руку. И все снова
вошло в колею, неловкость сгладилась.
А потом пили чай из самовара (Салтыков так и гор весь - ах, самовар настоящий,
русский, антикварный!). Леша Изумрудов сел в гостиной за рояль и довольно скованно,
по-ученически сыграл "Баркаролу" Чайковского. "Он очень одарен к музыке", - сказал
Салтыков Кате, видимо, как новому лицу в доме.
А потом все вышли в парк - на свежий воздух, любоваться видами. Но в упавшей, на
Лесное вечерней тьме ничего уже было не разглядеть, не различить, и Салтыков всех
клятвенно уверял, что, когда он поставит в парк автоматическую американскую
подсветку, усадьба преобразится до неузнаваемости.
Все это и многое другое усталая Катя вспоминала дороге в Москву, когда подвыпивший
Мещерский вел машину по сельской разбитой дороге лихо и неосторожно.
- А этот твой Роман Валерьянович забавный, - подвела она итог.
- Немного Репетилов, нет? - Мещерский люб шаблонные сравнения из школьной
программы.
- Нет, просто он другой, не такой, как мы, но, кажется, славный. Только зачем ему это
все?
- Что все?
- Ну это Лесное, этот клуб-музей, эти тетки-искусствоведы, эта стройка ужасная,
мальчишки, весь этот табор? Зачем ему все это?
- Ну, возможно, он делает это потому, что хочет и может: Так ты довольна поездкой,.
Катя?
- Я? Нет, Сережечка.
- Вот так здрасьте. А я старался как мог.
- Я знаю, ты умница у меня, А недовольна я, потому что...
- Потому что не было сказано ни слова, ни полнамека про убийство в соседней
деревне? А ты надеялась, что они только это и будут обсуждать?
- Я думала, что они хотя бы коснутся этого, хотя бы упомянут как неприятную новость.
- А они не коснулись, - сказал Мещерский, - не вспомнили.
- Или не захотели нам, гостям, это показать, - Катя вздохнула, - но все равно, не важно,
спасибо тебе за это полезное знакомство. А у тебя занятные родственники, Сережа.
Колоритные. Лыков, например... Только какой-то он взъерошенный. Они, что, с
Салтыковым не ладят?
- Понятия не имею, когда им не ладить? Несколько лет назад они вообще ничего друг о
друге не знали.
- А Лесное его предок действительно в карты проиграл?
- Вполне возможно, - Мещерский усмехнулся. - Только я вот что-то про это не слышал.
Как и про клад, что там якобы зарыт.
- В каждой старой дворянской усадьбе свои легенды. Без них скучно. Надо же, при
Елизавете, оказывается, еще языки людям резали! - Катя поежилась. - Фу, гадость. Лизок
кокетка была, модница, на балах с утра до вечера танцевала, фаворитов как перчатки
меняла, и вдруг такая дикость средневековая. Видно, допекли ее эти заговорщики во главе
с Бестужевой. Это она клад заговоренный в Лесном зарыла. А как эта понятьзаговоренный?
- Я думаю, это так надо понимать, что клад может быть найден только при
соблюдении каких-то определенных условий, иначе в руки охотнику за сокровищами не
дастся, ускользнет.
- А каких условий?
- Ну тех, что оговорены в самой формуле заговора.
- А каких именно?
- Ну откуда же я знаю? - Мещерский снова усмехнулся. - Это я так, образно.
Разбойнички-душегубы на Руси такие клады любили. Заговоры клали: кто клад найдет,
тот помрет или что-нибудь в этом же духе - инфернальное, с погибелью, ужасами
разными связанное. Кстати, я в Питере видел портрет этой самой Бестужевой. Тетка -
сущая ведьма была. Такая вполне могла что-нибудь наколдовать со злости, когда ее в
Сибирь везли. A ты, я гляжу, заинтересовалась этой сказкой.
