Жанр: Электронное издание
queenrul
...понимаю, Инна Васильевна.
И на этом самом месте, когда они уже готовы были разойтись - он вверх,
она вниз, - их засек Василий Иванович
Симоненко, с грохотом обрушившийся из двери одним пролетом выше. Он обрушился,
захлопнул за собой полированную
панель, припустился вниз, смешно и косолапо выворачивая ноги, и тут наскочил на
Инну с Ястребовым.
Инна чуть не застонала вслух. Ястребов не обратил на Симоненко никакого
внимания.
Глаза у Симоненко, как у агента 007, сами собой превратились сначала в
объективы фотоаппарата, потом в счетчик
- цифры предполагаемой выгоды стремительно прокрутились в каждом, - потом из них
высунулись пистолетные дула,
словно он приготовился к обороне, и опять вернулись глаза, которые отчаянно
забегали с одного на другую.
...Что они делают здесь, на лестнице, вдвоем?! Почему эта опасная баба
разговаривает с Ястребовым, с самим
Ястребовым, которого она никак не должна знать - не по статусу ей и не по зубам
этот орешек!.. А Сергей Ильич?.. Сергей
Ильич, который доверяет ей, этой... этой мегере, этой стерве, этой беловолосой
мымре, он знает, что она в здании
администрации, можно сказать, в самом сердце действующей власти, позволяет себе
принимать политических противников
своего покровителя?! Что она успела ему нашептать, а она что-то шептала ему,
когда Василий Иванович вышел на
площадку! О чем она вообще может с ним говорить, а он зачем говорит с ней?!
Василий Иванович от ужаса и значимости происшедшего, невольным
свидетелем которого он стал, даже слегка
растерялся и не смог сразу сообразить, куда ему двигать дальше - то ли прямо в
кабинет Якушева с докладом - хотя нет, тот
уехал, - то ли в ФСБ, то ли все же продолжить движение в заданном направлении, а
уж потом....
Он засуетился, оступился, и Ястребов, взяв Инну за локоть, слегка
подвинул ее с дороги. Симоненко он знать не
знал, какая буря творится у того в душе, не понимал и вообще едва его заметил.
- Простите, - пискнул Василий Иванович, обретая равновесие и отчаянно
кося глазами - ему надо было непременно
увидеть, осталась ястребовская рука на Иннином локте или нет. Глаза, казалось,
повернулись вокруг своей оси, а руки он
так и не разглядел.
- До свидания, Александр Петрович, - произнесла Селиверстова у него за
спиной. Голос показался Симоненко
неприлично низким и хриплым, как у этой самой... как ее, прости господи... Шарон
Стоун, когда ее озвучивает русская
актерка!
Застучали каблуки, она пролетела мимо и скрылась за дверью этажом ниже,
когда Василий Иванович и трети пути
не одолел.
От важности информации, которой он завладел, у него ноги не шли. Такой
скандал, скандалище!.. Скорее всего, она
не просто осведомитель во вражеском стане, скорее всего, она работает на них,
ведет подрывную деятельность, недаром на
поминках и эта газета мелькнула, "Совершенно секретно", которой только дай волю,
она не то что руку, все тулово оттяпает
до самой шеи! А Якушев Сергей Ильич и не знает, и ни сном ни духом, только что в
приемной ее почти лобызал, змеищу
эту!.. Небось Анатолия укокошили с ястребовского ведома и согласия, а эта
беловолосая всю информацию про него врагам
продавала - где спал, что ел, с кем пил. Небось метит на высокое место, рядышком
со своим хозяином, вот и выслуживается,
вот и угождает!
Тот факт, что Инна Селиверстова никогда не была близка губернатору
Мухину и, больше того, ничего не могла
знать о его личной жизни, потому что встречались они редко и только по крайней
необходимости, нисколько не охладил
горячую голову Симоненко.
Он словно в одну секунду позабыл, что Мухин Анатолий Васильевич прессу
не любил, за "четвертую власть" не
признавал и обращался с журналистами "по старинке" - вызвал, дал по шее,
отпустил. Вызвал, дал по шее, отпустил...