- А больше-то пока нечем заинтересоваться, Сережа, - ответила Катя. - Хотела перед
Колосовым похвалиться: вот, была в Лесном, выяснила то-то и то-то, а хвалиться пока
нечем. Голова гудит, мысли разбегаются вино... Ой, Сережечка, какое вино пьяное...
- Роман по тонкости европейского воспитания ничего, кроме французских вин, раньше
не употреблял. Ничего, здесь всего попробует. Научат, просветят, - Мещерский засмеялся.
- Зря, что ли, наш барин из-за границы домой вернулся, в родовую вотчину? Ко всему
нашему помаленьку приобщится, а как же?
Глава 9
ИЗУМРУДНЫЙ ЖУРАВЛЬ
Катя и Мещерский были уже на пути к дому, а в Лесном жизнь постепенно затихала,
как бывало всегда, когда гости убирались восвояси. Официанты торопливо убирали
посуду в столовой. В офисе-кабинете умиротворенный вином Роман Валерьянович
Салтыков вместе Натальей Павловной, взбодренной чашкой крепчайшего кофе,
рассматривали, живо обмениваясь впечатлениями, фотоальбом интерьеров
восемнадцатого века особняков Парижа, Петербурга, Лондона и Вены. Отбирали будущие
образцы для усадьбы.
А на берегу пруда под сенью старинных лип темной аллей смолили сигаретки Валя
Журавлев и Леша Изумрудов. Долорес Дмитриевна никак не могла свыкнуться с мыслью,
что сын ее в свои девятнадцать с воловиной уже курит, и каждый раз, заметив у него
сигарету, устраивала страшный скандал, читая нотации о вреде никотина для молодого
растущего организма.
Поэтому ребята ходили, словно школяры, курить на пруд, подальше от материнских
глаз Долорес Дмитриевны. Собственно, Изумрудову курить никто не запрещал и дома, но
он во всем был солидарен со своим приятелем. Во всем, кроме одного.
- Свалили наконец-то, - сказал Валя, с жадностью затягиваясь. - Я еле дотерпел. Любит
наш патрон тусоваться допоздна. Этот мелкий (он имел в виду Мещерского) тоже,
оказывается, родня ему, вроде князь какой-то там. А девка у него ничего, милашка.
Интересно, волосы у нее крашеные или нет?
Изумрудов пожал плечами - тебе не все ли равно?
- Смешно смотреть на них на всех, - сказал он чуть погодя. - На всех этих, кто сюда
таскается. Говорят, говорят, мелют языком, мелют. Чего мелют? А наш все слушает,
радуется все чему-то. Чему радуется? Чудной он все же парень, прибабахнутый какой-то,
хоть и старик уже.
- Ты ж говорил - не старый он совсем, - Валя усмехнулся. - Вот здесь мы с тобой
сидели - ты это говорил, не помнишь? Это я тебе сказал: старик он, сорок лет ведь уж с
хвостом мужику. А ты мне: не в возрасте дело.
- А ты, Журавль, я смотрю, так все прямо и запоминаешь. Так и записываешь за мной.
Холодно тут, пошли домой?
- Погоди. Дай покурить человеку. Я целый вечер не курил. Вон, глянь, - Валя ткнул
папиросой в сторону усадьбы. - Свет наверху зажгли. Сейчас мать к себе комнату читать
уйдет, тогда и двинем.
- Ты хотел бы иметь такой же дом, Журавль? - задумчиво спросил Леша Изумрудов.
- Как Лесное? Не знаю. Если бы тут все цело было так... Тут бабок надо пропасть,
чтобы все это поднять, в натуральный вид привести. А потом нервы. Хорошо Денис
Григорьевич все на себя сейчас взял, а без него вообще труба нашему была. Попрыгал бы
патрон как миленький, подрыгался бы. Я хотел бы, Леха, но только не такого. Другого.
- Чего, Журавль?
Валя посмотрел на освещенные окна усадьбы.
- Сложно объяснять, Леха. Как-нибудь потом.
- А я бы хотел. Роман мне рассказывал, какой у него дом в Лугано, какой в Париже.