Инну он тоже не особенно любил, потому что она была "новой формации", а
он "медведь, бурбон, монстр". Ее
наряды, шубы, бриллианты, стрижки, "Financial Times" на щитке красного "Вольво"
приводили его в уныние и отчасти
пугали. Симоненко знал об этом.
Он обо всем знал, но способность быстро и основательно убедить себя в
правильности собственных выводов и
поступков очень важна для государственного деятеля любого уровня. К нижнему
этажу он себя уже убедил: во всех
сегодняшних несчастьях края виновата Инна Селиверстова, подколодная змея,
пригретая Мухиным на своей
губернаторской груди. Змея пригрелась и тяпнула, Мухин умер. Теперь очередь
Якушева, который, вместо того чтобы змею
растоптать, продолжает ее пригревать!..
Надо принимать меры. Он, Василий Иванович Симоненко, меры примет, и,
глядишь, сжалятся над ним, возьмут
обратно на службу, и станет он служить, как служил последние тридцать лет: по
мелочи подворовывал, до слез зевал, мешал
председателям колхозов, кто послабее да поглупее, - сильные и умные моментально
поняли, как надо жить, чтобы краевое
начальство чрезмерно не приставало.
Рухнул Мухин, который столько лет его прикрывал, таскал за собой,
пристраивал на лучшие места - это называлось
"растил кадры", - а вместе с ним рухнула и вся жизнь Василия Ивановича
Симоненко.
Только теперь он знает, как все вернуть, да еще сторицей!.. Да еще
отомстить за смерть любимого друга!
Василий Иванович зашел в свой кабинет, бросил на стол дерматиновую
черную папку, уселся, сцепил руки замком,
выпрямился и посмотрел вдаль - во взгляде была непримиримость к врагу - и
решительно набрал номер помощницы
Якушева.
Нужно поставить в известность как можно больше людей. Селиверстовой
нельзя доверять. Селиверстова опасна.
Инна приехала домой довольно рано - она почти никогда не возвращалась с
работы раньше десяти, а тут
пожаловала в половине восьмого! Света в доме не было, и, идя по дорожке, она
вдруг перепугалась, что Катя ушла или ее...
увели.
Кто и куда мог увести губернаторскую дочь, она не знала, но нынешнее
состояние полной неизвестности
действовало ей на нервы и заставляло думать всякие глупости.
Осип тащился следом. Тонкость его натуры была такова, что он до сих пор
еще никак не простил ее утреннее
нежелание делиться с ним "переживаниями".
- Осип Савельич, - сказала Инна, поднявшись на крыльцо и сняв с плеча
сумку, - ты можешь уехать домой, а
можешь остаться, мы потом, попозже, съездим в одно место.
- В какое?
Инна вопроса не услышала - она старательно открывала дверь.
Осип отчетливо засопел.
- А когда поедем?
- Часа через полтора.
- Тогда я лучше домой. Значит, к девяти?
Инна проводила глазами знакомую спину. Мотор ласково заурчал, словно
был рад, что хозяин вернулся так быстро.
Господи, что она станет делать, если Осип замешан?! Как она станет жить
дальше?! Кому еще в жизни она сможет
доверять?!
А если не Осип? Если Ястребов Александр Петрович, у которого вместо
глаз черная дыра - ни блеска, ни чувства,
ничего живого - и который убьет, не задумываясь?! Если Юра, или Якушев, или
горничная Аделаида, переписавшая по
номерам ее белье, или Глеб, или кто там есть еще из давних, близких,
проверенных?!
"Вольво", переваливаясь, как на волнах, скрылся за голубыми елями, и
Инна наконец открыла дверь, как всегда, со
второй попытки.
В холле горел свет, с улицы его не было видно из-за плотно задернутых
штор - Инна почти никогда их не
закрывала. Джина вышла из коридорчика, ведущего в кухню, остановилась у стены и
вздрогнула хвостом.
Тоник сидел на лестнице и зевал без остановки, видно, весь день
проспал.
- Привет, - сказала Инна своим кошкам. - А где Катя?
Джина опять повела хвостом, что означало - даже если мы тебе ответим,
ты все равно ничего не поймешь!