- Чего рассказывать? Вот смотаешься с ним в Пар Ты ж говорил, он берет тебя с собой
на Рождество католическое.
- Берет.
- Ну и будь счастлив.
- А я счастлив, Журавль. Знаешь, я раньше когда я тебе про это сказал...
- Про что? - Валя прищурился.
- Ну про это, про нас с ним, я думал, ты сразу... В общем, я думал, ты возражать будешь,
пошлешь меня...
- Я? Да ты что? Что я, не понимаю? Да наплевать. Каждый устраивается как умеет,
живет как хочет, расслабляется как может. Подходит тебе это - пол кто мешает? В Париж
вдвоем слетаете, может, и вообще там останетесь.
- Нет, он сказал, что едет, чтобы окончательно уладить дело о разводе. А потом
вернется.
- А я думал, сдрейфил он, отвалить хочет.
- Он не сдрейфил. Он ни во что такое не верит. Принципиально.
- А кто верит? Леха, ну кто? Ты, я? И мы не верим. Никто не верит.
- Не; знаю я, - Изумрудов бросил окурок на землю и наступил на него подошвой
кроссовки. - Между прочим, священника в понедельник хоронить будут. Я слышал: мать
твоя Наталье говорила. Она на похороны идти хочет, а Наталья сказала: не могу - в
Москву в понедельник утром поеду. У них ученый совет на кафедре.
- Слышишь? Что это? - тревожно спросил вдруг Валя. Они прислушались, кругом была
ночь и тьма. Вода в пруду была словно залита сверху черным лаком.
- Коты, наверное, деревенские шныряют по кустам, - Валя нагнулся, поднял с земли
палку и швырнул в воду - бултых, - А слабо тут всю ночь прокантоваться?
- Холодно здесь сыро как в склепе, - Изумрудов передернул плечами. - А там тоже не
лучше.
- Где?
- Там, - Изумрудов кивнул на дом. - Слышь, Журавль, ты последнее: время ничего не
замечал?
- Я? Нет, а что?
- Да ничего, только сплю я вот что-то по ночам плохо. Иногда проснусь среди ночи,
словно толкнет меня что-то, и знаешь... Кажется мне, что в комнате кто-то есть. Кто-то
еще... Журавль, ты представь, ведь там, где мы спим, раньше палаты были больничные.
Шизоидов здесь держали.
- Шизоиды разные, Леха, бывают. Вон у матери моей брат - дядя Саша. Так он до
армии нормальный был, а из армии вернулся - шизик. В Ганнушкина его положили, там и
умер. А безобидный был. Его даже на выходные домой мои дед с бабкой брали. А в
комнату к тебе ночью ты сам прекрасно знаешь, кто может заглянуть.
Изумрудов резко отвернулся, засунул руки глубоко в карманы своей яркой куртки
"Томми Хильфингер" (это был подарок Салтыкова, и он с этим подарком не расставался)
и зашагал по темной аллее к флигелю. Валя догнал его уже у самого крыльца. Машина с
официантам" из ресторана давно уже ушла., И в Лесном чужих н" осталось - только свои.
ВАТЕРКЛО3ЕТ
С самого утра Долорес Дмитриевна Журавлева не присела - все дела, заботы. Так
всегда бывает по понедельникам после воскресного затишья: машина привоз рабочих,
начинается новая трудовая неделя, и нет ни минуты покоя.
Переехать в Лесное и стать там консультантом рационных работ и хранителем будущей
музейной экспозиции (которой пока еще не было и в помине) Долорес Дмитриевна
согласилась после долгих мучительных раздумий и то лишь только из-за денег. По меркам
Музейного фонда, где Долорес Дмитриевна бессменно трудилась почти двадцать лет,
пятьсот долларов, положенные ей качестве жалованья Салтыковым, были приличной
суммой. Возраст Долорес Дмитриевны был самый опасный - предпенсионный. В
Музейном фонде шли постоянно реорганизации и сокращения. Долорес Дмитриевну на
работе ценили, да и подруга ее профессор Филологова никогда бы не дала ее тронуть,
сократить - ее слов многое значило в научных кругах, однако...