Инна стащила туфли, быстро села в кресло, нагнулась и взяла в ладони
ледяные пальцы ног. Быстро согревающаяся
кожа сразу же отчаянно зачесалась, и Инна сильно зажмурилась, чтобы не чесать.
Нечего было утром надевать туфли!
Туфли в Сибири, на снегу, смех один!
Господи, почему у нее нет пушистых тапок с синим самопальным войлоком
внутри?! И пижамы, и книжки с
красавцем на обложке, ничего такого, что примирило бы ее с сегодняшней трудной
жизнью!..
- Катя?..
Инна заглянула в кабинет, но губернаторской дочери не было на диване.
Покрывало расправлено, одеяла сложены
очень аккуратно, одно на другое.
Господи, куда она подевалась?.. Неужели ушла?!
Тут Инна вдруг заподозрила неладное.
А если убийца решил, что пришел ее срок, открыл дверь тем же самым
ключом, что открывала мнимая горничная,
и выстрелил Кате в висок, приняв ее за Инну?! Или... или он мог убить ее как
случайного свидетеля. Он знает, что в этом
доме никого не бывает, когда хозяйка на работе, решил приготовиться, и
столкнулся с Катей, и убил ее.
Выстрелом в висок.
- Катя, где вы?!
Ладони стали мокрыми, и инстинкт самосохранения уже не просто вопил -
он визжал и катался по полу, требуя,
чтобы Инна немедленно вышла из дома, позвала охрану, позвонила Осипу!.. Впрочем,
Осипу звонить нельзя, он может
оказаться... он может оказаться убийцей, и тогда...
Способность соображать вернулась к ней моментально. Она закрыла глаза -
и открыла их, уже соображая.
Прежде всего она приказала заткнуться инстинкту самосохранения и даже
поддала ему ногой, после чего он
взвизгнул в последний раз и убрался в свой уголок мозга.
Так. Что теперь?..
Одежда! Ну, конечно же!
Катина темная длинная шуба и легкомысленные европейские ботиночки были
на месте. Значит, никуда она не
ушла. Значит, она здесь, в тишине и глубине дома. Значит, просто не слышит.
Или лежит на ковре, смятой щекой на кисельной розе, с крохотной ровной
черной дыркой в виске.
Снайпер?.. Где он? Поджидает Инну или ушел, отложив работу на завтра?
Нет. Она не станет бояться. Она не даст страху загнать себя в угол. Она
гораздо сильнее, чем думает ее противник,
уже все за нее решивший!.. - Катя!
Кажется, на втором этаже был свет, то ли в спальне, то ли в ванной, и
Инна двинулась к лестнице, зажигая лампы
везде, где только можно.
Примерно с середины лестницы она услышала отдаленный ровный шум воды в
трубах и некоторое время стояла,
прислушиваясь. Больше ни шороха, ни звука. В спальне свет не горел. - Катя!
Инна на цыпочках перешла площадку, открыла дверь в темную спальню.
Длинный и узкий желтый луч лег на пол,
пересек кисельную розу и другой длинный и тонкий луч, шедший из двери в ванную.
Шум воды стал слышнее.
В спальне никого не было, и все же она долго не могла решиться
преодолеть эти несколько шагов до двери в
ванную. Балкон с видом на зиму, на Енисей, застывший твердыми ледяными языками,
на крошечный участок с беседкой
внизу - весной и летом там жарили шашлыки - был совершенно открыт, и Инна знала,
что поймать ее движение, когда она
побежит через всю комнату к ванной, ничего не стоит.
Стекло тихо ахнет, осыплется холодными и острыми кусками, и ветер
пойдет гулять по спальне, как метлой
выметая из нее тепло, и к утру под подоконником наметет небольшой сугроб -
только Инна ничего этого не увидит, потому
что люди с дыркой в виске уже больше ничего не видят и не слышат. По крайней
мере, на этом свете.
И все-таки она решилась. И пошла, а потом побежала, и оказалось, что
это очень быстро, всего несколько шагов -
добежать до ванной, и Инна ввалилась в тепло, в яркий свет и влажный запах
шампуня и чужих духов.
Катя лежала по шею в мыльной пене.
Вид у нее был распаренный и очень живой. Просто на редкость живой.
- Катя, черт вас побери!
Губернаторская дочь подскочила, выплеснув на пол изрядный ком пены.
- Катя, почему вы не отзываетесь?!..
Вопрос был глуп. Она не слышала Инниных призывов, потому и не отвечала.
- Вода шумит, - сказала Катя. - Я не ждала вас так рано. Я была
уверена, что успею.
Этот светский тон из середины пенных развалов, это легкое удивление,
поворот головы развеселили Инну.
- Я вас потеряла, Катя. Не могла найти.
Катя вытерла мокрую щеку, сделав ее еще более мокрой.
- Я приготовила ужин. Думала, что дождусь вас, мы поужинаем и я пойду.
Я и так целый день прячусь, а мама...
опять осталась одна.
- Еще Глеб должен приехать, - сообщила Инна. - Я пойду вниз, а вы не
торопитесь. Хотите, я дам вам джинсы и
свитер?
- Что вы, Инна!.. - ужаснулась Катя. - Разве на меня налезут ваши
джинсы?!
- Я не предлагаю вам свои. У меня есть джинсы бывшего мужа. Они
совершенно чистые и новые. Он, по-моему, ни
разу их не надевал, но Аделаида Петровна все равно постирала. И свитер есть.
Английский кашемир.
Неизвестно, зачем это было добавлено, наверняка Кате наплевать на то,
из какого он кашемира и из кашемира ли
вообще, но Инне вдруг так жалко стало давать ей этот свитер, купленный для мужа
в уютном маленьком магазинчике, где
на полу лежал коричневый ковер и стояла белоснежная смешная овечка! Она так
старательно его выбирала, так радовалась,
так серьезно соображала, какой цвет больше пойдет к его глазам, а теперь этот
свитер наденет губернаторская дочь - никто,
чужой человек.
Оттого, что ей жалко стало свитер - а еще больше себя! - она решительно
распахнула дверь в "гардеробную",
вытащила джинсы и большой хрустящий бумажный пакет со славной овечьей мордой в
овале, перевязанный суровой
ниткой и запечатанный сургучом. В суровой нитке с сургучом было нечто очень
английское, консервативное, незыблемое.
Пакет был еще заклеен - она так и не успела подарить этот трижды проклятый
свитер до того, как муж сказал ей про "новую
счастливую" и про то, что она "растоптала большое светлое чувство", зато теперь
он наконец-то освободится и начнет все
заново! Инна решительно развязала нитку, подковырнула сургучную блямбу, раскрыла
хрустящие покровы и вытряхнула
свитер на постель. Он выскользнул и улегся мягкой бежевой горкой.
Чувствуя, что еще секунда - и она заревет во весь голос, с подвываниями
и всхлипами, Инна взяла обеими руками
джинсы и драгоценный свитер и, не глядя, кинула их на крышку корзины, что стояла
прямо за дверью ванной.
- Катя, это вам. Одевайтесь и приходите.
И не стала слушать, что там Катя с благодарностью запищала ей вслед.
На середине лестницы слеза все-таки капнула. Инна вытерла ее кулаком.
- Джина, Тоник, ребята, давайте ужинать! Ребята подтянулись очень
быстро. Джина слева, Тоник справа, они
моментально атаковали Иннины ноги - старательно терлись и мурлыкали. Это
означало, что они рады, что она пришла
домой, и еще больше рады тому, что сейчас будет ужин. Они знали совершенно
точно, что утром Аделаида принесла еще
целую кастрюльку рыбы.
Инна выложила рыбу в миски.
- Только потом умоетесь как следует, - рассеянно сказала она. - Я не
хочу, чтобы от моих подушек несло рыбой.
Джина дернула спиной - Инна обвинила ее облыжно. Она всегда умывалась
очень старательно, подолгу, так что ухо
выворачивалось наизнанку от ее усердия и чистоплотности. Тоник мылся кое-как:
раз-два - и готово дело.
- А вот не ходил бы Аделаидин муж на рыбалку? Как бы вы жили?
"А пришлось бы тебе ходить, - отозвалась Джина, перестала деликатно
уписывать свою порцию и посмотрела на
Инну лукаво. - А что? Мы бы с тобой рыбачили. Ты сидела бы в тулупе и валенках
на Енисее, подкреплялась сальцем,
луковицей и самогонкой из плоской фляги, а мы ждали бы улов и приговаривали:
ловись, рыбка, большая и маленькая!.."