Однако все было сложнее, чем казалось на первый взгляд. И когда все та же
Филологова сообщила Долорес Дмитриевне о предложении Салтыкова, которого она
хорошо знала еще по Парижу, куда неоднократно ездила в составе самых разных
делегаций, она почти сразу же поставила вопрос ребром: "Дорогая моя, это предложен
нам с тобой надо принять, одна без тебя я там не справлюсь".
Перспектива крутых перемен, переезда из Москвы в область и жизни в
отреставрированной усадьбе, превращенной не то в загородный клуб, не то в отель-музей
вселила в сердце Долорес Дмитриевны сомнения и переживания, которых она доселе не
знала. Она часто вспоминала, как работала; вместе с Филологовой в усадьбе Поленово, в
Пушкиногорье, завидуя в душе хранителям этих прославленных музеев, известным на всю
страну ученым, постоянно выступающим по каналу "Культура".
Долорес Дмитриевна считала, что и ей тоже есть что сказать с телевизионного экрана
о разумном, добром, вечном. Но в Лесном с его сумбурной и нескончаемой стройкой все
было совсем не так, как в Поленове.
Сама не зная как, Долорес Дмитриевна с головой погрузилась в ненавистный быт, в
мгновение ока превратившись из консультанта-хранителя в самую обычную экономку.
Кроме проблем с реставрацией интерьеров и воссоздания первоначального облика
усадьбы, на нее лавиной обрушились обязанности кухни, уборки, слежки за тем, чтобы
рабочие не воровали и не лодырничали, чтобы из Коломны вовремя приходила машина с
продуктами и бельем из прачечной, и многое другое, от чего по вечерам адски болела
голова и подскакивало дарение.
Наталья Павловна Филологова бытом в Лесном занималась. Она умела себя поставить
и одновременно соблюсти все приличия. Да и Салтыков, кажется, уважал ее большей
чутко прислушивался к ее мнению, потому что Наталья Павловна была ведущим
специалситом по истории усадебно-парковой архитектуры восемнадцатого века. И знала
фамильные хроники дворянских родов Салтыковых, Лыковых, Бибиковых, Бестужевых,
Ягужинских, Меньшиковых, Голицыных, Мещерских, Нарышкиных и Трубецких намного
лучше и подробнее, нем все их разбросанные по свету, разобщенные революциями,
эмиграциями и всеобщим отчуждением, потомки.
А Долорес Дмитриевна была всегда лишь тенью своей подруги, да и по натуре -
покладиста и безотказна... Когда из города приходила машина с продуктами, заказанными
Денисом Григорьевичем Малявиным, ведавшим в Лесном не только стройкой, но и всеми
повседневными бытовыми расходами, и оказывалось что, как всегда в спешке, позабыли
заказать свежий творог, сметану или яйца, Долорес Дмитриевна, не ропща, брада в руки
сумку, надевала куртку и старые кроссовки и сама отправлялась в Воздвиженское в
магазин пешком.
Да, все это было, конечно, хлопотно и обременительно. Но Долорес Дмитриевна
успокаивала себя мыслью о главном преимуществе жизни в Лесном: под крылом
Салтыкова она и ее обожаемый, росший с трех лет без отца сын Валя существовали
практически на всем готовом. Ежемесячную зарплату в пятьсот долларов в этой глуши не
на что было расходовать. И в результате для сына Вали (о себе Долорес Дмитриевна
думала мало) постепенно накапливался какой-никакой капитал.
В этот, столь памятный для всех обитателей Лесного понедельник у Долорес
Дмитриевны было много неотложных дел, но на панихиду в церковь по отцу Дмитрию
она все же успела. На кладбище, правда, не пошла, вернулась домой, в Лесное, на
попутной машине. Водитель запросил пятьдесят рублей, и всю дорогу Долорес
Дмитриевна корила себя за эту бессмысленную трату: и полтинник - тоже деньги,
пригодятся - дайте срок. А из церкви можно было бы и пешком дойти и на этом
сэкономить.
Дома, к своему удивлению, она застала в жилом флигеле лишь Марину Ткач, а более
никого.
Из парка доносился шум стройки - там снова начала работать украинская бригада.
Шабашники прокладывали дренажные канавы. Инженерная гидросистема, снабжавшая
некогда пруды и фонтаны Лесного свежей проточной водой, давно была разрушена, и с
самой весны на территории усадьбы возникли немалые проблемы с грунтовыми водами.
Марина Аркадьевна Ткач - в Лесном с некоторых пор для всех уже просто Марина -
сидела на диване в гостиной, курила и смотрела телевизор.
- Здравствуйте, - приветствовала она Долорес Дмитриевну. - Вот, приехала, стучу, зову,
а никого нет. Двери открыты. Сижу, жду, кто появится в этом гостеприимном доме.
- А что, и Дениса Григорьевича нет? - спросила Долорес Дмитриевна.
- Нет. Он вроде бы в автохозяйство с утра собирался.
Им тут какой-то насос потребовался срочно, машины с песком и экскаватор.
- Да уж, одними лопатами дренажные траншеи до белых мух ковырять можно. А что, и
ребят тоже нет? Ни Алексея, ни Вали? - Долорес Дмитриевна подошла к окну,
приподняла опущенную штору-маркизу. - Они, наверное, с рабочими в главном здании. А
вы, Марина...
- Я заехала образцы обивочных тканей Роману Валерьяновичу показать, - быстро и
внятно объяснила цель своего визита Ткач. - Специально в салоне забрала каталоги.
Помните, еще в пятницу речь шла о тканях для обивки?
- Да, да, только это сам Роман Валерьянович хотел выбрать, лично. А он будет часам к
четырем-пяти, не раньше, так сказал.
- Да? Он так сказал? - Марина пожала плечами. - А Денис говорил мне, что он будет
весь день здесь.
Долорес Дмитриевна покосилась на собеседницу: ишь ты, здесь...
С некоторых пор в Лесном, на взгляд Долорес Дмитриевны, сложилась странная
ситуация. Все это чувствовали, но не говорили об этом вслух. В мае, когда они только
приехали и Салтыков нанял Дениса Малявина управляющим стройкой, вслед за ним в
Лесном сразу же появилась и Марина Ткач. Появилась как близкая подруга, более того -
гражданская жена Малявина.
Они жили вместе уже более трех лет. И, как слышала Долорес Дмитриевна досужие
местные сплетни, именно эта красивая, самоуверенная и властная молодая женщина и
стала главной причиной того, что собственный небольшой, но весьма успешный бизнес
Малявина (кирпичный заводик в поселке "Луч") рухнул. У Марины, судя по всему, был
алчный аппетит к жизни, которую, как она говорила, надо стараться прожить красиво, с
блеском. Малявин полностью содержал ее, постоянно дарил ей дорогие подарки, а она
умела их требовать и получать. Чем Марина Ткач занималась, помимо того, что помыкала
влюбленным в нее Малявиным, для Долорес Дмитриевны было не ясно. Судя по вcему,
она получила приличное образование, была остра и резка в своих суждениях, имела
привлекательную ухоженную внешности отличную фигуру и хороший вкус. Малявин както
обмолвился, что прежде она была актрисой" каком-то театре, но сама о себе Марина
такого никогда не рассказывала.
В Лесное она буквально втерлась через Малявина и вскоре стала своей и даже начала
энергично помогать во всех без разбора делах, постоянно и бесцеремонно вмешиваясь в
самые разные вопросы, беспощадно командуя Малявиным, который ни в чем на словах
никогда ей я противоречил.
Но дело было не только в этом. Долорес Дмитриевна как и все остальные, вскоре
смекнула, что Марина ездила в Лесное совсем не для того, чтобы бескорыстно ради
любви к самому процессу помогать своему безропотному сожителю. А затем, чтобы как
можно чаще являть свою красоту, свои дорогие наряды, свои золот
...Закладка в соц.сетях