От представленной картины Инна неожиданно захохотала и перепугала Катю,
которая мыкалась в дверях.
В светлых джинсах и "английском кашемире" она казалась неожиданно
высокой и очень молодой. Темные волосы
колечками завивались на макушке и шее, и щеки стали розовыми от горячей воды.
"Петербургская бледность" осталась
только на лбу.
- Сколько вам лет, Катя?
- Тридцать три. А что?
Инна удивилась. Она была уверена, что губернаторская дочь значительно
моложе.
- А кем вы работаете в своем Питере?
- Я... я в рекламном агентстве работаю. Придумываю слова и картинки,
для того чтобы лучше продавались зубные
щетки или колбаса.
Инне показалось, что Кате стыдно, что она занимается такой ерундовой
работой.
- Я приготовила ужин, Инна Васильевна. Не знаю, можно ли было все это
брать, но я...
- Брать можно все.
- Я сделала цыпленка табака и салат. Салат в холодильнике. Цыпленок в
плите.
Инна удивилась. Катя Мухина не производила впечатления приспособленного
к жизни человека.
Тем не менее салат оказался сказочной красоты и цыпленок очень вкусным.
- Надо Глебу оставить, - заметила Инна с сожалением. Ей хотелось доесть
- так понравился цыпленок. - Он должен
приехать.
- Вы с ним дружите, да?
- Да. Он как-то помог мне, еще в Москве. А знаю его давно. Я же в
Белоярске начинала работать, и он тоже.
Катя помолчала.
- Хорошо, когда есть друзья. А у меня никого нет.
- Как же это так получилось, что у вас никого нет?
- Не знаю. У меня Митька был, самый лучший друг. Это когда мы маленькие
были. А потом я в Питер уехала,
учиться. Знаете, с одной стороны, я была такая... очень провинциальная,
неуверенная, а с другой стороны... Папа же всегда
начальником был. Он приезжал, и мы с ним то с питерским мэром ужинали, то в
Мариинку на балет с губернатором шли,
то по телевизору нас показывали, то еще что-то... Квартиру он мне сразу купил,
машину. Кто со мной стал бы... дружить?
- Кать, - сказала Инна, - вы же не детсадовский ребенок! А говорите,
словно вам пять лет!
Катя насупилась и стала рисовать вилкой в тарелке.
- Вы тоже считаете, что я дура?
- А кто считает, что вы дура?
- Мой муж. Он говорит, что со мной нельзя иметь никаких дел, потому что
я идиотка. И никто со мной не дружит,
потому что идиотка. И никто не может меня любить, потому что...
- Вы идиотка, - закончила за нее Инна. Она вдруг стала подозревать, что
так и есть на самом деле.
Катя помолчала.
- Люди, которые находятся с нами на одном... уровне, мне совсем не
интересны, - вдруг призналась она. - Я не
катаюсь на горных лыжах, не училась в Сорбонне, не говорю по-японски и еще не
знаю и не делаю тысячу разных вещей,
которые нужно делать, чтобы тебя уважали в таких компаниях. Мне лень и скучно.
Люди, которые... не находятся с нами на
од - ном уровне, озабочены, чем бы накормить детей и на что купить ботинки, а у
меня машина за пятьдесят тысяч
долларов.
- Вы так говорите, словно вас это расстраивает.
- Да не расстраивает! Но у меня... правда никого нет. Дружила в школе с
Лилей Лазаревой. Она теперь замужем за
военным. Он пьет, бьет ее, а она от него не уходит, потому что некуда. Разве она
может со мной дружить?..
- Поместите объявление, - буркнула Инна. Подобные разговоры всегда ее
раздражали. - Одинокий крокодил
мечтает завести друга.
Катя посмотрела на нее с печальной укоризной.
- А когда муж ушел, у меня что-то стало... с головой, словно я вижу
себя сверху. Будто я не внутри, а снаружи,
понимаете?
Инна настороженно покачала головой.
- Папу когда хоронили, мне казалось, что я над кладбищем, довольно
высоко. И всех вижу - и вас, и дядю Сережу, и
маму, и Митьку. Я даже им потом сказала...
- Кому - им?
- Маме, дяде Сереже и Митьке, он еще трезвый был. Мама заплакала,
сказала что-то про наказание, а дядя Сережа
расстроился. Он вообще нас очень любит.
- А ваш брат?
- А Митька не слушал. Ему, наверное, выпить хотелось, а мама его
караулила, чтобы он хоть не сразу... понимаете?
- Понимаю.
- Она все надеялась, что мы его в Питер заберем, найдем ему там работу
и станем жить втроем...
Катя вдруг ногтями одной руки впилась в другую - сильно. Когда пальцы
разжались, Инна увидела четыре
полукруглых красных следа, она содрала кожу до крови, но справилась с собой, и
голос ее звучал достаточно спокойно.
- Я теперь осталась совсем одна. Митька ведь тоже... пропал. Этого
только мама не понимала, все надеялась, а я-то
знаю, что он пропал.
- Катя, - осторожно спросила Инна, - а когда Любовь Ивановна ушла на
встречу со мной, ваш брат где был?
- Не знаю. Он на даче остался, но он уже был... никакой, вы же видели.
- Видела.
- Ну вот. Я ждала ее, ждала, потом я дяде Сереже позвонила. Он сказал,
чтобы я не волновалась, что маме, может,
просто надо одной побыть...
- А вы ему... сказали, куда она пошла?
- Я сказала, что к Митьке в квартиру, что ей вещи надо собрать, потому
что мы все вместе уезжаем в Питер.
- А почему вы Якушеву не сказали, что Любовь Ивановна должна там
встретиться со мной?
Катя пожала плечами - этот вопрос ее нисколько не занимал.
- Мама просила никому не говорить, я и не сказала. Но дядя Сережа ни
при чем, это точно! Они с папой еще в
совпартшколе вместе учились, и маму он любит, и нас.
- Я знаю, - согласилась Инна.
- Ну вот. Он приехал еще до света и сказал, что мама умерла. От сердца.
Прямо у Митьки в квартире. И больше я
почти ничего не помню, Инна Васильевна.
Помню только, что шла по какой-то улице, по доскам, собаки лаяли, и я
думала, что это Альма. У нас собака была,
Альма. Мы с Митькой ее нашли, и он принес домой. Она у нас двенадцать лет жила,
и умерла. А мне показалось, что... Глеб
говорил - фу, Альма! Я думала, это наша.
Зазвонил мобильный телефон. Катя замолчала и уставилась в пол. Инна
взяла со стола легкую трубку.
- Инна Васильевна, это Глеб Звоницкий. Я на крыльце стою.
- Глеб, - быстро спросила Инна, - как зовут твою собаку?
- Кого?..
- Собаку твою как зовут?
Катя вдруг подняла голову и посмотрела на Инну с надеждой и страхом,
словно от ответа на этот простой вопрос
зависит вся ее дальнейшая жизнь, рассудок, все на свете.
- Мою собаку зовут Альма, - отчеканил Глеб Звоницкий на Иннином
крыльце. - А что?
- Повтори, пожалуйста, и погромче, - попросила Инна, отняла трубку от
уха и повернула ее к Кате.
- Мою собаку зовут Альма! - Проорал в телефоне Глеб. - А что такое?!
- Ничего, - сказала Инна в трубку и улыбнулась, - подожди, я тебя
сейчас впущу.
- Нет, а при чем тут моя собака?..
Инна нажала кнопку и посмотрела на Катю.
- Как видите, Альма на самом деле жива и здорова. То есть ничего вы не
придумали, все так и было.
Катя широко и радостно улыбнулась. Когда Инна вернулась вместе с
Глебом, губернаторская дочь уже не
улыбалась. Она сидела на своем стуле, судорожно выпрямив спину, в глазах у нее
был ужас, как у человека, внезапно
увидевшего на своей привычной и мирной кухне инопланетное чудовище.
- Инна Васильевна, - сказала Катя, и губы у нее сильно затряслись, -
если я ничего не придумала про Альму,
значит, я ничего не придумала про... маму. Я на самом деле видела, как ее...
убили, да? Значит, она не умерла от сердца, а...
как папа?! И... я... это... видела?! Значит, я там... была?!
Инна сварила целый кофейник кофе и налила в три одинаковые большие
кружки.
- Спасибо, - поблагодарила вежливая Катя.
- Катерина Анатольевна, - неожиданно сказал Глеб, - да не отчаивайтесь
вы так! Смешно слушать, в самом деле!
Мало ли кому чего кажется! У нас на работе говорят - когда кажется, креститься
надо!
Инна под столом пнула ногой его джинсовую ногу, призывая быть
поделикатнее. Глеб ничего не понял.
- У вас на нервной почве галлюцинации, вот и все дела. Я это сто раз
видел. Даже у здоровых мужиков бывает, а не
то что у... слабого пола!
Инна опять пнула его ногой, но майор, взявший в Глебе верх над всеми
остальными человеческими проявлениями,
никак не унимался.
- Вам бы надо сто грамм принять да и проспать до завтра, а завтра бы
встали, мы с вами потолковали бы
потихонечку, может, чего и выяснили, кто там чего видал, кто чего не видал, кто
за кем шел и куда...
- Мне нужно вернуться домой, - твердо заявила Катя. - Никто не знает,
где я. А мама там одна. Митька не в счет.
Ему ничего нельзя поручить.
- Ваша мама не одна, - спокойно объяснила Инна, - там Якушев Сергей
Ильич. Он мне сегодня говорил, что вы
куда-то подевались. Я хотела ему сказать, но не успела.
- Надо сказать, - решительно вступил майор. - А то поднимут по тревоге
спецподразделения, план "Сирена", план
"Перехват", все такое прочее, а нам лишний шум ни за каким хреном... то есть я
хотел сказать, что нам лишний шум ни к
чему. И так в крае хрен знает... то есть я хотел сказать, что обстановка
сложная.
- Ей нельзя возвращаться домой, - заявила Инна. - Никак.
- Нельзя, - согласился Глеб. - Возвращаться нельзя, а позвонить надо.
- Если мы позвоним, номер моментально определят и все станет понятно, -
сухо сказала Инна. - Мне не хотелось
бы, чтобы я...
- Никто ничего не определит. Смотря откуда звонить. Мы же не дураки,
чтобы со стационарного телефона или с
мобильного звонить! Мы откуда надо позвоним и все меры примем.
Они помолчали.
- Глеб, ты узнал что-нибудь про эту утопленницу, Машу Мурзину? -
фамилия выговорилась с трудом, как будто
Инна камни жевала.
- Да почти ничего, Инна Васильевна. Данных нет, и не проходила она
никогда ни по каким делам и документам.
Так, девчонка и девчонка. Только не двадцать лет прошло, как она... в Енисей
прыгнула. Двадцать семь. Почитай тридцать.
Ошиблась Катерина Анатольевна.
- Странно, - сказала Катя задумчиво. - Мне казалось, я уже большая
была. Помню, как папа сердился, что бабушка
нас на похороны потащила, как потом мама приехала и тоже сердилась... Неужели
мне было... сколько получается... шесть
лет?
Преступление, наказание, бог троицу любит, вспомнилось Инне.
Узнать бы, что имела в виду Любовь Ивановна, и все станет ясно. Ясно и
понятно. Можно будет продолжать жить
дальше, заниматься "праздником для народа", вернуться к привычным и знакомым
делам, приналечь на карьеру, выкинуть
Ястребова из головы и из жизни!..
Впрочем, его никогда не было в ее жизни. Не было и не будет, это уж
точно.
- Да, - вдруг сказал Глеб, словно вспомнив, - у нее сын был. Она
утопилась, а сына в приют отдали.
Стоп, велела себе Инна. Только не волнуйся.
- А... куда он потом делся?
- Не знаю. Больше никаких бумаг нет. Она его в роддоме оставила, пошла
и утопилась, ну, его и определили в
приют.
- Но он жив?
- Я не знаю. - Глеб, казалось, был удивлен, что Инна так встревожилась.
- Говорю же, о нем больше никаких
сведений.
У Маши Мурзиной был сын. Не нужно быть вели
...Закладка в соц.сетях
